Текст книги "Основание современных государств (ЛП)"

Автор книги: Ричард Франклин Бенсел

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 33 страниц)

Часть II
Образование недемократических государств

Перейдем к рассмотрению трех недемократических оснований: становление диктатуры пролетариата в русской революции, возникновение Третьего рейха как вершителя исторической судьбы немецкого народа и создание исламской теократии в иранской революции. В этих случаях, как и во всех современных государствах, новое государство было посвящено четко сформулированной трансцендентной социальной цели. В большинстве современных государств эта цель провозглашается в тексте новой конституции. В демократических государствах эта цель понимается как нечто такое, что народ может полностью осознать в том смысле, что он понимает, что это такое и как это может быть коллективно реализовано. В результате считается, что воля народа в решающей степени определяет воплощение трансцендентной социальной цели в конструкции государственных институтов и принципов. Учредительная элита, каковой она является, не более чем фиксирует и транслирует народную волю, выявляемую в ходе свободного и открытого демократического процесса.

Однако в недемократических государствах трансцендентное социальное назначение рассматривается как уязвимое для неправильного распознавания, если оно законодательно закрепляется в рамках традиционно считающейся свободной и открытой демократической политики. Непонимание трансцендентной социальной цели возможно потому, что воля народа не может быть достоверно выявлена: Либо личность народа еще не определена правильно, либо социальные отношения в рамках уже существующего политического сообщества каким-то образом искажают представление народа о том, что он должен делать. В любом случае воля народа должна быть переформулирована и сформирована после создания государства. Поэтому революционная элита организует сложный процесс, в котором (1) народ рассматривается как в целом осознающий, что именно он должен делать (и делает) в отношении трансцендентной социальной цели, которой должно быть посвящено государство, но (2) он не компетентен осуществить основание без вмешательства революционной элиты. Хотя революционная элита по-прежнему использует форму законодательного собрания для выработки конституции, сама элита претендует на выражение народной воли и, таким образом, в качестве политического агента следит за соединением суверенитета, социальной цели и воли народа при создании нового государства.

Народная воля всегда несовершенна, поскольку что-то неизменно мешает ее естественному выражению в правлении большинства. Это несовершенство означает, что всегда существует некоторое расхождение между концепцией народной воли (1) как вписанной в социальную цель, которой посвящен государственный суверенитет, и (2) как проявляющейся в неограниченном голосовании по большинству голосов. В результате и демократические, и недемократические государства «перекраивают» народную волю, регулируя ее выражение. При этом предполагается, что в отсутствие государственного вмешательства народ не смог бы точно определить и эффективно реализовать трансцендентную социальную цель – даже после ее признания при создании.

Возможность ошибочного признания в демократических государствах является основным основанием для регулирования проведения выборов. Например, в США федеральное правительство и правительства штатов регулируют взносы на проведение избирательных кампаний, требуют регистрации избирателей на избирательных участках, гарантируют представительство меньшинств путем установления границ округов, сертифицируют кандидатов, которые могут выставлять свою кандидатуру на выборах, устанавливают требования к возрасту и месту жительства избирателей и т. п. Эти нормы воздействуют на народную волю, регулируя ее формирование (например, взносы на избирательные кампании), контролируя ее выражение (например, устанавливая требования к избирательному праву), ограничивая альтернативы, из которых народ может выбирать (например, дискриминируя организации меньшинств, дисквалифицируя отдельных лиц как кандидатов или определяя, какие вопросы могут быть предметом референдума), или компенсируя глубоко укоренившиеся, но неправильные мнения (например, расовые и этнические предубеждения).

Хотя не вызывает сомнений, что эти вещи оказывают существенное влияние на то, что подтверждается как воля народа (например, на исход выборов), декларируемая цель – очистить народную волю от загрязняющего влияния, не влияя иным образом на то, что эта воля может выразить. Таким образом, для демократических государств концепция заблуждения предполагает существование нетронутой народной воли, которая может быть проявлена только в том случае, если политическое сообщество устранит или компенсирует факторы, которые в противном случае исказили бы ее манифестацию. Теоретически народная воля остается ненарушенной в результате этих устранений и корректировок, ее аутентичное содержание (воля народа) лишь раскрывается перед сообществом. Таким образом, трансцендентная социальная цель в таких государствах направлена на выявление и реализацию чистой воли народа, а также тех ценностей и гарантий (например, свободы прессы), которые облегчают демократический процесс и делают возможным его воспроизводство во времени.

В недемократических государствах непонимание трансцендентной социальной цели происходит тогда, когда люди имеют общее, но несовершенное представление о том, что именно они должны (и, соответственно, делают) волеизъявлять. Здесь проблема напрямую касается содержания и лишь косвенно – процесса. Содержание того, что должно быть (а значит, и есть) волей народа, может быть раскрыто (и раскрывается) тем (на практике – революционной элите), кто обучен, опытен или одарен в его постижении. Эта революционная элита использует во многом инстинктивное понимание народом того, что он должен (и, соответственно, делает), для мобилизации его против старого режима, который рассматривает любое понятие о воле народа как в лучшем случае неактуальное. Привилегированное понимание революционной элитой воли народа имеет прежде всего историческое обоснование, вытекающее из понимания разворачивающейся телеологической траектории, в которой народ играет центральную роль и как объект, и как участник. Именно эту роль народ может не осознавать, даже будучи призванным к инстинктивному осознанию своей судьбы. Поэтому главная задача революционной элиты состоит в том, чтобы, во-первых, мобилизовать инстинктивное понимание народом своего исторического предназначения для создания нового государства, а во-вторых, обеспечить его эффективную реализацию. Частью этой реализации является воспитание и перевоспитание понимания народом своего исторического предназначения в процессе, который не является совещательным (как в демократических государствах), а предполагает доктринальное обучение.

Например, в русской революции большевики исходили из того, что политически сознательные рабочие могут в общих чертах осознать историческую роль, которую должен сыграть их класс, но, тем не менее, они несовершенны в понимании правильной политической стратегии и тактики, которая позволит реализовать их предназначение. Таким образом, за реальное содержание «диктатуры пролетариата» отвечала авангардная партия, которая выступала не как представитель или от имени рабочих, а как их правильно информированное политическое сознание. Таким образом, большевики знали, что именно должны (и, соответственно, делали) волеизъявить рабочие, даже если сами рабочие могли неправильно осознавать трансцендентную социальную цель революции (т. е. историческую судьбу, заложенную в государство при его создании). Таким образом, при создании советского государства эта трансцендентная социальная цель (осуществление коммунистической революции как следующего и последнего исторического этапа) была делом техники, теоретические предпосылки и практическая реализация которой были прекрасно известны только партии авангарда. В результате основание народа, в основном, происходит от одних и тех же потенциально искажающих влияний как до, так и после основания. Основное различие заключается в том, что после основания государство само может стать субъектом собственных интересов и, следовательно, потенциально искажающим фактором.

Советское государство в первую очередь ставило перед собой задачу формирования политического сознания рабочего класса как основного ориентира в осуществлении коммунистической революции. А это политическое сознание в своей отточенной, а значит, и практической форме обязательно должно было находиться в авангарде партии. Таким образом, в первом случае основание предполагало заселение российского государства большевистской партией. После основания одной из самых актуальных задач стало обучение народа правильному пониманию и согласованию с партийной доктриной (а значит, и собственному политическому сознанию).

Создание Третьего рейха означало признание народом Вождя, который физически и теоретически воплощал волю народа. Как и большая часть фолькистской мысли, нацистская доктрина постулировала историческое предназначение немецкого народа, расы и нации. Немецкий народ должен был (и, соответственно, делал это) волеизъявить эту судьбу, но чужое и инородное влияние отвлекло его от цели. Задача нацистской партии и Гитлера как лидера заключалась, прежде всего, в том, чтобы воспитать в народе правильное понимание этой судьбы и устранить те социальные и политические элементы, которые мешали ее реализации. Это осознание было неразрывно связано с народным признанием Гитлера в качестве вождя, поскольку очищение немецкого народа, расы и нации неизбежно привело бы к единству народа и вождя (примерно так же, как пролетариат и авангардная партия стали едины при создании Советского Союза и, чуть меньше, как иранская религиозная община и Хомейни стали едины при создании Исламской Республики). Политика для нацистов была процессом, через который Вождь открывался народу, который, в свою очередь, подтверждал это откровение все более бурными демонстрациями и ростом электоральной поддержки национал-социалистической партии. Создание Третьего рейха ознаменовало конец политики, поскольку объединение Вождя и воли народа под эгидой и в рамках немецкого государства сделало реализацию исторической судьбы Германии делом техники. Экономность цели и ясность видения, которые Вождь мог мобилизовать для реализации этой судьбы, а также уверенность в том, что Вождь сам будет делать все, что должен делать (и делал) народ, делали дальнейшие формальные консультации с народом сверхнеобходимыми.

В период иранской революции шиитское духовенство считало, что даже самые набожные иранцы не могут быть настолько просвещенными в отношении Божьей воли и замысла, как религиозные ученые (улама). Однако набожные люди, тем не менее, могли признать духовные заслуги и достижения уламы в в связи с главным историческим проектом шиитов: надлежащей подготовкой религиозной общины к возвращению Сокровенного Имама.

Если они должны были (и, соответственно, делали) завещание при соответствующей подготовке, то из-за недостаточной подготовки и несовершенства духовной просвещенности неизбежно возникали ошибки в распознавании того, что они на самом деле завещали. Здесь проблема имела две формы. С одной стороны, люди были недостаточно подготовлены как исламские ученые и поэтому могли допускать ошибки в толковании религии. Это можно было частично, но не полностью исправить путем религиозного обучения. С другой стороны, такое религиозное обучение никогда не могло превратить людей в помазанников Сокровенного Имама на земле. На такую роль могли претендовать только улама, и даже для них их роль заключалась лишь в том, чтобы распознать среди них того, кто может быть таким помазанником.

Таким образом, с созданием Исламской Республики было создано теократическое государство, управляемое уламой, которое должно было подготовить религиозную общину к возвращению Сокровенного Имама. Несомненно, иранский народ искренне желал, чтобы его община была подготовлена к этому, но несомненно и то, что эта задача не могла быть решена им самим во всей полноте. Улама представляли собой духовное сознание народа, неотделимое от него в рамках религиозной общины, но при этом обладающее уникальным даром определять духовное направление, в котором должна двигаться община. После основания народ должен был получить дальнейшие наставления в религиозной доктрине, чтобы переосмыслить и очистить свое понимание. Но и с народом, в очень строгих пределах, можно было советоваться по поводу относительной святости отдельных членов улама. В отличие от большевиков, шиитское духовенство настаивало на периодической демонстрации инстинктивного осознания народом благочестия своих лидеров. Народ, опять же в очень жестких рамках, мог определить святость, но он не был уполномочен руководить религиозной политикой.

Во всех трех случаях трансцендентная социальная цель, которой было посвящено государство, совпадала с волей народа (как она понималась, реализовывалась и впоследствии переосмысливалась революционной элитой). В каждом случае подлинная воля народа находилась в определенной части населения, определяемой по классовому, расовому или религиозному признаку: в Советском Союзе – в пролетариате, в Третьем рейхе – в людях немецкой крови, в Иране – в правоверных шиитах. Эти представления о народе исключали значительную часть населения, проживавшего в то время в пределах национальных границ (например, буржуазию, тех, кто не принадлежал к немецкой этнической группе, и тех, кто принадлежал к другим религиозным конфессиям). В этом смысле воля народа не была «национальной» в привычном понимании. И по этой же причине в каждой из этих концепций народа присутствовали транснациональные расширения: международный пролетариат, немецкие общины, проживающие не в Германии, и верующие шииты, живущие вне политических границ Ирана. Эти транснациональные расширения повлияли на способ создания государства: (1) сделали волю народа практически недоступной (например, потому что жители других стран не могли участвовать в референдумах и выборах) и (2) наделили государство трансцендентной социальной целью, выходящей за пределы страны. Так, советское государство было призвано содействовать мировой пролетарской революции. Третий рейх был посвящен, в первую очередь, инкорпорации немецких общин, находившихся в то время за пределами Германии, а впоследствии – расширению немецких поселений в Восточной Европе. Исламская республика при своем создании также была нацелена на подготовку шиитской религиозной общины (и мусульманских общин в целом) к возвращению Скрытого Имама.

Эти внутренние исключения и внешние включения в концепцию народа делали само национальное государство несовершенным средством регистрации и реализации народной воли, поскольку политическое сообщество и физические границы государства были несовместимы. Однако, поскольку революционная элита могла (и делала) признавать и проводить в жизнь народную волю без формальных консультаций с народом, главным следствием этого несоответствия было усиление подчинения государства революционной элите как при создании нового государства, так и в ходе его последующего функционирования.

В трех основах, анализируемых в следующих главах, прослеживается связь между: (1) политическими убеждениями, бытовавшими в национальной культуре до революции; (2) конкуренцией между мнимыми представителями этих убеждений (обычно конкурирующими партиями) и между альтернативными убеждениями (например, парламентская демократия и религия); (3) конкретной концепцией этих убеждений, сформулированной успешной революционной партией; (4) тем, как эти убеждения были заложены в основу посредством революционной партии. В каждом из этих случаев объединялись: (1) революционная партия как правильное и полное выражение воли народа; (2) трансцендентная социальная цель, которой посвящено государство; и (3) суверенитет (право править во имя этой трансцендентной социальной цели). Наиболее важными элементами этого процесса являются: (1) способ, которым революционная элита конкурирует с другими партиями (например, как эти партии воспринимаются в качестве оппонентов, в частности, их отношение к исторической судьбе народа); (2) идеологические объяснения, которые революционная элита строит, идя на тактические уступки в борьбе за власть; и (3) способ, которым революционная партия позиционируется как воплощение воли народа и непогрешимый проводник его исторической судьбы.

5. Диктатура пролетариата. Русская революция

После отречения от престола Николая II, царя Всероссийского, в результате массовых демонстраций в Петрограде в марте 1917 г. комитет политических лидеров, назначенный Думой, сформировал Временное правительство. В то же время рабочие и солдаты создали Петроградский совет рабочих депутатов (Петросовет), который разделил власть с Временным правительством и быстро превратился в ведущее звено Всероссийского съезда Советов. После уничтожения царского самодержавия Временное правительство и Петросовет стали единственными источниками легитимности российского государства. Поскольку ни одна из конкурирующих социальных сил, мобилизованных в рамках Временного правительства и Петроградского Совета, не была достаточно сильна для создания эффективной социальной базы, каждая из них оказалась в тупике парализующей борьбы за политическое господство. Эта борьба разворачивалась в то время, когда партия большевиков захватывала фабрики, армию и флот. Убедившись в поддержке рабочих и войск в Петрограде, большевики подняли восстание против Временного правительства, основали новое коммунистическое государство под эгидой Совета и тем самым реализовали идеологическое обещание «диктатуры пролетариата». Основав коммунистическое государство, большевики связали свои притязания на суверенитет с приверженностью партии осуществлению марксистской революции рабочего класса. Тем самым они наполнили социальным содержанием государственный аппарат, который разрушался, пока другие общественные силы боролись за контроль над властью.

Два важнейших события русской революции – отречение царя от престола 15 марта и восстание большевиков 7 ноября. Первое из них было вызвано стихийными демонстрациями с требованием продовольствия, вспыхнувшими в Петрограде 8 марта. Хотя эти демонстрации не были организованы или возглавлены какой-либо политической партией, они не были подавлены, поскольку войска взбунтовались, получив приказ наступать на демонстрантов. Вскоре руководители Думы пришли к выводу, что только отречение царя от престола успокоит демонстрантов и позволит восстановить общественный порядок. После некоторой задержки, отчасти связанной с тем, что царь в это время находился в Петрограде, Николай II отрекся от престола в пользу своего брата Михаила Александровича, великого князя. Однако великий князь, будучи более либеральным и прогрессивным, чем Николай, не считал, что он получит достаточную поддержку для эффективного правления, и отказался занять трон. В результате контроль над российским государством перешел к лидерам Думы. Представители основных партий, входивших в эту палату, немедленно сформировали Временное правительство и посвятили его созданию основ для формирования демократического государства. Основание демократического государства должно было осуществляться путем избрания делегатов в Учредительное собрание, которое должно было разработать новую конституцию. Временное правительство и обещанные выборы в Учредительное собрание представляли собой «демократический путь» в рамках русской революции.

Альтернативный «недемократический путь» был более сложным. Примерно в то же время, когда Временное правительство сформировалось как остаточная государственная власть, рабочие и солдаты в Петрограде и по всей России стали организовывать Советы. Хотя Советы были классовыми организациями (в случае солдатских Советов подавляющее большинство членов составляли крестьяне, призванные в армию), большинство партийных организаций и лидеров выступали за демократическое государство, в котором могла бы участвовать даже буржуазия. Таким образом, в начале революции «демократический» и «недемократический» пути переплетались, поскольку и во Временном правительстве, и на Всероссийском съезде Советов преобладали демократические партии, причем в первом случае всегда больше, чем во втором. Однако отношения между Советами и Временным правительством часто были напряженными, так как первые отстаивали классовую политику (прежде всего перераспределение земли и прекращение войны), которой более консервативное Временное правительство либо противилось, либо не хотело проводить в жизнь.

Неизбираемое Временное правительство, тем не менее, нуждалось в Советах, поскольку не имело народной легитимности; избранные Советы, несмотря на классовую основу (а может быть, и благодаря ей), пользовались гораздо большей поддержкой масс. С другой стороны, Советы нуждались во Временном правительстве, поскольку кадровый корпус русской армии и флота отдавал предпочтение главнокомандующему, западные державы были готовы признать Временное правительство легитимным (и вполне могли отказаться от признания Советов), а также потому, что даже рутинная работа государственной бюрократии требовала опыта, которого не хватало многим советским лидерам. И Временное правительство, и Советы рассчитывали, что выборы в Учредительное собрание разрешат их непростое раздвоение ответственности и социальной базы.

В результате Советы на первых порах в значительной степени посвятили себя созданию демократического государства, хотя форма, которую оно могло принять, существенно, возможно, кардинально, отличалась от той, которую предпочитало Временное правительство. Главной угрозой демократическим основам стал радикализм городских масс и сельского крестьянства. Рабочие все настойчивее требовали власти над управлением заводами, а безземельные крестьяне незаконно захватывали земли, принадлежавшие российскому дворянству. Поддержкой и пособничеством этой радикальной тенденции занималась партия большевиков, которая (1) требовала от Временного правительства проведения выборов в Учредительное собрание для создания нового государства; (2) организовывала массовые демонстрации под лозунгом «Вся власть Советам»; (3) выступала с трехсторонней программой передела земли, немедленного мира с Германией и ее союзниками и «хлеба» для народа; (4) настаивала на исключении буржуазных партий из всех революционных политических коалиций. В начале революционного периода, сразу после отречения царя от престола, партия большевиков была незначительной как по численности, так и по влиянию. Однако по мере того, как война продолжалась, а экономическая ситуация неуклонно ухудшалась, большевики использовали растущее бедственное положение рабочего класса, а затем и растущее недовольство в армии.

Под руководством Ленина партия последовательно использовала тактические позиции, такие как поддержка созыва Учредительного собрания и участие в думских выборах, для достижения своей конечной цели – установления «диктатуры пролетариата» как единственного носителя государственной власти.

Таким образом, партия большевиков представляла собой «недемократический» путь в русской революции, постепенно приспосабливая Советы к своим целям по мере того, как партия захватывала местные Советы, избиравшие ее делегатов. Несмотря на то, что партия большевиков пришла к власти путем насильственного свержения Временного правительства, право «диктатуры пролетариата» на управление Россией было узаконено законодательными собраниями, которые по форме и содержанию были похожи на те, что создавали демократические государства. Для того чтобы понять, как и почему это произошло, необходимо кратко рассмотреть ряд трансформаций в построении государственных институтов в период между мартовскими демонстрациями в Петрограде и роспуском Учредительного собрания в январе 1918 года.

Развертывание русской революции можно анализировать по-разному: как динамичное соперничество между Временным правительством и Всероссийским съездом Советов, как политическую борьбу между основными политическими партиями и как народную мобилизацию рабочих и солдат на поддержку политической программы большевистской партии. Для понимания процесса становления советского государства полезны все три эти точки зрения, но наиболее продуктивной является политическая борьба между основными политическими партиями. Каждая из партийных организаций была одновременно привержена определенной идеологии и в то же время раздираема внутренними разногласиями по поводу правильной интерпретации того, что эта идеология диктовала в плане политических действий и формирования государства.

В правой части политического спектра находились кадеты, представлявшие сельское дворянство (крупных землевладельцев) и городскую буржуазию (например, лавочников, владельцев и управляющих фабрик, специалистов). Царское самодержавие рассматривало кадетов как «либеральную, если не радикальную партию», но конституционные демократы почти по умолчанию стали «оплотом консерватизма» после того, как все правые партии исчезли после отречения царя от престола. Во многом кадеты ориентировались на либеральные партии Западной Европы. В соответствии со своим названием, кадеты были привержены процедурной строгости и почти медитативному отношению к законодательному обсуждению, настолько, что порой казалось, что они ставят под угрозу само свое выживание, пеленаясь в демократический этикет. Кадеты – политическая партия, не выступавшая за социализм, – практически не пользовались поддержкой рабочих, солдат и крестьян. По этой причине, а также из-за того, что их идеологические установки стали изгоями для большинства левых, кадеты были полностью исключены из Советов. Однако партия пользовалась значительным влиянием во Временном правительстве и занимала несколько министерских постов в последнем кабинете Керенского до восстания большевиков.

Меньшевики и большевики были двумя основными марксистскими партиями и имели общую базу в виде рабочего класса в крупных городах. Меньшевики также пользовались значительной поддержкой городской интеллигенции и белых воротничков из государственной бюрократии. В идеологическом плане меньшевики считали, что Россия должна пройти через «капиталистическо-демократическую» стадию, на которой созреют социально-экономические условия для социализма, прежде чем пролетариат сможет прийти к власти. Хотя меньшевики, безусловно, были левее кадетов, эти две партии были более или менее естественными союзниками в постоянно обостряющейся конкурентной борьбе с большевиками. Однако эта позиция, наряду с поддержкой парламентской демократии в целом, делала меньшевиков уязвимыми для обвинений большевиков в том, что партия является тонко завуалированной буржуазной организацией, стремящейся помешать созданию революционного коммунистического государства. Когда в июле бурные уличные демонстрации грозили подтолкнуть партию большевиков к преждевременному восстанию против Временного правительства, Ленин заявил, что эта попытка провалится, поскольку массы все еще верят в «мелкобуржуазную капиталистическую политику меньшевиков и эсеров».

С идеологической точки зрения Ленин просто передавал свою интерпретацию политической ситуации в рамках марксистской схемы. Однако его интерпретация также легко адаптировалась к лозунгам, которые представляли собой «разум на улицах», поскольку характеризовали меньшевиков, Временное правительство и, по сути, любую оппозицию большевикам как «буржуазную» и, следовательно, «контрреволюционную».

Меньшевики имели серьезные внутренние разногласия, прежде всего по вопросу продолжения участия в войне против немцев. Интернационалистское крыло выступало против продолжения войны и по этому и другим вопросам часто вставало на сторону большевиков. Дефенсионистское крыло поддерживало войну и было гораздо ближе к кадетам в противостоянии с большевиками. Однако, когда большевики захватили власть, обе меньшевистские фракции осудили этот захват по идеологическим причинам (как преждевременный с точки зрения исторического развития России) и как оскорбление социалистической солидарности.

Участие меньшевиков в революционной политике во многом определялось доктринальными установками партии и снижением популярности этих установок. Например, меньшевики настаивали на том, что Россия должна пройти через капиталистическую/демократическую стадию, прежде чем прийти к социализму, и это обязывало партию придерживаться программы реформ, которая становилась все более непопулярной в российских массах. Поскольку большевики неустанно эксплуатировали свои разногласия с этой программой, предлагая в качестве альтернативы немедленную и масштабную социальную революцию, партия все больше привлекала в свои ряды промышленных рабочих, в результате чего массовая база меньшевистской партии неуклонно сокращалась. К ноябрю партия превратилась в «голову без тела», а престиж и авторитет меньшевистского руководства среди политической элиты страны – практически все, что осталось от ее влияния на события.

В связи с быстро угасающей популярностью на улицах меньшевистское руководство стало все больше ориентироваться на парламентскую деятельность демократии как самоцели. Поначалу парламентские формы представлялись средством, с помощью которого капиталистическая/демократическая стадия могла быть реализована путем создания буржуазными элементами (например, кадетами) соответствующей политической экономики российского государства. Однако по мере того как большевистская угроза становилась все более явной, лидеры меньшевиков все чаще использовали парламентские формы как способ создания широкой коалиции социалистических и несоциалистических партий в оппозиции к большевикам и сдерживания угрозы, которую они представляли, в рамках официальных законодательных институтов. Какие бы амбивалентные чувства ни испытывали меньшевики к парламентской демократии в марте 1917 г., они исчезли к моменту заседания Учредительного собрания в январе 1918 г.

Социалисты-революционеры пользовались поддержкой подавляющего большинства российского крестьянства и, поскольку крестьяне составляли основную часть русской армии, большинства мобилизованных на войну войск. Эта массовая база сделала их самой крупной политической партией, пока они не были подавлены большевиками; однако их политическая программа была очень узкой и сводилась в основном к раздаче земли крестьянству. Хотя социалисты-революционеры не были марксистской партией, они придерживались радикальной политической идеологии и, вплоть до свержения самодержавия, террористической тактики. Несмотря на свою численность и горячую преданность своих крестьянских сторонников, социалисты-революционеры не смогли добиться успеха.