Текст книги "Канцлер-дракон. Её тёмный защитник (СИ)"

Автор книги: Рина Мадьяр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Глава 9

Я не замедляю шаг. Тенью скольжу мимо и поднимаюсь по лестнице наверх.

В каморке темно и холодно. Снимаю платок и тёмные волосы, пахнущие дымом и щёлоком рассыпаются водопадом по моим плечам. А ведь этот цвет гораздо больше похож на тот, какой был у меня в прежнем мире. Был у Марины, а не Мистреи. Я падаю на койку, не раздеваясь. Всё тело кричит от усталости. Руки, ноги, спина словно одно сплошное больное место.

Закрываю глаза. Сегодня я перемыла кучу тарелок, выстирала три корзины белья и вытащила около двадцати вёдер воды. И меня не узнали.

Это была хорошая работа.

Засыпая, я думаю не о боли. Я думаю о том, что слышала. «Южные провинции».

Но боль живая, пульсирующая в мышцах рук, в растянутых связках спины, в подушечках пальцев, обожженных кипятком. Но хуже всего кажется мне глухое, знакомое жжение в груди. Оно возвращается, подкрадывается с каждым глубоким вдохом, напоминает о легких, которые только начали заживать и теперь снова рвутся от натуги.

Я ворочаюсь, пытаясь найти положение, в котором не больно. Его нет. Вспоминаю прачечную, пар, сдавливающий горло. Вспоминаю насмешки девушек, тяжесть корзин, ледяную воду. Лин терпит. Лин молчит. Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и коричневой краски, Марина хочет закричать.

Дверь открывается бесшумно.

Я не слышу шагов, только чувствую, как воздух в крошечной комнате сдвигается, становится плотнее, наполняется знакомым холодом и едва уловимым запахом снега на шерсти. Я не открываю глаза. Притворяюсь спящей. Дышу ровно, сквозь спазм в груди.

Он стоит рядом и даже не глядя, я знаю, что это Канцлер.

Потом его пальцы осторожно касаются моего запястья. Я вздрагиваю, не в силах больше притворяться. Открываю глаза. В темноте я различаю лишь его очертания, высокую тень, склонившуюся над моей койкой. Его лицо в полумраке просто бледное пятно, но я чувствую на себе тяжесть взгляда.

– Дышишь с трудом, – говорит он тихо. – Глупо надрываться в первый же день.

Я хочу ответить, что выбора у меня не было, но из горла вырывается лишь хрип. Я снова начинаю кашлять, судорожно, тело сжимается от боли, кашель рвет грудь изнутри.

Канцлер не убирает руку, всё также держит мое запястье, его большой палец лежит на пульсе. Другой рукой что-то ищет и потом я слышу легкий стук глины о дерево.

– Сядь, – приказывает мужчина строго.

С трудом отталкиваюсь от матраса. Он помогает, подкладывает руку под спину. Его прикосновение обжигает даже через ткань рубахи. В темноте он протягивает мне маленький глиняный бутылек, круглый, шершавый на ощупь.

– Пей. По одному маленькому глотку утром и вечером. Не пропускай. Она безопасны, на травах. Поможет от кашля и боли в груди.

Небольшая бутылочка теплая, будто только что из печи. Откупориваю восковую пробку. Запах бьет в нос и я различаю что-то мятное, что-то древесное и сладковатое.

Делаю маленький глоток. Настойка обжигает язык, затем разливается теплой волной по горлу, спускается в грудь. Отдалённо напоминает сироп из солодки от кашля, но это другое, слишком стремительно. Почти сразу жгучая боль там притупляется, превращается в глухое, терпимое нытье. Дышать становится легче. Я делаю глубокий, пробный вдох. Воздух идет глубже, не упираясь в тот самый привычный затор под ребрами.

Я смотрю на него в темноте. Хочу спросить зачем. Зачем все это. Прятать, лечить, рисковать. Но слова застревают где-то между мыслью и горлом. Может, потому что я Лин. А Лин немая.

Он смотрит на мои руки, лежащие на одеяле.

– Завтра будет легче, – говорит он, отступая на шаг и его фигура растворяется в темноте у двери.

– Спи, Лин.

Дверь закрывается так же бесшумно, как и открылась. Я сижу, сжимая в ладонях маленький глиняный бутылек. Тепло от него проникает в кожу, смешивается с остаточным теплом настойки внутри. Боль отступает, уступая место тяжелой, почти одурманивающей усталости. Я прячу лекарство под тонкий матрас, ложусь. Запах полыни и его присутствия еще висит в воздухе.

Засыпаю, так и не поняв, было ли это наяву.

Утро начинается со странной тишины. Я открываю глаза, ожидая увидеть над собой хмурое лицо Аграньи. Но в дверном проеме стоит Кия. Та самая, что вчера сунула мне самую тяжелую корзину. В ее руках – деревянная миска с парой вареных яиц, ломтем свежего хлеба с маслом и кружка парного молока и вижу странный осторожный взгляд девушки, словно она ждала, пока я проснусь сама.

– Доброе утро, – тихо говорит она и ставит миску на табурет. – Агранья говорит, сегодня ты помогаешь на кухне. С овощами. Белье сегодня сменные девочки постирают.

Я молча киваю, не веря своим ушам. Кия задерживается на секунду, ее взгляд скользит по моим спрятанным под платком волосам, по лицу.

– Если… если что-то заболит, скажи, – бормочет она и быстро уходит, словно боится, что ее укорят за эти слова.

Поднимаюсь. Тело ноет, но уже не так, как вчера, дышится мягко и ровно. Осторожно делаю глоток из глиняного бутылька. Горькая волна смывает остатки сна. Завтракаю и отправляюсь на кухню.

Агранья, хмурая, как всегда, тычет в сторону угла, где на столе лежит мешок с картофелем и луком.

– Чисти. Аккуратно. Чтобы отходов меньше.

Это все. Ни окрика, ни язвительного замечания. Она разворачивается и уходит, что-то бурча себе под нос, а я сажусь на низкую скамью, беру в руки нож. Он острый, хорошо отточенный. Работа монотонная, медитативная. Я чищу картофель, срезая тонкую кожуру. Никто не подходит, не толкает, не бросает мне под ноги дополнительную работу. Девушки, моющие пол в другом конце кухни, перешептываются, поглядывая в мою сторону, но ничего не предпринимают.

В обед мне вместе со всеми дают большую порцию тушеной баранины с ячменной кашей. И даже место за столом – не в углу, а рядом с другими кухонными девушками. Они едят, не глядя на меня, но и не отодвигаются.

И тогда я вспоминаю его слова в темноте. «Завтра будет легче». Выходит, он не имел в виду только боль в груди?

Глава 10

После обеда меня отправляют не в прачечную, а в кладовую перебирать и сортировать запасы сушеных яблок и грибов. Работа чистая, спокойная. Я сижу одна в прохладном полумраке, вдыхаю запах специй и сушеных трав. Мои пальцы, вчера красные и пульсирующие, сегодня лишь слегка побаливают. Я смотрю на них, перебирая сморщенные дольки яблок, и думаю о маленьком глиняном бутыльке, спрятанном в моей каморке. О его ночном визите, быстром и безмолвном, как визит призрака.

Он что-то сказал. Или сделал. Невидимая рука коснулась механизма жизни в этом поместье, и шестеренки, давившие на меня, со скрипом провернулись иначе.

Мысли крутятся вокруг этого. Вокруг него. Его ночного визита, который мог бы и присниться, если бы не бутылек в моих руках и не новый шерстяной камзол, висящий сейчас на перекладине в каморке. Он не просто приказал. Он перенастроил что-то в самом воздухе поместья. Агранья больше не смотрит на меня с открытой злобой, Кия и другие девушки избегают встреч взглядом, но и не толкают. Я стала невидимой в новом смысле – меня не замечают, но и не трогают. Как мебель. Как часть интерьера.

Я заканчиваю с яблоками, принимаюсь за грибы. Они хрупкие, крошатся в пальцах. Нужна осторожность. Я погружена в это простое действие, когда слышу шаги за дверью кладовки. Тяжелые, уверенные, не женские. Не слуги. Я замираю, кулак сжимает горсть сушеных лисичек.

Дверь открывается. В проеме – незнакомый стражник в алом плаще. Молодой, с жестким, обветренным лицом и оценивающим взглядом. Он окидывает меня взглядом – скучным, без интереса. Видит немую служанку в темном платье, с головой, туго повязанной платком, за столом с грибами.

– Ты, – бросает он. – Кухня. Тащи два мешка муки из подвала. Быстро.

Он даже не ждет кивка. Разворачивается и уходит, его шаги гулко отдаются в каменном коридоре. Приказ ясен. Это проверка? Или просто удобно – рядом оказалась первая же служанка.

Я медленно разжимаю пальцы, отряхиваю их от крошек грибов. Поднимаюсь. Ноги немного одеревенели от долгого сидения. Выхожу в коридор, иду к узкой, крутой лестнице, ведущей в подвал. Туда, где Лира красила мне волосы.

Подвал холодный, сырой. Воздух пахнет землей, влажным камнем и съестными припасами. Ряды полок, бочки, мешки. Я нахожу мешки с мукой. Они тяжеленные, тело Мистреи, даже ослабленное, странным образом восприняло все эти дни тяжелой работы. В нем появилась какая-то упругая, жилистая выносливость, которой не было у принцессы. Яростная воля к выживанию переплавила слабость во что-то другое.

Я наклоняюсь, обхватываю первый мешок. Спина тут же протестует острым уколом. Я стискиваю зубы, перекидываю мешок через плечо. Он давит, заставляя согнуться. Делаю шаг, потом другой. Лестница. Это самое страшное. Я цепляюсь свободной рукой за скользкие каменные стены, поднимаюсь, чувствуя, как дрожат мышцы ног. Один неверный шаг – и кубарем вниз вместе с этой тяжестью.

Я делаю это. Оставляю мешок у выхода из подвала, у кухонной двери, и возвращаюсь за вторым. Второй дается еще тяжелее. Пот вышибает из-под платка, я тяжело дышу, но в груди, к моему удивлению, нет того старого, рвущего спазма. Только здоровое, физическое напряжение.

Тащу второй мешок. Когда ставлю его рядом с первым, из кухни выходит тот же стражник. Он смотрит на мешки, потом на меня. Его взгляд задерживается на моих руках, впившихся в грубый холст, на моей согнутой спине.

– Быстро, – бросает он, и в его голосе слышится легкое удивление. – Для немой и тощей – шустрая.

Он хлопает по мешку, словно проверяя его наполненность, и уходит обратно на кухню, где слышны голоса его товарищей и запах жареного мяса.

Я стою, отдышиваюсь, вытираю лоб тыльной стороной ладони. Унижение жжет изнутри, но оно приглушенное, далекое. Это унижение Лин. Марину внутри злит другое – его взгляд, оценивающий, как скотину. И та легкость, с которой он распоряжается чужим существом.

Я возвращаюсь в кладовку. Осталось немного. Я заканчиваю с грибами, завязываю мешки. Тишина снова обволакивает меня.

Вечером, после ужина, меня не оставляют мыть горы посуды. Кия молча показывает жестом, что я свободна. Я киваю и выхожу во внутренний двор, чтобы дойти до своей каморки через службы.

Двор погружен в синие сумерки. Небо над зубчатыми стенами поместья цвета мокрого свинца. В воздухе пахнет снегом, который вот-вот пойдет. Я иду быстро, головы не поднимаю, но краем глаза замечаю группу алых плащей у колодца. Они что-то пьют из фляг, громко спорят. Я стараюсь обойти их широкой дугой.

И почти получается.

Один из них, тот самый молодой, что посылал меня за мукой, резко отворачивается от товарищей, делая широкий жест рукой. Он не видит меня, идущей в сумерках в темном платье. Я не успеваю отпрыгнуть. Его локоть со всей силой приходится мне в плечо.

Удар швыряет меня в сторону. Я теряю равновесие, падаю на колени на замёрзшую, жесткую землю. Боль вспыхивает в плече, резкая и яркая. Из горла вырывается невольный, придушенный хриплый выдох.

Все замирает.

Я поднимаю голову. Молодой стражник обернулся. На его лице сначала написано раздражение – кто помешал? Потом оно сменяется брезгливым любопытством. Его товарищи замолкают, смотрят.

– О, – растягивает он. – Прости, девка. Не заметил.

Его взгляд скользит по мне, по моему платку, задерживается на лице. – Вставай, – говорит он, не двигаясь с места, чтобы помочь.

Я пытаюсь встать. Колено ноет, плечо горит. Я отталкиваюсь рукой от земли, делаю усилие. И в этот момент ветер, резкий и порывистый, срывает с моей головы платок.

Он соскальзывает, разворачивается в воздухе тёмным крылом и падает в грязь у ног стражника.

Тишина становится абсолютной.

Мои волосы, тяжёлые, тёмно-каштановые от краски, но все еще сохранившие на концах, у самых корней, слабый, предательский медный отблеск, выпадают из небрежного узла и падают каскадом на плечи, на спину.

Я замираю, рука инстинктивно тянется к голове, но останавливается на полпути. Поздно.

Молодой стражник смотрит. Смотрит пристально. Его скука улетучивается. Его глаза, узкие и острые, как у ястреба, медленно ползут от моих волос к лицу. Он изучает черты, которые платок и грязь делали невзрачными. Слишком прямой нос. Слишком высокие скулы. Слишком большой, для служанки, разрез зеленых глаз.

– Странные у тебя волосы, – говорит он тихо. Голос стал мягким, опасным. – У самой головы огненные. Такие только у одной породы людей бывают. У дворянской сволочи Анрих.

Его товарищи переглядываются. Один делает шаг вперед.

– Брось, Гарн. Хватит хватать всех, кого попало. У нее лицо простое.

– Лицо? – Гарн не отводит от меня взгляда. Он наклоняется, поднимает мой грязный платок. Вертит его в пальцах. – А глаза не простые. И смотрит она не как служанка. Смотрит как будто я грязь у неё под ногами.

Он бросает платок мне в лицо. Ткань шлепается по щеке и падает.

– Встань, – повторяет он, но теперь в его голосе приказ. – Иди сюда. Поближе. Хочу рассмотреть.

Глава 11

Стражник протягивает руку, чтобы схватить меня за подбородок, принудительно поднять лицо к свету из окон зала.

Его пальцы почти касаются моей кожи.

– Что здесь происходит?

Голос режет вечерний воздух, будто острое лезвие. Низкий, ровный, без повышения тона. Но в нем такая концентрация ледяной власти, что Гарн вздрагивает и резко отдергивает руку, как обжегшись.

Все оборачиваются.

Канцлер стоит в десяти шагах от нас. Он вышел из темного проема служебной двери, будто материализовался из самой тени. На нем нет плаща, только темный камзол, и в сумерках он кажется просто еще одной частью ночи. Но его присутствие заполняет собой весь двор.

Гарн выпрямляется, пытаясь придать себе вид.

– Ваше превосходительство. Ничего. Служанка упала. Помогаем.

– Я вижу, как вы помогаете, – говорит Дэйнар.

Канцлер подходит, не обращая внимания на других стражников, и его взгляд, холодный, как лед в колодце, останавливается на мне, на моих распущенных волосах, на грязном платке у ног. Потом медленно переводится на Гарна.

– Капитан Варрад учит вас ронять беззащитных женщин и топтать их вещи?

– Нет, ваше превосходительство! – Гарн бледнеет. – Это случайность… ветер…

– Ветер, – повторяет Дэйнар, и в этом слове звучит бездонное презрение. – Странный ветер. Он срывает платки и заставляет людей пялиться на моих служанок, вместо того чтобы нести караул. Или, может быть, дело не в ветре?

Он не повышает голос, но другие стражники замирают, опустив глаза. Гарн стоит, губы плотно сжаты, на висках выступает пот.

Дэйнар наклоняется и поднимает мой платок, но не смотрит на него, а смотрит на Гарна.

– Тебе нравятся ее волосы, солдат?

Гарн молчит, глотая воздух.

– Я спросил.

– Нет… то есть… они странные…

– Странные, – Дэйнар кивает, как будто получил ожидаемый ответ, а затем поворачивается ко мне и тогда мы встречаемся взглядами. В этих серо-голубых глазах я не читаю ничего. – Лин. Волосы.

Я не понимаю сначала. Потом доходит. Он приказывает мне убрать волосы. Я молча, дрожащими руками, собираю тяжелые пряди, снова пытаюсь скрутить их в узел. Пальцы не слушаются.

– Лира! – его голос разрезает тишину.

Служанка, будто ждавшая в темноте, появляется из той же служебной двери. Она подходит ко мне и быстрыми, уверенными движениями она собирает мои волосы, закручивает их в тугой, некрасивый пучок и набрасывает на голову свежий, темный платок из складок своего фартука, завязывая его плотно, намертво. Ее пальцы холодные и твердые.

– Волосы тускнеют от работы и плохой воды, – говорит Дэйнар, обращаясь уже не к Гарну, а ко всем стражникам с налётом скуки, словно детям нужно объяснять, почему небо голубое. – У половины служанок в прачечной волосы странного оттенка. Это не повод забывать о дисциплине и приставаний к персоналу. Капитан Варрад будет недоволен.

Он произносит имя капитана так, будто это приговор. Гарн окончательно теряет остатки уверенности.

– Ваше превосходительство, я не…

– Молчать, – отрезает Дэйнар. Он еще раз смотрит на меня. – Иди. Завтра будешь помогать в пекарне, тесто замешивать. Тебе хватит сил?

Я киваю, не в силах вымолвить слово. Мое горло сжато.

– Тогда иди. Отдыхай, – обращается ко мне с тоном хозяина, отдающего распоряжение глуповатой служанке. Унизительный, но в то же время спасительный.

Я поворачиваюсь и иду. Не бегу. Иду медленно, ровно, чувствуя на спине жгучую смесь взглядов.

Вхожу в темный проход, поднимаюсь по лестнице. Только когда дверь каморки закрывается за мной, я позволяю телу дрогнуть. Я прислоняюсь спиной к холодной двери и сползаю на пол. Дрожь бьет меня, как в лихорадке. Плечо ноет. Колено горит.

В темноте я сижу и смотрю в одну точку. Он вмешался. Он снова все повернул. Он объяснил цвет волос, унизил стражника, вернул мне роль Лин. Он был рядом. Он видел. Как долго он наблюдал из темноты, прежде чем сделать шаг?

Я подползаю к койке, нащупываю под матрасом шершавый глиняный бутылек и прижимаю его ко лбу. Прохлада глины немного успокаивает пульсацию в висках.

Он играет в какую-то опасную, многоходовую игру. И я сейчас центральная фигура на его доске. Пешка, которую он защищает не из жалости, а потому что она нужна для какого-то будущего хода. Возможно, того самого, когда пешка должна превратиться в королеву.

За дверью слышатся тяжелые, но быстрые шаги, потом приглушенные голоса и так же быстро удаляются.

Во дворе воцаряется мертвая тишина. Даже стражники не смеют теперь громко говорить.

Я выпиваю глоток горькой настойки. Тепло растекается, но на этот раз оно не снимает внутреннюю дрожь. Я меняюсь. Марина, запертая в теле принцессы, учится жить в коже служанки. А Лин, немая и незаметная, теперь знает вкус настоящей опасности и странную, леденящую безопасность руки, которая ее от этой опасности отвела.

Я закутываюсь в новое, шерстяное платье, которое он прислал. Оно пахнет чистотой и чем-то чуть горьковатым, как полынь. Как его магия. Я ловлю себя на мысли, что прижимаю ткань к лицу, вдыхая этот запах.

Это плохой знак. Очень плохой знак.

Но сейчас, в темноте, дрожа от вернувшегося страха, я не могу заставить себя отпустить эту тень безопасности. Завтра я снова буду служанкой. Завтра алые плащи все еще будут здесь. Завтра игра продолжится.

А сейчас я просто могу позволить себе быть слабой.

Глава 12

Дней пять, а может шесть, проходит в странном, зыбком равновесии. Поместье затихло, но не успокоилось. Напряжение висит в воздухе, как запах грозы перед самым ливнем. Алые плащи патрулируют двор, но теперь их движения чёткие, лишённые прежней разболтанности. Они не слоняются, не пьют у колодца. Они охотятся. И все это время я чувствую на себе незримый, тяжёлый взгляд Варрада, даже не видя его.

Моя жизнь теперь проходит в пекарне. Тёплое, дрожжевое царство, где боль в груди отступает под запахом свежего хлеба. Месить тесто тяжело, монотонно, но это не та каторжная работа, что выжимает все соки. Это труд, после которого чувствуешь усталость, а не опустошение. Кия иногда забегает, помогает раскатывать, её пальцы ловкие и быстрые. Она не говорит ни слова, но её присутствие больше не враждебно. Осторожное. Как будто она приставлена наблюдать.

Я сплю глубоко, почти без снов. Каждое утро и вечер уже привычный глоток горьковатой настойки. Каждое утро тот же, теперь уже привычный, ритуал: тугой узел волос, свежий тёмный платок, намертво завязанный под подбородком.

И всё равно, когда дверь в пекарню распахивается не для того, чтобы внести мешок муки, я вздрагиваю всем телом, и ком теста выскальзывает из рук.

В проёме стоит Капитан Варрад. Я видела его лишь издалека, с верхнего окна, силуэт на коне. Вблизи он нереален. Это не просто красивый мужчина. Высокий, даже как будто выше Дэйнара, с плечами, которые, кажется, не поместятся в дверной проем. Но это не грубая мощь стражника Гарна. Каждая линия его тела говорит о силе, доведённой до изящного совершенства. Доспехи не алые, как у его людей, а темно-стальные, с тончайшей золотой насечкой, повторяющей крылатые молнии – герб императора. Лицо заставляет забыть, как дышать. Резкое, скульптурное, с высокими скулами, прямым носом и губами, изогнутыми в лёгкой, постоянной полуулыбке, в которой нет ни капли тепла. Волосы цвета павшего осеннего листа, коротко остриженные, кроме одной тонкой, искусно заплетённой пряди у виска, а глаза цвета старого льда, прозрачные и всевидящие.

Он заполняет собой пространство и до меня доносится запах дорогой кожи, холодного металла и чего-то острого, пряного, чужого.

В пекарне воцаряется гробовая тишина. Пекарь, суетливый толстяк дядюшка Борк, замирает с лопатой в руке. Кия, бледнея, отступает к стене, уткнувшись взглядом в пол.

Взгляд Варрада медленно, неспешно скользит по помещению, по полкам, по печи, по нам. Он останавливается на мне. Не на моём лице, а на моих руках, погружённых в тесто. На секунду. Потом переходит к Борку.

– Хлеб для отряда. К завтрашнему утру. Двойная норма, – говорит он.

И голос у него бархатный, низкий. В нём звучит уверенность скалы, о которую разобьются волны.

– Б-будет сделано, господин капитан, – бормочет Борк, чуть не роняя лопатку.

Варрад кивает, один раз и его полуулыбка не меняется. Он поворачивается, чтобы уйти, и тут его ледяной взгляд снова цепляет меня. На сей раз дольше. Он рассматривает меня, как рассматривают необычный экспонат.

– Ты. Новая? – спрашивает он.

Я киваю, опустив глаза, стараясь вжать голову в плечи, стать меньше, незаметнее. Лин. Лин немая.

– Подними голову, – Звучит командная интонация, не терпящая возражений и я медленно подчиняюсь. Встречаю его ледяные глаза. Внутри всё сжимается в ледяной ком.

Он делает шаг ко мне и его сапоги, отполированные до зеркального блеска, тихо ступают по каменному полу. Мужчина останавливается так близко, что чувствуется тепло, исходящее от его доспехов, и тот острый, чужой запах.

– Странный цвет кожи для северной служанки, – тихо замечает он. Его палец в тонкой кожаной перчатке указывает на мою руку, торчащую из рукава. Кожа, которую Лира окрасила в бледно-коричневый оттенок, на сгибе локтя уже слезла, обнажив фарфоровую белизну, данную Мистрее от рождения. Я сама не заметила.

Паника, острая и слепая, бьёт под рёбра. Я машинально пытаюсь прикрыть пятно рукавом.

– И глаза… – продолжает он, наклоняясь чуть ниже. Его лицо теперь прямо перед моим. Я вижу мельчайшие золотые искорки в его ледяных глазах. – Зелёные. Как изумруды, замутнённые страхом. Не глаза простолюдинки.

Дядюшка Борк что-то мычит, пытаясь заступиться. Варрад даже не смотрит в его сторону. Он выпрямляется, и в его полуулыбке появляется оттенок холодного удовольствия. Он достает из складок плаща небольшой предмет. Он держит его в ладони, прикрывая от посторонних взглядов, но я вижу.

Это круглый медальон из тусклой, тёмной бронзы, размером с крупную монету. На его поверхности выгравирован сложный, переплетающийся узор. Он выглядит древним и безжизненным.

– Знаешь, что это? – спрашивает он, и его бархатный голос звучит почти ласково. – Артефакт эпохи Раскола. Очень редкий. Он ничего не делает с обычными людьми. Но с теми, в чьих жилах течёт магия благородных родов… Он реагирует. Особенно остро на кровь правящей семьи. Любой правящей семьи. Даже низложенной.