Текст книги "Основание современных государств (ЛП)"

Автор книги: Ричард Франклин Бенсел

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 33 страниц)

Ричард Франклин Бенсел
Основание современных государств

Предисловие

В Корнелле все студенты первого курса должны записаться на семинар по письму, который сочетает в себе интенсивное написание и обсуждение определенной темы. Когда я вел эти небольшие семинары, тема, которую я предлагал своим студентам (они могли выбрать свой семинар из более чем сотни различных вариантов), называлась «Утопия» и предполагала построение в течение семестра плана воображаемого общества, которое они считали жизнеспособным и добродетельным. Каждую неделю они добавляли к своему плану такие элементы, как «религия» и «экономическая организация», а затем объясняли своим коллегам, как эти новые элементы можно совместить с тем, что они до этого изложили в своем плане. Но самым важным этапом, как я подчеркивал, и как они с готовностью признавали, был «запуск»: то, как это общество, структурированное по созданному ими плану, воплотилось в жизнь. Подавляющее большинство моих студентов представляли себе этот запуск как отделение по обоюдному согласию от остального человеческого общества. Во многих случаях они представляли себе внеземное поселение на Луне, планете или искусственном спутнике Земли. Затем они представляли себе процесс, в ходе которого отдельные люди, изучив рекламный проспект, «добровольно» вступали в новое общество. Хотя они признавали, что их общество (которое почти всегда представлялось как «демократическое») будет эволюционировать после того, как оно будет приведено в движение, они всегда утверждали, что их проект обеспечит глубокий, неизменный консенсус по широкому кругу вопросов. Этот консенсус, помимо прочего, гарантирует соответствие между организацией власти и волей народа.

При этом они почти всегда не осознавали, что способ, которым они представляли себе запуск, также позволяет избежать дилеммы, которая в противном случае сопровождает основание всех демократий.

Их общество достигло максимального соотношения между демократической волей и государственной формой, поскольку самые основные вопросы управления были решены еще до того, как люди начали управлять собой. Однако и в теории, и слишком часто на практике демократическая дилемма «не уходит в спокойную ночь». Создавая новое государство, люди не могут одновременно решать: (1) кому принадлежать; (2) какими будут политические правила; (3) кто будет руководить ими, пока они решают, кому принадлежать и какими будут политические правила. По крайней мере, они не могут решать эти вопросы «демократически». И эта книга о том, как на практике эта дилемма обходится, встречается или просто игнорируется в реальных обществах, в которых живут реальные люди.

Все современные основы обосновывают право государства править в соответствии с социальной целью, вытекающей из самого существования народа. Эта социальная цель превращает чисто инструментальное выживание государства как гаранта стабильного социального порядка в орган, которому народ обязан подчиняться, поскольку государство выполняет его нормативное предназначение. Посредством основания государство становится агентом, способствующим реализации коллективной судьбы народа, будь то его расовое превосходство в сообществе наций, прославление божества посредством религиозной дисциплины, ответственность за построение пролетарской утопии, создание и сохранение демократических прав и принципов. Как для демократических, так и для недемократических государств это социальное назначение вытекает из подчинения государства коллективной воле народа в момент его основания. Оборотной стороной этого подчинения является мнимое согласие народа на формирование нового суверенитета. Так или иначе, все современные государства, в том числе и те, которые нельзя отнести к демократиям, объединяют суверенитет, волю народа и трансцендентную социальную цель в качестве панциря для обеспечения социально-политического порядка. Этот общественно-политический порядок зарождается и посвящается трансцендентной социальной цели, признанной и воплощенной в жизнь при основании государства.

Воля народа не является объективным фактом, который может быть установлен эмпирическим путем. Напротив, она неразрывно и нормативно связана с понятием «народ» как коллектив; сама причина, по которой народ принимает идентичность как коллективное тело, содержит или, лучше сказать, наделяет его целью или предназначением, которые он обязательно «волеизъявляет». Невозможно независимо установить, действительно ли народ «волит» эту цель или предназначение, поскольку эти два понятия неразрывно встроены одно в другое. Однако связь между элитой, создающей новое государство, и возведением самого государства все равно должна быть, в рамках их собственной логики и идеологических представлений, легитимирована по отношению к воле этого народа. Иначе говоря, и элита, и государство должны каким-то образом продемонстрировать, что народ считает их агентами, воплощающими в своих действиях и решениях коллективную волю. В свою очередь, отношения агентов и созданного ими государства легитимны лишь в той мере, в какой они достоверно соответствуют тому, что народ считает своей коллективной целью и предназначением. Способ, которым народ выявляет это соответствие, подразумевается трансцендентной социальной целью, а способ определения этого соответствия демократичен только в рамках идеологии и логики этой коллективной цели.

Одна из задач этой книги – показать, почему народ не может коллективно участвовать в создании нового государства, не предрешая и не предопределяя результат своего участия. Для этого я сосредоточусь на «стартовой дилемме», с которой сталкивается любое законодательное собрание в момент своей организации. В этот момент должны быть созданы три основополагающих элемента любого законодательного органа: формально определенный состав, председатель и правила процедуры. Дилемма, неизбежно возникающая при созыве конституционного собрания, заключается в том, что ни один из этих элементов не может быть создан, если два других уже не существуют. Например, председательствующий не может быть избран до тех пор, пока члены собрания не будут официально признаны делегатами с правом голоса и не будут приняты процедурные правила, позволяющие выдвигать предложения и принимать решения. По той же причине члены не могут быть официально признаны (обычно это выражается в официальном принятии их полномочий, в какой бы форме они ни были представлены) до тех пор, пока не будет избран председательствующий и не будут приняты процедурные правила. А процедурные правила не могут быть приняты до тех пор, пока члены не будут официально признаны и не будет избран председательствующий. Дилемма, с которой сталкивается любое конституционное собрание в момент его созыва, обусловлена как необходимостью создания этих элементов, так и тем, что они должны быть созданы Оправдание произвольных решений, позволяющих собранию организоваться, вытекает из и, таким образом, выявляет влияние ранее существовавших общественных формаций на то, как представляется воля народа и какова должна быть трансцендентная социальная цель государства.

Иными словами, политический процесс создания государства должен быть опосредован априорными решениями, которые: (1) определить людей, которые должны выразить свое согласие; (2) концептуализировать, как это согласие должно быть выражено; (3) создать процесс, посредством которого это согласие может быть преобразовано в конституцию; и (4) определить политических агентов, которые будут принимать эти три решения. Это практические проблемы, которые необходимо решить. Нормативная проблема заключается в том, что решение должно одновременно создавать и опираться на мифологию, которая окутывает эти априорные решения пеленой исторической неизбежности, утверждающей, что: (1) народ всегда существовал как социальное единство; (2) способ, которым проявляется и должно проявляться согласие, тесно связан с исторической судьбой этого народа; (3) процедура, посредством которой воля народа воплощается в конституции, приведет к документу, соответствующему этой исторической судьбе; и (4) политическая элита, которая фактически решает, как будет разворачиваться этот процесс, обладает способностью правильно предвидеть этот результат. Во всех этих отношениях миф всегда предшествует учреждению (например, в воображаемой отличительной идентичности и единстве народа), сопровождает его во время совершения ритуалов (например, во вплетении исторической судьбы народа в трансцендентную социальную цель нового государства) и сохраняется после учреждения (например, что народ дал согласие на учреждение, поскольку оно должным образом воплощает историческую судьбу и волю народа). Эти проблемы и отвечающие им мифологические элементы присутствуют во всех учредительствах, как демократических, так и недемократических.

Как и большинство книг, эта начиналась как мечта. За последнее десятилетие эта мечта претерпела значительные изменения – настолько значительные, что некоторые из тех, кто когда-то допускал возможность ее осуществления, уже и не помнят, что они это делали. Тем не менее я сердечно благодарю их за это: Джон Брук, Дэн Карпентер, Дуглас Дион, Джейсон Фрэнк, Айра Кацнельсон, Кит Крехбиель, Азиз Рана, Сильвана Тоска, Грег Вавро и Пабло Янгуас. По мере того как шли годы и я начинал писать, я периодически пересматривал проспект, описывающий эту мечту. В этих исправлениях (которые были похожи на корректировку курса) мне помогали Уриэль Абулоф, Иван Ермакофф, Джилл Франк, Изабель Перера и Ник ван де Валле. Нику было поручено прочитать как очень ранние, так и очень поздние варианты плана книги. Несколько человек заслуживают еще большей благодарности за снисходительное отношение к деталям: Дэвид Бейтман (который внимательно прочитал несколько длинных глав и дал мне страницы и страницы комментариев), Джордан Эккер (который кропотливо проработал раздел об основании Америки, как редактируя текст, так и указывая на ошибки) и Юцин Вэн (который, как я подозреваю, часто неосознанно, формировал мое мышление на протяжении многих лет, когда мы обсуждали многие вопросы, как центральные, так и периферийные для этой книги). Элизабет Сандерс, моя коллега и партнер на протяжении почти полувека, вновь воспользовалась своим легендарным острым карандашом. В результате многие из моих самых дорогих сносок были изгнаны из этой книги. Как ни больно это признавать, но в этом она была права. Однако в некоторых отношениях она пошла по стопам рецензентов издательства Кембриджского университета, которые (в более мягкой форме) рекомендовали примерно то же самое. Я благодарю их, а также Рэйчел Блэйфедер, моего редактора в Cambridge University Press. Рейчел вмешалась как раз в нужный момент, и ее предложения, помимо всего прочего, радикально изменили структуру книги. Я очень благодарен всем за помощь. Надеюсь, что за эти годы я научился слушать не только то, что говорят люди, но и то, что они хотят сказать, иногда нечаянно. Последнее часто бывает важнее.

1. Введение

В книге рассматриваются шесть современных оснований. Три из них связаны с созданием недемократических государств: диктатура пролетариата, возникшая в результате русской революции, фашистский режим, появившийся в Германии в 1933 г., и исламская республика, возникшая в ходе иранской революции. Хотя эти примеры интересны сами по себе, они послужат полезной иллюстрацией для создания трех государств, суверенитет которых полностью или частично основывается на их приверженности тем принципам, которые мы привыкли ассоциировать с традиционными демократическими государствами: неписаная английская конституция как воплощение прав англичан; американская конституция, созданная после того, как в этих правах англичан было отказано колонистам; и Французская революция, утвердившая права человека в качестве оправдания уничтожения монархии и упадочных остатков феодализма. Однако, как станет ясно при рассмотрении этих случаев, различие между недемократическими и демократическими основаниями во многом зависит от нормативных обязательств смотрящего.

Это происходит по двум причинам. Во-первых, во всех современных государствах существует мифологическая концепция воли народа, в том числе вера в то, что эта воля может быть явлена только через правильно задуманную и осуществленную политическую практику. В демократических государствах воля народа выражается более свободно и открыто, чем в недемократических. Но все современные устои в той или иной степени ограничивают ее выражение. Во-вторых, все современные основания опираются на априорные нормативные решения, касающиеся идентичности народа, трансцендентной социальной цели, связанной с его исторической судьбой, и практики, через которую должна проявляться народная воля. Например, при создании советского государства большевистская революционная элита идентифицировала пролетариат как «народ», объявила его судьбой мировую коммунистическую революцию и утверждала, что ее партия является тем средством, через которое, с небольшими оговорками, будет проявляться воля пролетариата.

Несмотря на то, что современная история создания государств кардинально различается в деталях, она, тем не менее, имеет общую форму. Например, все они создают суверенное государство посредством ритуального представления, в котором революционная элита берет на себя исполнение воли народа. В этом ритуале основания народ, как представляется, требует создания государства, которое будет осуществлять цель, имманентную самому существованию народа и, таким образом, выходящую за рамки личных интересов, мнений и желаний отдельных людей. Поскольку трансцендентная социальная цель нового государства имманентна самому бытию народа, то способ этого слияния во многом определяется концепцией исторической судьбы народа: Именно эта судьба придает народу коллективную цель и, по сути, саму его идентичность как народа.

Все современные государства утверждают, что они правят на основе народного согласия и что это согласие вытекает из приверженности государства тому, что мы будем называть «трансцендентной социальной целью», требуемой гражданами. Эта «трансцендентная социальная цель» является «трансцендентной» в том смысле, что она выходит за рамки интересов отдельных людей и поколений; «социальной» в том смысле, что она идентифицирует и связывает народ в рамках коллективного существования; и имеет «цель» в том смысле, что она формулирует судьбу этого народа. В то же время, позволяя и выполняя.

Если в качестве причины, по которой народ предоставляет суверенитет своему государству, выступает трансцендентная социальная цель, то государство не может просто декларировать эту цель. Напротив, она должна возникать из самого народа как спонтанное и естественное следствие его существования.

Таким образом, основание требует идеологической основы, в рамках которой идентичность народа, его трансцендентное социальное предназначение и наделение суверенитетом могут быть соединены в создании государства. В каждом случае это сочетание во многом определялось ролью истории в концепции основания, в частности, представлением об исторической судьбе народа. Таким образом, центральный вопрос данного исследования состоит в следующем: Как сочетались (1) метафизическая концепция воли народа, (2) ритуальное наделение нового государства суверенитетом и (3) трансцендентная социальная цель при создании современных государств? Например, при создании Третьего рейха в 1933 г. нацистская идеология объединила идентичность немецкого народа (как арийской расы), его трансцендентную социальную цель (как реализацию его исторического предназначения) и суверенную власть (официальное признание Гитлера вождем, воплотившим волю немецкого народа в реализации этого предназначения). Во всех современных основах право государства править заложено в социальной цели, вытекающей из самого существования народа. Эта социальная цель превращает чисто инструментальное выживание государства как гаранта стабильного социального порядка в орган, которому народ обязан подчиняться, поскольку государство выполняет его нормативное предназначение. Таким образом, государство становится агентом, способствующим реализации коллективной судьбы народа, будь то его расовое превосходство в сообществе наций, прославление божества посредством религиозной дисциплины, ответственность за построение пролетарской утопии, создание и сохранение демократические права и принципы.

В период, предшествующий моменту основания, конкурируют между собой альтернативные представления о трансцендентном социальном предназначении нового государства. Как мы увидим, эта конкуренция неизбежно принимает форму альтернативных практик, через которые проявляется воля народа. Предшествующий период создает сцену, на которой революционная элита совершает то, что можно назвать «очарованием», в котором сливаются воедино трансцендентная социальная цель, воля народа и вновь создаваемое государство. Это очарование требует искренней веры со стороны колдунов, и поэтому данная книга посвящена тому, какими были эти убеждения и как они определяли формы, в которых основатели осуществляли это соединение.

Аутентичное проявление воли народа при учреждении требует, чтобы никакая другая власть, кроме самого народа, не могла повлиять на это волеизъявление. («Аутентичное» здесь означает «правдиво раскрытое в рамках определенной логики и идеологического понимания». Ничто в социальной реальности, в том числе и воля народа, не является «универсально аутентичным»). В классической политической теории единственной ситуацией, в которой это условие может быть выполнено, является естественное состояние – первозданное социально-политическое состояние, в котором никогда ранее не существовало никакого правительства. В этом изначальном естественном состоянии люди, никогда не имевшие государства, добровольно собираются вместе, чтобы составить общественный договор, который одновременно создает государство и наделяет его суверенным правом на управление. В современном мире, однако, почти все общества в то или иное время находились под властью государства, некоторые из них – на протяжении нескольких тысячелетий. Для них именно решительный отказ от суверенитета правящего государства возвращает людей к чему-то вроде естественного состояния.

Таким образом, современное учреждение – это событие, следующее за революцией, когда конституционное собрание проводит эту волю в жизнь в форме нового общественного договора, который мы обычно называем конституцией. Однако такое описание преувеличивает различие между государством и народом, поскольку политическая элита одновременно определяет, кто такой народ, что требует народ в качестве трансцендентной социальной цели и как будет создаваться суверенитет нового государства. То, что в ином случае мы могли бы трактовать как общественный договор между государством и народом, на самом деле основательно вплетено в саму идентичность обоих.

Основатели всех современных государств исходили из того, что при выборе институциональной формы и социальных обязательств нового правительства они опираются на волю народа и руководствуются ею. При этом все они утверждали, что народ, которым будет управляться новое государство, дал согласие на его создание. Например, в случае с английской конституцией согласие представлялось как произошедшее глубоко в «тумане истории» и более или менее одновременное с появлением англичан как народа. Точная личность первого короля Англии и точный момент создания парламента были (и остаются) относительно неважными по сравнению с масштабным фактом длительной, непрерывной конституционной традиции, которая оформляет, определяет и документирует согласие народа. Английский случай является примером лишь одного из случаев воображения, причем воображения, которое всегда опирается на некоторую комбинацию торических фактов, культурно-этнической идентичности и мифотворчества. В 1988 г. Эдмунд Морган утверждал, что «народные правительства Великобритании и США опираются на суверенитет в той же степени, что и правительства России и Китая». Он написал этот отрывок как раз перед началом радикальной трансформации социалистических режимов последних, но его замечание было бы не менее обоснованным и более теоретически сильным, если бы он просто сказал: «Суверенитет всех современных правительств покоится на функциях».

Поскольку трансцендентная социальная цель народа является имманентной частью его природы, народ должен дать свое согласие на то, чтобы эта цель была заложена в новом государстве. В этом смысле все современные основания являются «демократическими», поскольку придают цели народа актуализированную государственную форму. Таким образом, все современные государства претендуют на воплощение воли народа. Однако воля народа категорически не является объективным фактом, который может быть эмпирически продемонстрирован, поскольку во всех случаях она детерминирована мифологической основой, на которой народ появляется на свет. Вместо этого воля народа является мифологической основой. Напротив, воля народа неразрывно и нормативно связана с понятием «народ» как коллектив; сама причина, по которой народ обретает идентичность как коллективное тело, содержит – или, лучше сказать, наделяет его – чем-то (целью или предназначением), что он обязательно «волит». Невозможно установить, действительно ли народ «волит» эту цель или предназначение. Элита, создающая новое государство, должна создать концепцию воли народа, прежде чем она сможет его построить, и эта концепция должна соответствовать логике и идеологическим представлениям о трансцендентном социальном предназначении народа. Их концепция воли народа не является проверяемым утверждением. Например, большевики считали, что пролетариат не может не поддержать коммунистическую революцию, хотя многие рабочие явно не осознавали, что они должны это делать. В свою очередь, то, как революционная элита представляет себе волю народа, обосновывает и легитимирует утверждение о том, что политическая элита представляет и воплощает волю этого народа, совершая ритуалы создания нового государства. Иначе говоря, элита должна каким-то образом продемонстрировать, что народ действительно считает ее агентами, воплощающими в своих действиях и решениях коллективную волю. В свою очередь, отношение агентов к созданному ими государству легитимно лишь в той мере, в какой это отношение аутентифицирует то, что народ считает своей коллективной целью и предназначением. Процессы, посредством которых люди выявляют это соответствие, подразумеваются трансцендентной социальной целью, которую они, как утверждается, принимают. Как следствие, эти процессы могут считаться «демократическими» только в рамках идеологии и логики этой цели.

Поэтому суверенные государства всегда оправдывали свое право на правление во имя чего-то иного, чем они сами, будь то переделка общества в соответствии с Божьим замыслом, решение исторической судьбы класса или народа, реализация свободы и свободы личности. Ни одно государство никогда не оправдывало свое право править исключительно от своего имени, ставя собственное выживание и интересы выше народа, которым оно управляет. Государства, основанные на иных принципах, нежели западное понятие «демократической воли», понимают согласие совершенно иначе. Например, отличительной чертой легитимности теократии является ее соответствие Божьей воле, а все подданные теократии, как можно предположить, стремятся к спасению, то вопрос о том, согласны ли они на создание и управление государством, практически не стоит. Точно так же государство, основанное политической партией, мобилизующей и направляющей пролетариат в качестве авангарда истории, предполагает, что течение времени в конечном итоге подтвердит его суверенные притязания. Таким образом, выявление народного согласия отодвигается на тот момент, когда оно уже не имеет смысла; оно не имеет смысла потому, что никто не задумывается об альтернативе коммунистической утопии после ее установления и никто не отрицает задним числом суверенитет государства, которое сделало эту утопию возможной. В самом деле, как только классовая судьба пролетариата реализована, исчезает сама причина существования государства.

Прежде чем продолжить, необходимо выделить два разных, но в конечном счете взаимосвязанных аргумента. С одной стороны, все современные учредительные собрания, как бы изысканно они ни были поставлены, имеют в своей основе мифологические, утопические претензии, хотя эти претензии не всегда очевидны даже незаинтересованному наблюдателю, а уж тем более увлеченному участнику. Современные основания – это, конечно же, не шарада, в которой политические элиты навязывают мифологическое действие несведущему народу. Например, Конституционный конвент 1787 г. в Филадельфии был законодательно оформленным учреждением, которое одновременно остро осознавало формальные требования демократического общественного договора и не осознавало, насколько этот договор уже был предрасположен культурными и личными представлениями, с которыми делегаты вступали в процесс.

С другой стороны, современные учредительные документы не являются логически последовательными даже по своей сути. Как и все законодательные собрания, Конституционное собрание в Филадельфии, прежде чем приступить к обсуждению, должно было создать три организационных элемента: председательствующего, формально определенный состав и свод парламентских правил. Поскольку учредительное собрание должно возникнуть в естественном состоянии (когда народ может свободно признать и действовать на основе принципов, легитимирующих создание нового государства), эти элементы не могут быть продиктованы собранию неким авторитетом, превосходящим его самого. С одной стороны, учредительное собрание должно самосознательно «созывать себя», поскольку оно черпает свои суверенные полномочия непосредственно из воли народа. С другой стороны, учредительное собрание не может формально признавать какие-либо организационные предшественники или предшествующие институциональные отношения, которые могли бы определять, кто может председательствовать.

В соответствии с законом о защите прав человека и основных свобод, он не может руководить своей работой, формировать свой состав или определять правила процедуры.

В результате возникает неразрешимая «дилемма открытия», которая сопровождает все современные учредительные процессы. Эта дилемма возникает в результате сочетания предпосылки о существовании первозданной воли народа и прагматической реальности, согласно которой институциональная форма является необходимым условием для создания конституции. Точнее говоря, открывающаяся дилемма связана с тем, что собрание, разрабатывающее конституцию, должно (1) определить людей, на которых будет распространяться общественный договор, (2) разработать процесс, в рамках которого эти люди назначат представителей (делегатов) для представления их воли, (3) создать процедуру, посредством которой эти делегаты смогут передавать волю народа, и (4) выбрать лидера, который будет председательствовать на собрании. В парламентском понимании эти предпосылки выполняются, когда формально определены члены собрания, формально приняты процедурные правила и формально избран председательствующий.

Таким образом, дилемма начала возникает из-за того, что ни одно из этих предварительных условий не может быть выполнено, если два других еще не выполнены. Проще говоря, нет возможности начать. Например, председательствующий не может быть избран без (1) наличия членов, имеющих право голоса, и (2) формальных правил, определяющих порядок проведения выборов. Правила обсуждения не могут быть приняты в отсутствие (1) председательствующего, который может признать соответствующее предложение, (2) правил, определяющих порядок его принятия, и (3) членов, имеющих право как предлагать, так и утверждать это предложение. И члены не могут быть официально признаны таковыми без (1) председательствующего, который может признать соответствующее предложение, и (2) формальных правил, определяющих порядок его утверждения.

Таким образом, дилемма открытия возникает из-за того, что утопические притязания демократического учредительства исключают саму возможность его осуществления в реальности. Поэтому всем учредительным собраниям приходилось на практике «разрубать гордиев узел», делая произвольный «первый шаг». Этот первый шаг всегда противоречит утопическим принципам, поскольку любой произвольный акт не может быть прослежен до первозданной воли народа. Единственное решение открывающейся дилеммы состоит в том, чтобы некий агент (т. е. революционная элита) принимал эти решения до того, как конституционное собрание соберется на заседание. Хотя эти решения позволяют собранию создать конституцию, которая обязывает государство следовать трансцендентным социальным целям народа, они также предопределяют исход законодательного процесса. Одним словом, открывающаяся дилемма не позволяет ответить на вопрос «с чего начать» и тем самым исключает возможность того, что «народ» свободно определил форму и цель государства, созданного его представителями.

Вопрос о том, каким образом воля народа может быть выражена и, следовательно, известна до организации конституционного собрания, ставит множество проблем, которые могут быть решены только в конкретном историческом и культурном контексте. Однако тот факт, что воля народа может быть известна хотя бы некоторым лицам до организации конституционного собрания, существенно повышает авторитет собрания как интерпретатора и проводника этой воли. Это происходит потому, что предварительное знание воли накладывает ограничения на действия собрания. Например, если воля народа уже известна до созыва собрания, то должна быть известна и личность «народа» (иначе его воля не могла бы быть известна). Если личность «народа» уже известна до созыва конституционного собрания, то собрание не может сделать ничего другого, кроме как признать эту личность. Другие ограничения, например, способ выбора делегатов, более тонкие по своим последствиям. Но и в этом случае дилемма может возникнуть в повседневной политической жизни.

Разум и логика могут лишь сказать, что каждому демократическому основанию должен предшествовать и сопутствовать произвольный акт; разум и логика не могут сказать, какой из множества произвольных актов, способных разрешить открывающуюся дилемму, должен быть выбран. На самом деле, поскольку любой из этих произвольных вариантов неизбежно предопределяет исход современного основания, они неизбежно носят нормативный характер. Поскольку мы не можем устранить исходную дилемму и ее нормативные следствия, все основания, предполагающие в той или иной форме первозданную волю народа, теоретически нелегитимны.