Текст книги "Основание современных государств (ЛП)"

Автор книги: Ричард Франклин Бенсел

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 33 страниц)

6. Кровь и почва. Основание Третьего рейха

Адольф Гитлер был приведен к присяге в качестве канцлера Веймарской республики незадолго до полудня 30 января 1933 года. Перед вступлением в должность нацистский лидер дал согласие на союз с консервативной партией, в результате которого последняя получила бы большинство мест в кабинете министров нового правительства. Хотя их коалиция не получила бы большинства в рейхстаге, до нее уже были правительства меньшинства и кабинеты министров. Да и канцлерство, на которое претендовал Гитлер, не было самым влиятельным по Веймарской конституции: этот пост занимал фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, который в предыдущем году уверенно победил Гитлера на президентских выборах. Фельдмаршал, по сути, сохранял за собой право в любой момент отправить в отставку канцлера и его новое правительство. Во всех отношениях ритуал, связанный с присягой Гитлера, соответствовал формальностям Веймарской конституции, как они выполнялись предыдущими канцлерами при вступлении в должность. С этой точки зрения событие, приведшее Гитлера и нацистскую партию к власти, выглядело не более чем очередным раундом парламентской игры. Однако вечером того же дня десятки тысяч штурмовиков, бойцов СС (Schutzstaffel, гитлеровская преторианская гвардия) и других членов правых военизированных организаций прошли торжественным маршем по улицам Берлина. Салютуя новому канцлеру, они, несомненно, восприняли его приход к власти как новую основу немецкого государства.

Гитлер и нацистская партия пришли к власти в соответствии с правилами и процедурами, установленными Веймарской конституцией. Эти правила и процедуры изначально создавались в расчете на то, что со временем немецкий народ начнет наделять парламентскую демократию легитимностью, которая заставит уважать правила политической игры важнее, чем личность и политика тех, кто побеждает и проигрывает на выборах. И хотя в последнее время правила игры иногда нарушались, в обществе сохранялся широкий консенсус относительно того, какие действия могут преступать установленные конституцией рамки. В то время, когда Гитлер стал канцлером, многие воспринимали нацистскую партию как легитимного игрока в политической игре.

Тем не менее, к 1933 году большинство делегатов, избранных в рейхстаг, в том числе и от нацистской партии, практически не уважали парламентскую демократию, созданную Веймарской конституцией. Эти делегаты играли в политическую игру, чтобы заменить ее чем-то другим, хотя и не были согласны с тем, что это может быть за что-то другое. С этой точки зрения Гитлер и нацистская партия пришли к власти, подчиняясь правилам политической игры, которую они полностью намеревались разрушить. И здесь они были не одиноки.

Таким образом, основание Третьего рейха сопровождалось парадоксом. С одной стороны, Гитлер и нацистская партия стремились придать своему приходу к власти легитимность, подчиняясь правилам политической игры, к которой они относились с явным и безоговорочным презрением. С другой стороны, придя к власти, они практически сразу же разрушили эту политическую игру, заменив ее принципиально иной системой управления. Почему они придерживались правил политической игры, которую презирали, если подчинение этим правилам означало, что они никогда не смогут прийти к власти? Из этого вопроса естественно вытекает второй: почему, достигнув власти в соответствии с правилами этой политической игры, они ее разрушили? Если эти правила принесли им власть, то почему бы им не продолжать заниматься политикой в рамках этой политической игры? Ответы на эти вопросы кроются в том, как они и немецкое общество представляли себе волю народа.

В период между созданием Веймарской конституции и приходом к власти Гитлера в немецком обществе существовало как минимум четыре различных, конкурирующих между собой концепции воли народа. Одна из них, ленинская концепция диктатуры пролетариата, уже знакома читателю как движущая сила той революции, которая стала русской. Воплощенная в немецкой коммунистической партии, эта конструкция представляла народную волю как нечто, что в полной мере проявит себя только после того, как надвигающаяся пролетарская революция приведет партию к власти. До тех пор компартия Германии, как и нацисты, играла в парламентскую демократию, но, в отличие от нацистов, их участие в ней не было продиктовано верой в то, что эта игра принесет им власть; они считали, что участие в ней – лучший способ распространить свои доктринальные обязательства в массах и одновременно саботировать парламентскую демократию изнутри.

Совершенно иная концепция народной воли формировала убеждения и практику тех, кто был приверженцем парламентской демократии, как в абстрактной теории, так и в том виде, в котором она была воплощена в Веймарской конституции. Несмотря на то, что по сути своей они придерживались самых разных взглядов, начиная от политической верности католической церкви и заканчивая стремлением к якобы марксистской социал-демократии, они составляли основу большинства веймарских правительств вплоть до того, как Гитлер стал канцлером. Для них народная воля вырабатывалась и проявлялась в демократических выборах и свободных парламентских дебатах.

Другая концепция народной воли была свойственна остаткам старого режима, жаждавшим восстановления германской монархии и, что более практично и реалистично, авторитарного государства, опирающегося на престиж и дисциплину национальной армии. В соответствии с этой концепцией народная воля трактовалась как предпочтение интересов и потребностей немецкой нации, признаваемых земельной аристократией, высшими военными чинами и теми, кто контролировал крупнейшие предприятия промышленной экономики. По их мнению, парламентская демократия в лучшем случае искажала волеизъявление народа в бесконечных и бессмысленных политических дебатах. В худшем случае предвыборная борьба между основными партиями разделяла народ на мелкие интересы и дробила нацию на враждующие группировки. Хотя они обвиняли демократию в этих последствиях, их решение (авторитарное правление элиты страны) предполагало, что массы никогда не должны активно участвовать в политике, независимо от формы политической системы. В их концепции народная воля проявлялась как имманентное стремление к социальному порядку, национальному единству и выдающейся роли немецкой нации в мире. Немецкий народ желал этого, хотя и не мог достичь этого по собственной воле. С одной стороны, демократия и демократические практики не были необходимы для выявления содержания народной воли, поскольку оно и так было известно. С другой стороны, народная воля была и замутнена, и расстроена мелкими дрязгами, присущими парламентской демократии.

Четвертая и окончательная концепция народной воли была заложена в идеологии и практике нацистской партии. Как и те, кто предлагал создать авторитарное государство с преобладанием элиты, нацисты считали, что парламентская демократия раздробляет нацию и тем самым не позволяет немецкому народу в полной мере реализовать свое врожденное расовое и культурное превосходство. Но нацисты развивали эту логику дальше, утверждая, что реализация этого превосходства на национальной и мировой арене является законной исторической судьбой немецкой расы, народа и нации. Придя к власти, нацистская партия предложила переделать немецкое государство таким образом, чтобы сила немецкого народа могла материализовать эту судьбу. В этом отношении нацистская идеология была схожа с традиционной немецкой консервативной мыслью. Однако, в отличие от авторитарной элиты, организация нацистской партии сама по себе была лишь проводником истинного воплощения народной воли – вождя. Вождь в своей личности и в своем сознании одновременно воплощал народную волю (в том смысле, что он был материальным олицетворением немецкого народа и, следовательно, мог волить только то, что он волил) и вел за собой народ (в том смысле, что он правильно определял и затем осуществлял те меры, которые могли бы реализовать историческую судьбу немецкой расы, народа и нации, то есть фактически говорил народу, что он волит).

Как теоретический прием, понятие «вождь» снимало или устраняло ряд противоречий, которые в противном случае возникли бы в нацистской партии. Прежде всего, это противоречие между абсолютным, личным господством Гитлера в партийной организации и претензиями партии на роль народного движения. Нацистская партия преподносила популярность Гитлера как неопровержимое доказательство того, что он, как Вождь, лично воплощает волю немецкого народа. Таким образом, нацистская партия, являясь продолжением личности вождя, становилась лишь средством реализации этой воли. С этой точки зрения полное господство Гитлера над партийной организацией совершенствовало ее как средство реализации народной воли. Таким образом, популярность Гитлера эмпирически продемонстрировала, что нацистская партия является средством реализации народной воли, и в то же время сделала личный контроль Гитлера над партийной организацией не только обоснованным, но и логически необходимым.

Формальное закрепление харизматической привлекательности Гитлера в качестве одного из центральных столпов партийной идеологии предполагало также подчинение различных интересов и слоев немецкой нации воле вождя (а значит, и народа). Иногда нацистская партия предлагала политические платформы, содержащие положения, которые апеллировали только к конкретным, узко очерченным интересам. Однако если бы партия в своей предвыборной кампании опиралась только на такие планы, нацисты оказались бы не лучше любой из основных демократических партий. Понятие «вождь» примиряло практику демократической политики (например, апелляции нацистской партии к узким интересам электората) с конечной целью партии – отменой демократии как необходимого шага в реализации исторической судьбы немецкого народа. В теории «вождь» якобы допускал апелляции в узкие интересы в качестве иллюстрации того, как каждый элемент немецкой нации будет процветать, когда партия придет к власти. Но акцент делался не на том, как будут процветать интересы, а на том, как они будут переосмыслены, когда немецкий народ объединится под властью Вождя.

Как и сторонники парламентской демократии, нацистская партия рассматривала выборы как проявление воли народа. В этом смысле результаты выборов свидетельствовали о том, насколько успешно нацисты работали, пытаясь убедить избирателей в праве своей партии на власть. Партия также предполагала, что победа на этих выборах – это путь к власти. Но избирательные кампании были также, а иногда и в первую очередь, возможностью для масс выразить свое растущее восхищение вождем; это восхищение, должным образом подтвержденное все большим количеством голосов за партию, было свидетельством того, что народ приходит к пониманию того, что он и вождь – одно целое. Нацистские кампании стали грандиозными зрелищами, в которых вождь руководил экстатическими демонстрациями преданности, подчинения и массового отказа от личной идентичности. Хотя нацистская партия по-прежнему должна была побеждать на выборах, сами выборы служили сценой, на которой вождь выполнял роль, абсолютно враждебную индивидуализму, характерному для традиционных представлений о демократическом волеизъявлении.

Пока партия улучшала свои результаты на этих выборах, кампании также демонстрировали неизбежность прихода к власти Вождя. Эта неизбежность, разумеется, была центральной в партийной идеологии, поскольку немецкий народ неизбежно должен был осознать, что его историческая судьба может быть реализована только через единение с Вождем. И хотя на первых порах немецкий народ мог и не признать Гитлера в качестве вождя, который объединит, провозгласит и осуществит волю народа, партийная идеология предвидела это признание как историческую необходимость. Подтверждающие результаты выборов, когда все большая часть электората голосовала за нацистскую партию, были, таким образом, подтверждением этих ожиданий.

В момент создания Третьего рейха в немецком государстве жили не Гитлер и не нацистская партия, а немецкая раса, народ и нация. Гитлер был лишь воплощением воли народа, а партийная организация – средством реализации его исторической судьбы. Как только немецкое государство было основано на этих принципах и убеждениях, необходимость в демократии отпала. Вот так, в общих чертах, народная воля воплотилась в немецком государстве при создании Третьего рейха. В остальной части данного раздела мы рассмотрим эти темы более подробно, начиная с создания Веймарской республики и типа созданной ею политической системы. Затем мы переходим к описанию Веймарской партийной системы, сопоставляя различные интерпретации, которые партийная система накладывала на волю народа, а также способы ее выражения. В этом разделе также описываются принципы немецкой консервативной мысли и то, как нацистская идеология одновременно выросла из этой традиции и вытеснила ее. Наконец, мы переходим к рассмотрению основания Третьего рейха и как момента, в котором воля народа была слита воедино в немецком государстве, и как события, порожденного оппортунистической эксплуатацией политических возможностей.

Веймарская республика была основана примерно так же, как и большинство современных республик. Революционный комитет, назвавшийся Советом народных делегатов, возник после того, как Германия признала свое поражение в Первой мировой войне. Революционный комитет, в котором доминировала социал-демократическая партия, организовал выборы в Учредительное собрание (оно же Национальное собрание), которое было избрано 19 января 1919 г. Фридрих Эберт, глава временного правительства, приветствовал делегатов в Веймаре в манере, которая легко соответствовала самым ортодоксальным требованиям, предъявляемым к демократическим основам.

Национальное правительство через меня передает приветствие Учредительному собранию немецкой нации… Временное правительство обязано своим мандатом революции. Оно передаст этот мандат обратно в руки Национального собрания. В ходе революции немецкий народ восстал против устаревшего и разрушающегося правления силы… Как только будет обеспечено его право на самоопределение, немецкий народ вернется на путь законности. Только путем парламентского обсуждения и принятия решений могут быть произведены неизбежные изменения в экономической и социальной сферах, без которых Рейх и его экономическая жизнь должны погибнуть. Именно поэтому Национальное правительство приветствует это Национальное собрание как высшего и единственного суверена Германии. По милости Божьей мы навсегда покончили со старыми королями и князьями… С уверенностью в республиканском большинстве в этом Собрании старые идеи о том, что Богом данная зависимость ликвидируется… Немецкий народ свободен, он останется свободным и будет управлять собой во все времена».

Затем Эберт заявил: «Национальное собрание является выразителем воли немецкой нации; только оно имеет отныне право принимать решения, только оно несет ответственность за будущее Германии».

Уже через несколько дней после созыва Учредительное собрание приняло временную конституцию, которая, в частности, легитимировала Эберта в качестве председателя правительства республиканского рейха. Позже, когда была утверждена постоянная конституция, в преамбуле было заявлено, что «немецкий народ, объединившись как нация… дал себе эту конституцию». Все эти элементы соответствовали общепринятой практике демократического учредительства: неограниченный и исключительный суверенитет учредительного собрания как воплощения национальной воли, взаимная легитимация правительственной власти, которая созывает учредительное собрание, и признание продукта их обсуждений не чем иным, как материализацией национальной воли (после чего учредительное собрание распускается).

Учредительное собрание начало работу в Веймаре 6 февраля и примерно через полгода, 31 июля, утвердило Веймарскую конституцию в результате голосования, которое, как можно судить, было обманчиво однобоким. Демократические партии, ставшие парламентским центром немецкой политики, отдали за конституцию 262 голоса. Одна или несколько из этих партий будут участвовать в каждой правящей коалиции вплоть до последнего года перед приходом Гитлера к власти. Против принятия конституции выступили семьдесят пять делегатов, набранных от консервативных правых и независимых социалистов. Эти две идеологические крайности, а также появившаяся впоследствии нацистская партия в совокупности должны были разрушить демократический порядок, установленный конституцией. В 1919 г. консерваторы еще не оправились от падения кайзера и поражения немецкой армии. Независимые социалисты формально составляли левое крыло Социал-демократической партии, но на практике они были практически автономны. Впоследствии они превратились в Коммунистическую партию Германии.

Веймарская конституция во многом напоминала свою предшественницу. Основное отличие заключалось в передаче «учредительной власти… от династической легитимности немецких князей немецкому народу». Вместо кайзера в конституции появился президент, который избирался напрямую на основе всеобщего избирательного права. Коалиция большинства в рейхстаге выдвигала кандидата на пост канцлера, который назначался президентом. Из этих двух должностных лиц президент, безусловно, обладал большей властью. Президент не только избирался непосредственно народом (и, таким образом, мог выступать в качестве его представителя, не отчитываясь перед конкретной политической партией или коалицией партий), но и мог назначать или смещать канцлера, а также распускать рейхстаг, назначая новые выборы. Но самое важное и судьбоносное полномочие президента заключалось в ставшей печально известной статье 48, которая гласила:

Если общественная безопасность и порядок в Германском рейхе существенно нарушены или находятся под угрозой, Национальный президент может принять необходимые меры для восстановления общественной безопасности и порядка, а в случае необходимости – вмешаться силой оружия. С этой целью он может временно приостановить, полностью или частично, действие основных прав, закрепленных в статьях 114, 115, 117, 118, 123, 124 и 153.

Национальный президент обязан немедленно информировать рейхстаг о всех мерах, принятых на основании пунктов 1 или 2 настоящей статьи. Эти меры должны быть отменены по требованию Рейхстага.

Предоставленные таким образом президенту чрезвычайные полномочия позволяли приостанавливать действие индивидуальных политических и гражданских прав, использовать вооруженные силы и в соответствии с законом, рейхстаг был наделен полномочиями полиции по восстановлению и поддержанию общественного порядка, а также правом издавать декреты, которые заменяли и выходили за рамки законодательных актов, принятых рейхстагом. Возможность отмены рейхстагом этих мер была существенно ограничена полномочиями президента по роспуску палаты и назначению новых выборов. Если рейхстаг не заседал, президент мог управлять страной со всей полнотой власти сверхмогущественного диктатора. По одной из болезненных ироний судьбы, связанной с приходом Гитлера к власти, именно Фридрих Эберт, социал-демократ, наиболее ответственный за создание парламентской демократии по Веймарской конституции, первым широко использовал эти чрезвычайные полномочия.

Если статью 48 можно объяснить неверием в способность демократически избранного парламента эффективно управлять страной, то другой основной недостаток Веймарской конституции связан с принципом, согласно которому народ должен править во всей полноте своих убеждений. Система пропорционального представительства, заложенная в Веймарской конституции и затем реализованная в Законе о франшизе от 27 апреля 1920 г., фактически гарантировала представительство в парламенте любой политической партии, набравшей не более 1 % голосов избирателей. В условиях такой системы развивались всевозможные второстепенные партии, одни из которых отстаивали интересы узких экономических слоев и профессий, другие – региональную идентичность. Основные партии предлагали различные концепции взаимоотношений между немецким государством и народом, некоторые из них осуждали веймарскую демократию, но при этом выставляли на суд избирателей полные списки кандидатов. В условиях низкого порога для прохождения в парламент, ни одна из этих партий не имела особых причин поступиться своими принципами в борьбе за голоса избирателей. Более того, острая конкуренция на электоральной арене практически вынуждала их дифференцировать свои платформы, обещая при этом неукоснительную приверженность этим принципам.

Пропорциональное представительство, таким образом, раскололо партийную систему, что препятствовало появлению эффективных политических лидеров, которые в иных обстоятельствах могли бы стать заметными фигурами на публичной арене и преодолевать, используя искусство компромисса, политические разногласия в рамках парламентской коалиции, которая всегда была сколоченной. Нестабильность парламентских коалиций часто делала эффективное управление практически невозможным. А отсутствие крупных партийных лидеров превращало борьбу за пост президента в борьбу личностей, в которой якобы неполитические фигуры имели большое преимущество перед теми, кто был втянут в, казалось бы, мелкие дрязги между парламентскими фракциями. Непосредственным бенефициаром стал фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, военный герой Первой мировой войны, который был избран президентом после смерти Фридриха Эберта. Его избрание называют «катастрофой для демократических перспектив Веймарской республики».

Веймарская республика была чрезвычайно слабой по сравнению с другими государствами. Несмотря на то, что в Германии существовала значительная поддержка парламентской демократии (особенно в социал-демократической и центристской буржуазных партиях), консервативная и крайне левая идеологии мобилизовали страсти гораздо эффективнее. Поскольку союзники настаивали на отмене монархии, консерваторы воспринимали новую конституцию как чужеродную импотенцию. Кроме того, поскольку демократические партии, написавшие конституцию, были также партиями, заключившими мир, их лояльность интересам немецкой нации могла быть поставлена под сомнение. Все это усугублялось тем, что Версальский договор, заключивший этот мир, предусматривал крайне жесткие условия. И, в конечном счете, невыполнимые условия для Германии. Управление страной означало соблюдение условий этого договора, что, в свою очередь, стало необходимым условием для выживания демократии. В совокупности эти обязанности привели к разрушению демократического центра, так как крайне правые и крайне левые стремились создать свои собственные, радикально недемократические основы. Разногласия внутри демократического центра только усугубляли ситуацию, поскольку Веймарская конституция стала означать процедурный формализм в политике при слабой приверженности таким существенным ценностям, как свобода, равенство или национальная идентичность. Лишенная содержания, Веймарская конституция так и не смогла соединить народную волю с суверенитетом национального государства.

Из всех политических партий, боровшихся за голоса избирателей в период существования Веймарской республики, Демократическая партия Германии (ДПГ) была самым активным сторонником демократии как самоцели. Будучи приверженцем гражданских свобод, прав женщин и парламентских дебатов, партия пользовалась поддержкой немецкой интеллигенции, чиновников, умеренных промышленников и еврейской общины. Партия также пользовалась поддержкой промышленников, ориентированных на экспорт, благодаря своей последовательной оппозиции тарифной защите. Хотя руководство партии состояло из известных людей (многие из них были выходцами из кругов, не связанных с политикой), основную часть электоральной поддержки партии составляли представители среднего класса, в частности белые воротнички, государственные служащие и владельцы малого бизнеса Помимо продвижения демократии, партия подчеркивала необходимость преодоления классовых различий и тем самым позиционировала себя как вероятного партнера по коалиции с гораздо более крупной Социал-демократической партией, с которой она была связана.

Однако рост нацистской партии после 1928 г. подорвал поддержку Демократической партии в среднем классе, и партия постепенно сдвинулась вправо в тщетной попытке остановить потери. В 1930 г. партия объединилась с правым «Молодым немецким орденом» и приняла новое название – «Немецкая государственная партия» (ДСП). Однако даже после этих попыток изменить свой имидж партия вела кампанию на выборах в рейхстаг в 1932 г. под лозунгом «сохранения республики и демократии» и призывала своих сторонников «упорно бороться за республику». Основная история ДДП – это история почти неуклонного упадка, который почти в точности повторял историю Веймарской республики. По словам одного из авторов, Германская демократическая партия, «любимица либеральной интеллигенции тогда и сейчас, имела самое благоприятное начало среди новых партий республики и самый жалкий конец».

Если ДДП была первой опорой веймарской демократии, то партия католического центра (Zentrum) была второй. Хотя католицизм в любом случае мог бы создать собственную партийную организацию, своей сплоченностью и жизнеспособностью Центрум во многом был обязан «Культуркампфу» Бисмарка 1870-х годов, в ходе которого немецкое государство блокировало назначения священнослужителей, запретило иезуитов, арестовало или депортировало сотни священников. В 1877 году католическая церковь была даже объявлена «врагом рейха». Хотя впоследствии Бисмарк отменил многие из этих мер, католики в подавляющем большинстве поддерживали Центрум как основную линию защиты от дискриминации и репрессий со стороны немецкого государства. Со своей стороны, иерархия католической церкви более или менее спонсировала партию в качестве своего проводника в немецкой политике. Поскольку религия была главной основой партии, а католики были распространены по всему классовому спектру Германии, в Zentrum входили фермеры, промышленные рабочие, лавочники среднего класса, белые воротнички, те, кто мог претендовать на дворянское происхождение, и руководители крупных корпораций. У нее было даже региональное крыло – Баварская народная партия, независимое от основной организации. По отношению к основному расколу в немецкой политике Центрум представлял себя как альтернативу между капитализмом и социализмом примерно так же, как это делали нацисты. Фактически «Центрум» был назван «Католической народной партией» из-за его акцента на главенствующей роли немецкого католицизма над всеми другими формами идентичности и интересов.

Однако, в отличие от ДДП, демократия для Центрума была скорее средством, чем целью, и его приверженность парламентскому правлению зависела от того, обещал ли он защищать Церковь. В условиях стабильной демократии союз с демократическими партиями центра гарантировал бы религиозную терпимость и терпимую разрядку с немецким национализмом. Более того, благодаря своей гибкой политике (за исключением церковных вопросов) Центрум стал естественным партнером по коалиции в Веймарский период, и партия участвовала во всех правительствах вплоть до 1930 г. Однако Центрум считал нацистов отвратительными. Так, в 1924 г. Центрум обвинил нацистскую партию в «фанатичной ненависти к христианам и евреям», вызванной предпочтением «старого культа Вотана» германской древности «христианской вере и христианской добродетели».

Надежная конфессиональная база Zentrum означала, с одной стороны, что он никогда не станет доминирующей силой в немецкой политике (для этого было слишком много протестантов), а с другой – что его электоральная поддержка была достаточно надежно защищена от растущей популярности нацистской партии. Но эта изолированность не означала, что Zentrum останется полностью приверженным парламентской демократии. Как отмечает Ричард Эванс, католическая церковь «рассматривала поворот к более авторитарной форме политики как наиболее безопасный способ защиты интересов церкви от нависшей угрозы безбожных левых» – и если бы церковь пошла, то Zentrum должен был бы последовать за ней.

Третьей и самой крупной опорой веймарской демократии была социал-демократическая партия (Sozialdemokratische Partei Deutschlands или SPD). Как и с 1870-х годов, социал-демократы формально оставались приверженцами марксистской идеологии, но на практике руководство партии уже не было ни социалистическим, ни революционным. Их электоральной базой оставался организованный рабочий класс, особенно крупные промышленные профсоюзы, а их политические обязательства в целом были направлены на поддержку промышленных рабочих. Однако эти политические обязательства часто отходили на второй план после поддержки партией парламентской демократии. Эта поддержка делала их естественным партнером по коалиции для Центристской и Германской демократической партий, но также означала, что социал-демократам приходилось бороться с Коммунистической партией Германии, которая открыто конкурировала за лояльность радикально настроенных рабочих. Социал-демократы четко осознавали угрозу, которую представляла нацистская партия как для их избирателей, так и для демократического правительства. Так, в 1930 г. члены партии, заседавшие в рейхстаге, дали удивительно прозорливое описание нацистских намерений:

Гитлеровское правительство будет стремиться следовать итальянскому примеру, уничтожая все рабочие организации и создавая длительное осадное положение. Оно отменило бы свободу печати, собраний и другие политические права, создав постоянную угрозу гражданской войны внутри страны и реванша за рубежом. Это означало бы экономический крах Германии и конец независимой немецкой нации со всеми вытекающими отсюда страшными последствиями для трудового народа.

Однако приверженность легальным формам и процедурным формальностям демократии не позволила им прибегнуть к силе. По мере того как правительства Веймарской республики становились все более авторитарными, СДПГ поддерживала эти правительства, пытаясь блокировать еще более пугающие альтернативы, в частности приход к власти нацистов. К этому времени партия практически отказалась от интересов рабочего класса в области социальной политики, пытаясь использовать последние осколки Веймарской республики в качестве щита против радикальных правых.