Текст книги "Канцлер-дракон. Её тёмный защитник (СИ)"

Автор книги: Рина Мадьяр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Глава 5

Утро начинается с тишины, которую нарушает потрескивание дров в камине. Я лежу, слушая это мерное потрескивание и пытаясь унять дрожь в руках. Сегодня должен прийти лекарь. Сегодня будет больно.

Когда дверь открывается, я ожидаю увидеть сурового старца с ларецом и служанку. Но первой в комнату входит тень. Высокая, широкая в плечах, заслоняющая свет из коридора. Канцлер.

Он без официального камзола, в простой темной рубашке с расстегнутым воротом и мягких, поношенных кожаных штанах. Канцлер выглядит так, будто только что покинул личные покои. За ним, почтительно отступив на шаг, стоит пожилой мужчина с седой бородой и суровым лицом, похоже тот самый лекарь. А следом вплывает старшая служанка с её вечно поджатыми губами. В её глазах я читаю не просто недоумение, а почти неодобрение.

Канцлер ничего не объясняет. Он подходит к кровати, и его взгляд, тяжелый и бездонный, падает на меня.

– Лекарь будет работать. Я помогу, – говорит он без предисловий.

Лекарь лишь молча кивает и начинает раскладывать свой ларец. Оттуда он достает матовые темные плитки и пузырек с маслом, горький запах которого мгновенно разносится по комнате.

– Процедура болезненна, – лекарь обращается ко мне, но его тон звучит слишком безразлично. – Магия будет гореть внутри. Вам нужно лежать неподвижно и дышать, как бы ни хотелось сжаться. Любое резкое движение может направить энергию не туда.

Я киваю, с трудом сглатывая ком страха в горле. Ложусь, сжимая простыни до побеления костяшек. Я зажмуриваюсь, готовясь к аду.

Чувствую, как лекарь наносит на кожу моей груди, чуть выше сердца и ниже ключиц масло. Оно холодное и липкое. Затем слышу тихое, монотонное бормотание заклинания. Воздух над грудной клеткой начинает звенеть, нагреваться.

И тогда он касается меня.

Канцлер садится на край кровати позади меня, так что моя спина почти касается его бедра. Его руки, большие и сильные, обхватывают мои бока, чуть ниже груди. Ладони ложатся на ребра с двух сторон, пальцы слегка расставлены. Его прикосновение обжигающе теплое.

Сначала думаю, что это просто тепло его тела. Но нет. Оно нарастает. Исходит изнутри него, через кожу ладоней, и проникает в меня. Это не пламя, которое жжет и уничтожает. Это глубокая, первозданная теплота, идущая из самого центра. Теплота жизненной силы. У меня нет названия для этого, но инстинктивно понимаю, что это что-то личное, требующее огромных затрат.

Это тепло вливается в меня, растекаясь по грудной клетке, обволакивая легкие извне. Оно не заглушает ожидание боли. Оно создает барьер, опору. Позволяет собраться.

– Дыши, – его голос звучит прямо у моего затылка, низкий и спокойный. – Я здесь.

И в этот миг лекарь активирует свою магию.

В груди взрывается солнце. Белое, слепящее, испепеляющее изнутри. Я вздрагиваю всем телом, оно пытается скрутиться, но его руки крепко держат меня за ребра, не давая сжаться. Боль всепоглощающая. Легкие кричат, отказываясь дышать этим внутренним огнем.

Но его тепло течет в меня могучим, неостановимым потоком через его ладони. Оно не борется с огнем лекаря. Оно становится для легких опорой, внешним каркасом, щитом. Пока внутри бушует пожар, это странное, живое тепло снаружи напоминает, что структура цела. Ты выдержишь.

– Сквозь боль, – его голос гудит у моего уха. Я открываю глаза, залитые слезами, но вижу только простыни. Чувствую, как его тело напряжено за моей спиной, как его дыхание стало глубже. Удерживать этот поток стоит ему огромных усилий. – Вдох. Выдох. По моим рукам. Чувствуй.

Я хриплю, пытаясь послушаться. Его ладони чуть сжимают мои бока в такт команде, буквально механически помогая расширить грудную клетку. Жар внутри бурится, сверлит, выжигает. Каждый вдох словно это глоток расплавленного металла. Но его тепло снаружи похоже на прочную, нагретую стену, в которую можно упереться. На единственную надежду в этом аду.

Одна его рука чуть смещается выше, на спину, между лопаток. Новый, более мощный импульс тепла проникает в меня, поддерживая позвоночник, заставляя держать спину прямо, несмотря на желание свернуться.

– Так, – шепчет он, и в этом слове слышится напряженная концентрация. – Держись. Почти.

Я держусь. Потому что он держит меня. Его пальцы впиваются в мой бок чуть сильнее уверенно. Твердо.

Процедура длится вечность. Существует только чередование из волны испепеляющего жара и ответной, смиряющей волны его животворного тепла, льющегося через его руки. Его дыхание, ровное, но тяжелое, слышится рядом с моим ухом. Запах его кожи смешивается с запахом полыни и гари.

И наконец, жар начинает стихать. Остается глухая, ноющая боль, похожая на боль после тяжелого ожога, и невероятная пустота, но также и легкость. Я делаю глубокий, насколько могу, вдох. Воздух, холодный и чистый, входит в легкие, не натыкаясь на привычный, укол под ребром. Я кашляю, хрипло, но без той удушающей, гнилостной хрипоты.

Дэйнар убирает руки. Мгновенно становится холодно и пусто там, где были его ладони. Я слышу, как он тяжело вздыхает за моей спиной. Его тело отодвигается от кровати.

Я переворачиваюсь на спину, открываю глаза. Он стоит теперь рядом, опустив голову, его плечи тяжело вздымаются. Он выглядит изможденным, бледным. Удерживать этот поток, эту магию жизненной силы, явно стоило ему больше, чем просто физических сил.

Лекарь молча убирает инструменты, его профессиональное безразличие слегка треснуло, и в его взгляде на канцлера мелькает что-то вроде уважения.

– Первый и самый тяжелый сеанс завершен, – говорит лекарь. – Дыхательные пути значительно очищены. Два следующих будут легче.

Канцлер лишь кивает, не глядя на него. Он поднимает на меня глаза и его взгляд мутный от усталости, но в глубине тлеет слабый отсвет того самого тепла, что он мне отдал.

Служанка молча подает мне питье. Мои руки дрожат так, что она помогает держать кубок. Я пью, не отрываясь от него взглядом.

Канцлер покачивается едва заметно и опирается рукой о спинку кровати.

– Отдыхай, – говорит он хрипло. – Завтра будешь чувствовать себя иначе.

Он поворачивается и выходит, не оглядываясь, шагая чуть тяжелее обычного.

Я остаюсь лежать, прижимая руки к бокам, где еще чувствуется жар отпечатков его ладоней. В груди горит по-новому странным, тревожным, живым теплом, которое он оставил в самых ребрах.

Лекарь и служанка уходят. В комнате пахнет полынью и едва уловимым, теплым запахом камня, нагретого солнцем. Я закрываю глаза. Боль отступает, уступая место новому чувству. Страха почти не осталось. Есть слабость. А ещё есть благодарность, глубокая и тихая. И есть щемящее понимание, что в этой битве с моей болезнью что-то переломилось не только в легких. Что-то переломилось между нами.

Он показал свою уязвимость. Он потратил свои силы на меня. И в этом молчаливом, тяжелом даре больше силы и больше опасной близости, чем во всех его угрозах и играх. Его руки на моих ребрах вписаны в меня, как шрам или талисман. И я не знаю, что страшнее.

Глава 6

Три дня я учусь заново дышать. Сначала осторожно, как будто пробуя хрупкий лед на прочность. Потом глубже, жадно, до головокружения. Воздух больше не рвется где-то посередине, не застревает, вызывая знакомый спазм. Он вливается полной, глубокой волной, до самого дна легких, холодный и чистый. Каждое утро я просыпаюсь и первым делом делаю этот тестовый вдох, почти не веря своему телу.

Силы возвращаются постепенно, словно прилив. Я уже не просто бреду от кровати к окну. Я делаю круги по комнате – пять, десять, пятнадцать. Мышцы на ногах тоже постепенно обретают упругость после чрезмерной для Мистреи нагрузки.

Потом я начинаю делать простейшие упражнения из своего прошлого мира: приседания, наклоны, растяжку. Все медленно, осторожно, прислушиваясь к телу, но я делаю. Лира, приносящая еду, замечает это. Она ничего не говорит, но однажды приносит не бульон, а тарелку с тушеным мясом и овощами. И тёмный, плотный хлеб, а это значит, что она постоянно контролирует моё состояние и самочувствие. И кто-то раздаёт ей указания по этому поводу.

Но самое большое изменение в тишине, что поселилась внутри после его ухода. Она тёплая, живая. Как будто частица того драконьего тепла, что он вложил в меня своими руками, осталась где-то за грудиной. Это воспоминание о прикосновении словно согревает меня изнутри.

Канцлер Эшрад больше не приходит. Но я чувствую его присутствие в поместье. Как незримый стержень. Иногда мне кажется, что я различаю его шаги где-то далеко, в другом крыле. Или слышу приглушённый гул его голоса, когда ветер доносит звуки со двора.

Я не ищу встречи. Но я знаю, что он здесь и в этом знании есть странное, тревожное спокойствие. Я начинаю понимать распорядок поместья по звукам, когда идёт утреннее пробуждение, смена караула, обеденный звон. Я словно и сама живу в том же ритме, словно и все в этом огромном северном поместье, даже несмотря на то, что постоянно нахожусь в комнате.

Всё это рушится на четвёртый день, ближе к вечеру.

Сначала просто обрывается привычная звуковая ткань дня. Стихают обычные голоса. Потом слышится отдалённый, но чёткий лязг подъёмного механизма ворот, а это тяжёлый и нечастый звук. И следом звучит ржание коней.

Я подбегаю к окну, на ходу накидывая на плечи шаль. Во дворе – всё тот же строй синих плащей. Но перед ними, лицом к воротам, застыл он. Канцлер. Даже отсюда видно, как изменилась его поза: не просто прямая, а жёсткая, как клинок, готовый выйти из ножен. Он в парадном мундире цвета грозовой тучи.

В распахнутые ворота въезжают всадники. Алые плащи. Золочение на доспехах. Имперская гвардия. Их предводитель насколько я могу различить мужчина с лицом хищной птицы под открытым шлемом, он даже не спешивается. Он говорит сверху вниз, его рука с перчаткой режет воздух отрывистым жестом. Требует.

Канцлер слушает, не двигаясь. Потом, не повышая голоса, отдаёт какое-то распоряжение. Его люди, чёткие и быстрые, начинают строиться в ином порядке. Алые плащи наконец спешиваются. Их проводят в главный зал. Ворота с грохотом закрываются.

Тишина, которая наступает после, гуще и страшнее любого шума.

Я отхожу от окна, прижимаюсь спиной к холодному камню. Дышу. Глубоко.

Дверь открывается тихо, но быстро и на пороге появляется Лира, во взгляде которой чувствуется непривычная паника, губы сжаты в плотную ниточку.

– Переодеться, – выдыхает она, и это даже не слово, а хриплый выдох. – Сейчас. Прямо сейчас.

Она не ждет. Она уже у комода лихорадочно роется в содержимом.

Она вытаскивает серое платье прислуги и швыряет его на кровать. Зеленое шелковое хватает и, не глядя, вешает на спинку стула, будто в спешке.

– Это должно висеть, – она говорит, не оборачиваясь, голос сдавленный. – Будто вы тут, просто переодеваетесь. А вас… вас не должно быть найдено. Нигде.

Отвлекающий манёвр. Холодок страха во мне сменяется острым, почти злым интересом. У них есть план. Значит, не просто паника.

Мои пальцы сами находят застежки на моем нарядном платье. Они дрожат, но движутся быстро. Лира, почувствовав движение, оборачивается и, не говоря ни слова, помогает справиться с тугими шнуровками сзади ледяными пальцами.

– Кто приехал? – успеваю я выдохнуть, когда шелк соскальзывает с плеч на пол.

– Варрад. Капитан императорской гвардии, – она отчеканивает, подхватывая грубое платье и натягивая его мне на голову.

– Ищет знатных пленных. Лично. Сейчас он с канцлером.

Она отступает на шаг, ее взгляд выхватывает главную проблему. Мои волосы. Они лежат на плечах и спине медным, предательским водопадом, ярким даже в полумраке комнаты.

– Ваши волосы, – шепчет она, оглядывая меня с головы до ног.

И правда, я помню из воспоминаний Мистреи, что практически ни у кого здесь нет этого цвета волос. Только у правящей семьи Анрих этот цвет передаётся, как отметка какой-то магией.

Из складок своего фартука она достает большой темно-синий платок, выцветший от многочисленных стирок. Протягивает мне. Я беру его. Ткань грубая.

– Я сама, – говорю я тихо, но твердо.

Я не даю ей прикоснуться. Собираю всю тяжелую массу волос, чувствуя их тепло и шелковистость. Последнее, что осталось от принцессы Мистреи. Свиваю в тугой, некрасивый жгут, закручиваю его в тугой узел на затылке, чувствуя, как кожа натягивается. Затем плотно обматываю голову платком, затягивая его под подбородком и заправляя каждый угол, каждую возможную прядку.

Лира оценивающе смотрит на меня, кивает – быстро, резко.

– Теперь имя ваше Лин. Вы немая, – ее слова сыпятся в спешке, словно нечаянно обронённый горох на пол. – Из прачечной, для уборки в северном крыле. Вы не говорите, не понимаете. Только кланяетесь и киваете. Понятно?

Я киваю. Немая не выдаст акцента, не ответит на каверзный вопрос.

– Куда ведете?

– Наверх. Над кухней. Есть комната. – Она уже хватает меня за рукав цепкими пальцами.

Глава 7

Лира почти втаскивает в узкий проем за шкафом. Дверца с глухим стуком захлопывается за спиной. Последнее, что я слышу снаружи это скрежет дерева по полу, когда шкаф встает на место.

Я остаюсь одна. В кромешной тьме. Дышу, и звук собственного дыхания кажется оглушительным. Я осторожно вытягиваю руки, нащупываю пространство. Комната, если это можно так назвать, не больше гардеробной. Пальцы упираются в шершавую, холодную штукатурку с одной стороны, в дощатую перегородку – с другой.

Я опускаюсь на корточки, прислоняюсь спиной к стене. И замираю. Все мое существо превращается в слух.

Сначала я слышу только бешеный стук сердца в ушах. Потом, пробиваясь сквозь толщу стен, доносятся звуки дома, живущего в режиме осады. Отдаленные голоса. Приглушенные шаги. Они передвигаются быстро. Ищут.

Где-то прямо подо мной хлопает дверь. Я вздрагиваю, прижимаюсь к стене сильнее. Слышно, как кто-то грубо отдает приказ. Незнакомый голос. Резкий, точно удар хлыста. Ему кто-то отвечает, но уже тише, спокойнее. Не его голос. Чей-то из слуг. Спор. Потом тяжелые, грубые шаги удаляются. Внезапно скрип раздается прямо за стеной моей конуры. Я замираю, перестаю дышать. Кто-то на чердаке. Совсем рядом. Слышен тяжелый вздох, удар ногой по чему-то деревянному. Сердце пропускает пару ударов. По тому самому шкафу? Потом звучит недовольное бормотание и шаги удаляются. Спускаются по лестнице.

Только тогда я позволяю себе выдохнуть. Дрожь пробивает все тело, мелкая, неконтролируемая, как в лихорадке. Они были в сантиметрах. И не нашли.

Я не двигаюсь еще долго, пока в ушах не перестанет пульсировать кровь. Потом медленно, со скрипом разгибаю затекшие ноги.

Время в темноте течет иначе. Минуты растягиваются в часы. Я сижу на холодном полу, обхватив колени, и слушаю, как поместье затихает. Шаги становятся реже, голоса стихают. Но напряжение не уходит. Оно висит в воздухе, как запах грозы.

Когда дверца потайной каморки наконец открывается, я вздрагиваю, ослепленная светом. В проеме оказывается Дэйнар, а точнее, его тень. Странно, но я даже не слышала, как был сдвинут шкаф за этой дверцей.

Он стоит, заслоняя собой свет из коридора, и смотрит на меня.

– Выходи, – говорит он тихо. – Они расположились на ночь в главном зале. Но Варрад не успокоится. Он будет искать до утра.

Я выползаю из укрытия, ноги одеревенели, спина ноет.

– Платок – хорошо, – замечает он. – Но недостаточно. Если он заставит тебя снять его…

– Что тогда? – мой голос звучит хрипло от долгого молчания.

– Тогда тебя казнят на месте. А меня обвинят в государственной измене.

– И что вы предлагаете? – спрашиваю я, уже зная ответ.

Он поворачивается и жестом велит следовать за собой. Мы идем не в мою комнату, а вниз, по узкой служебной лестнице, в подвал. Воздух здесь пахнет землей, травами и чем-то кислым.

В маленькой комнатке с каменной столешницей уже ждет Лира. На столе – глиняная миска, деревянная ложка, несколько пучков трав и кореньев. И странная, густая, темно-коричневая паста, от которой веет горькой свежестью.

– Это что? – спрашиваю я, хотя уже догадываюсь.

– Грецкий орех. Шалфей. Полынь, – коротко перечисляет Лира, избегая моего взгляда. – Держит недолго. Месяц, может два. Но смоется. Если выживешь.

Я подхожу к столу, касаюсь пальцем пасты. Она холодная, зернистая. Хорошо, что здесь уже знают о таких способах окрашивания волос растительными красителями. Да только хватит ли на всю длину?

Если плохо прокрасить и оставить хоть одну прядь, то можно считать, что план с треском провален.

– Хорошо, – выдыхаю я, в надежде, что всё пойдёт по их плану.

Лира кивает, её пальцы уже тянутся к глиняной миске. Начинает от корней и затем прядь за прядью окрашивает в тяжёлый коричневый цвет. Наверняка это сильно испортит волосы в будущем, но разве они стоят моей жизни? Точно нет.

Запах в подвале стоит едкий, кожу уже давно щиплет, я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть немного отвлечься.

Я чувствую, как Дэйнар смотрит. Почему он не уходит? Желает удостовериться, что всё пройдёт как надо? Или в этом есть что-то ещё?

Время течёт медленно. Паста начинает жечь, а я пытаюсь отвлечься. Размышляю, что скорее всего в этом доме есть потайные проходы, через которые он мог бы меня вывести. Но, возможно, и правда лучше всего спрятать меня на самом видном месте.

– Почему вы не сделали этого раньше? – интересуюсь тихо, стараясь не выдать волнения.

– Потому что император знает, что вы здесь, принцесса, – он отвечает легко, даже без раздумий.

Значит, это какая-то политическая игра и император был вынужден послать отряд на поиски?

Лира промывает волосы. Вода стекает тёмно-коричневая, потом просто мутная. Холодная. Одна, вторая, третья порция и так, пока не становится чистой.

Она протягивает кусок полированного олова. Беру его. Смотрю.

Волосы тёмные. Цвет влажной земли после дождя. Ничего особенного. Лицо под ними кажется бледным пятном. Глаза смотрят на меня зелёными и слишком внимательными точками.

– Теперь кожа, – говорит Дэйнар. – Она слишком бледная для служанки.

Лира втирает другую пасту. Светло-коричневую. Лицо, шея, кисти рук. Кожа холодеет, потом снова теплеет. Это кажется даже интересным, словно надеть другой слой одежды.

Когда мы завершаем приготовления, Дэйнар строго обращается к Лире:

– Следи, чтобы ей давали как можно меньше работы, тело принцессы слабо от долгой болезни.

Глава 8

Утро приходит с ледяным туманом и грубым толчком в бок. Я вздрагиваю, открываю глаза. Над койкой стоит пожилая кухарка, Агранья, а её лицо выражает сплошное недовольство.

– Чего разлежалась? – сипло цедит она. – Все давно на ногах. Вставай, новая. Тебе прачечная.

Она бросает на одеяло грубый холщовый фартук и уходит, громко топая. Слова Дэйнара о меньшей работе явно до слуг не дошли. Или дошли, но были восприняты с точностью до наоборот.

Я молча встаю. Тело ноет после ночи на жёстких досках, но это ничто по сравнению со вчерашней болью от магии. Я – Лин. Лин не жалуется. Лин не говорит.

Прачечная это ад из пара, щёлока и мыльной пены. Воздух влажный и тяжёлый, им трудно дышать даже здоровым лёгким. Мои, едва начавшие заживать, сжимаются спазмом при первом же вздохе. Я замираю, стискиваю зубы, жду, пока спазм отпустит. Никто не должен заметить.

Мне указывают на огромный чан с кипящим бельём. Там наволочки, простыни, полотенца от стражников. Нужно помешивать тяжёлой деревянной лопатой, потом вытаскивать, полоскать в ледяной воде и развешивать. Работа для двоих, но делаю я её одна. Пальцы быстро краснеют от кипятка, потом синеют от холода. Я работаю молча, с опущенной головой. Сосредоточена только на движениях: помешала, вытащила, прополоскала, отжала, повесила. Мыслей нет. Есть только ритм и боль в мышцах.

Девушки вокруг перешёптываются, кидают на меня колкие взгляды.

– Смотри-ка, немая. Дармоедка, – шипит одна, нарочно громко, проходя мимо с корзиной. – Из-за неё тут этот цирк устроили, пол поместья стражей. А мы теперь и на них работаем.

– Тише, – одёргивает её другая, но без особой убедительности. – Сказано же, её не трогать.

– Кем сказано? – первая фыркает. – Канцлеру дела нет до прачек. А нам из-за неё в три раза больше грязи стирать.

Они правы в одном: из-за меня здесь лишние рты. И лишняя работа. Их злость простая, бытовая, понятная. Они не знают, кто я. Они знают, что из-за какой-то новой, тихой девки их жизнь стала тяжелее.

Ко мне подходит светловолосая девчонка, Кия. Суёт в руки вторую тяжёлую корзину с мокрым бельём.

– На, развесь ещё и это. Там, на дальней веревке, у конюшни.

Её тон не грубый, а скорее усталый, я понимаю, что девушка тоже завалена работой. Я молча беру корзину, которая оказывается тяжелее, чем кажется. Ремни впиваются в ладони. Я выхожу во двор.

Воздух здесь по сравнению с прачечной как глоток чистого льда. Я делаю глубокий вдох, наслаждаясь болью от холода в груди и иду к конюшне, спина прямая, но взгляд направлен в землю. Навстречу идёт пара стражников в алых плащах. Они громко смеются, обсуждая вчерашнюю пьянку. Один из них, молодой, с наглым взглядом, замечает меня.

– Эй, в платке! Покажись! – велит снять с головы повязку, хотя из неё выбиваются тёмные пряди.

Я замираю, продолжая смотреть под ноги. Сердце стучит о рёбра.

– Да брось, – отмахивается его напарник. – Немая она, слышал вчера. Да и вида на неё никакого.

Они проходят мимо, не останавливаясь. Я медленно выдыхаю и тащу корзину дальше. Руки дрожат от напряжения и усталости.

Весь день это один сплошной урок на выносливость. Мне поручают самую тяжёлую, самую грязную работу. Таскать воду из колодца для кухни. Скоблить медные котлы до блеска песком. Чистить сапоги стражникам. Я выполняю всё молча, кивком принимая приказы, взглядом благодаря за миску с похлёбкой в углу кухни. Моё молчание раздражает их ещё больше. Оно ставит между нами стену. Они злятся, а злость ищет выход.

После ужина, когда от вечерней трапезы стражников осталась гора грязной посуды, Агранья тычет пальцем в мою сторону.

– Ты. Останешься. Всё вымоешь. Остальные свободны.

Девушки быстро рассеиваются, с облегчением покидая душную кухню. Я остаюсь одна с грудой жирных тарелок, котлами и запахом прокисшего пива.

Я мою. Руки уже не чувствуют ни тепла, ни холода, они просто горят. Спину ломит. Но я мою. Потому что каждая вымытая тарелка это минута, прожитая Лин. Каждая минута Лин это шаг дальше от плахи.

Вдруг чувствую чей-то взгляд. В дверном проёме кухни стоит Дэйнар. Он в тёмном камзоле, без парадного мундира. Смотрит на меня, на гору посуды, на мои красные, обваренные кипятком руки. Его лицо ничего не выражает.

Он не говорит ни слова. Не делает замечания Агранье, которая тут же выныривает из кладовой и начинает суетиться. Он просто смотрит. Потом его взгляд скользит по моим волосам, туго убранным под платок, задерживается на моих глазах. Я не опускаю взгляд. Смотрю прямо на него.

Он едва заметно кивает, потом поворачивается и уходит.

Агранья, побледневшая, шипит на меня:

– Чешь уставилась? Кончай быстрее, огонь надо гасить!

Я возвращаюсь к тарелкам. Угли в очаге уже тлеют. Я гашу огонь, убираю последнюю посуду. Кухня погружается в темноту, освещённую только небольшой лампой с каким то светящимся камушком в моей руке.

По дороге в каморку я прохожу мимо приоткрытой двери в кабинет. Оттуда доносится приглушённый голос Дэйнара. Он говорит с каким-то мужчиной.

– …отчитайтесь, что обыск ничего не дал. Упор сделайте на беспорядки в южных провинциях. Пусть думает, что принцессу могли вывезти туда…