Текст книги "Неизменный (ЛП)"

Автор книги: Рэйчел Хиггинсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Но я ничего из этого не сделала.

Да и как я могла? Это была моя жизнь. Я заслуживала знать, что сделал Сойер.

Глава 20

Содержимое папки лежало передо мной, парализующее, закрытое и разоблачающее одновременно. Именно так я себя и ощущала. Выставленной напоказ, полностью обнаженной и в тоже время в полной темноте, в совершенном неведении.

Там были мои недавние фотографии, сделанные до того, как Сойер приехал в город. Я прочитала временную метку и попыталась подумать о своей жизни в это время. Это было еще до реконструкции «Инициативы Вашингтон».

Это было до того, как сюда приехал Сойер.

Он нанял кого-то, чтобы он меня нашел и сфотографировал. Вот я выхожу из бакалейной лавки. Вот я на работе. Вот я забираю Джульетту из детского сада.

Внутренности скрутились. Выходило, что он знал о ней. Но знал ли он, что она его дочь? Он никогда не упоминал её. Ни разу.

Далее были распечатанные электронные письма с его личным помощником.

– Ты нашёл её? – спрашивал Сойер.

– Возможно, – его личный помощник напечатал в ответ. – Я продолжаю копать, но нашёл кого-то, кто соответствует описанию.

– Мне нужна фотография, – потребовал Сойер.

– Пока нет, – пытался урезонить его личный помощник. – Позволь мне сначала удостовериться.

Сойер был неумолим.

Это был конец той цепочки писем. Я не знала, что случилось потом, за исключением того, что Сойер, должно быть, получил какое-то подтверждение, потому что мои фотографии были повсюду. С Джесси на его ранчо, с Франческой в «У Фута», с Мэгги, двумя стаканами кофе между нами и широкими улыбками на наших лицах.

Также была и другая корреспонденция, на сей раз аккуратно сложенная в небольшие белые конверты – какие-то сообщения, только без адресов, обратных этикеток или штампов.

Они даже не были запечатаны.

Я схватила ближайшее и вытащил письмо.

Каро,

ты где? Что я сделал? Почему ты уехала? Когда ты вернешься?

Мне нужно, чтобы ты вернулась.

Мне просто нужна ты.

Сэйер

Мое сердце сжалось в груди, выжимаясь, как мокрая губка. На письме не было даты, но я могла догадаться, когда он это написал.

Я открыла ещё одно письмо, которое, казалось, предшествовало первому.

Шестёрка,

я начинаю волноваться. Я не видел тебя две недели. Я ждал что ты придёшь. Ты в опасности? Что-то не так? Я сделал что-то, что тебя расстроило?

Я недостаточно говорю об этом, но я люблю тебя, Кэролайн. Ты лучшее, что когда-либо случалось со мной. Я сомневаюсь, что смогу прожить следующие десять лет без тебя. Здесь невыносимо. А без тебя ещё хуже. Ты единственное, что заставляет меня дышать. Единственное, что поддерживает меня в здравом уме. Так было с того дня, как я встретил тебя.

Ты спасла меня, когда мы были детьми. И я эгоистичный ублюдок, потому что мне нужно, чтобы ты снова меня спасла. Пейн говорит, что обвинения не снимут. Ни одно. Что мне делать?

Прости, Каро. Что бы я не натворил. За всё. Пожалуйста, прости меня. Пожалуйста, приди ко мне.

Пожалуйста, не оставляй меня.

Сойер.

Было больно дышать, мои руки дрожали. Но всё же я открыла следующий конверт. И еще один после него. И потом ещё один.

Я когда-нибудь говорил тебе, что мой отец был полицейским? Безумно, правда? Учитывая то, чем я занимался. Хотя не исключено, что ты знаешь всю историю. Что ты знаешь, что иногда люди, которые притворяются хорошими, на самом деле худшие из них. Так что, может быть, нет ничего удивительного в том, что я присоединился к синдикату. Они никогда не выбивали из меня дерьмо. Они никогда не трогали меня. Не запирали меня в подвале на несколько дней без еды. Не совершали с моей мамой настолько невыразимые вещи, что она не могла больше терпеть свою жизнь, что она не могла даже заботиться обо мне, чтобы продолжать жить. Единственной надеждой моей матери было самоубийство. Мой отец вскоре поступил также.

Для меня это была хорошая новость, до тех пор, пока я не попал в патронажную систему. Приемная семья? Больше псевдохороших людей, использующих маленьких детей. Честно говоря, ближе к концу было несколько хороших домов, но ущерб уже был нанесен, и я был слишком диким, чтобы остепениться.

И тогда ты и нашла меня. Я был дворнягой, живущей на улице, настолько близкой к смерти, что чувствовал её каждый божий день. А затем появилась чертова Кэролайн и вдыхает в меня жизнь, находит мне дом и дает мне цель. Ты знаешь, что спасла меня? Ты знаешь, что спасла мою душу?

Я был мертв до тебя, Кэролайн. Не заставляй меня жить без тебя сейчас. Я не имею понятия как это делась. Я не имею понятия, как делать что-либо вообще без тебя.

Вернись ко мне.

Вернись домой.

Убери эту постоянную боль.

Вдохни в меня жизнь снова.

Слезы текли, и я была не в силах их остановить. Как я могла? Он никогда не рассказывал мне о своем прошлом, и это было не из-за того, что я не стремилась его узнать. Я без конца спрашивала его о том, какой была его жизнь до синдиката, до меня. Но он ни за что не стал бы об этом говорить. На его лице было такое озадаченное выражение, и он сжимал ключ на шее.

Как он мог мне не сказать? Как он мог так долго хранить все это в секрете?

Я прижала руку к своему разбившемуся сердцу, безуспешно пытаясь собрать его обратно.

Шестёрка,

я должен ненавидеть тебя. Я хочу тебя ненавидеть. Три самых тяжелых года в моей долбаной жизни, а тебя нигде не найти? Я думал, что мы вместе. Я думал, что у нас была договорённость – нас разлучит только смерть.

Но ты ушла. И всё рушится. И я не знаю, где заканчивается верх и начинается низ, где лево или право.

Тебе лучше, чёрт возьми, найти хорошие оправдания. Тебе не кажется, что я заслушиваю хотя бы услышать их?

Вернись и объясни мне.

Черт возьми, просто вернись.

Я прочла все письма, кроме одного. Они не были в какой-то конкретной временной шкале, и некоторые из них были такими злостными, что я не могла ничего поделать, кроме как рыдать, читая их. Он имел право злиться. Он имел право меня ненавидеть. Но каждое письмо заканчивалось тем, что он просил меня вернуться, несмотря на то, что он чувствовал.

Он всё больше и больше упоминал о своем прошлом. Каким ужасным был его отец. Как его оскорбляли. И как вновь подвергался жестокому обращению в двух разных приютах. Он только начал верить, что избавился от постоянной физической боли со стороны того, кто должен был любить его, как она превратилась в сексуальную боль со стороны того, кто должен был защищать его. Он сбежал из патронажной системы только для того, чтобы столкнуться с непрекращающейся опасностью на улицах.

Он верил в то, что я помогла ему избежать этого.

Я не заслуживала его благодарности. Я помогла ему сменить один ад на другой.

Но он этого не понимал. Неудивительно, что его не беспокоили дела братвы. Неудивительно, что он был так предан организации, которая дала ему новую жизнь, дала ему возможность позаботиться о себе, стать независимым.

Неудивительно, что он не хотел уходить от них.

Оставалось одно письмо. Его я больше всего боялась открывать. Я нарочно оставила его напоследок.

Потому что, в отличие от всех предыдущих писем, на этом был адрес. Сойер написал все письма, кроме этого, из тюрьмы, когда он не знал, куда я ушла и где меня искать.

Но это письмо было адресовано Кэролайн Бейкер с моим адресом в Колорадо. Моим домашним адресом.

Это было письмо, которое он написал, когда наконец нашел меня.

Страх остановил поток слез, хотя мои щеки оставались влажными, поскольку я была слишком сосредоточена на письме, чтобы вытереть их насухо. Вытащив его из конверта, я заметила, что оно было на другой бумаге и написано чернилами другого цвета. Все в этом свидетельствовало об изменении Сойера, который больше не был заключенным, больше не задавался вопросом, что со мной случилось.

Кэролайн Бейкер,

неудивительно, что я так долго не мог тебя найти. Я не ожидал, что ты воспользуешься чем-то настолько знакомым. Чем-то, что ты использовала и раньше. И среди всех мест – Фриско? Ты рассчитывала, что это будет пощечиной? Если честно, не могу сказать. Я больше не умею тебя читать.

Я тебя больше не знаю.

Тебя не было пять лет. Не кажется ли тебе, что это слишком долго? Мне кажется, что это ещё дольше. Но, может быть, это потому, что я гнил в тюремной камере, пока ты продолжала жить своей жизнью. Может, ты больше не думаешь обо мне. Может быть, в свете своей новой жизни ты полностью забыла обо мне.

Хотел бы я забыть. Хотел бы я забыть, как ты смотрела на меня, как будто я был самой причиной твоего существования. Хотел бы я забыть, как вы улыбаешься той тайной улыбкой, скрывая тысячу мыслей, запертых в твоём блестящем уме, о которых остальным из нас оставалось только догадываться. Хотел бы я забыть, как ты разговаривала сама с собой, кусала губу или смеялась над всем, что говорит Гас.

Хотел бы я забыть Мандарина, Толстого Джека, склад, когда мы были детьми, и каждый раз, когда я касался тебя, хотел прикоснуться к тебе, или думал о том, как к тебе прикасаюсь. Как ты ощущаешься. Твой запах. Твой вкус. То, с каким умением ты лжешь, что даже я тебе поверил. Даже я думал, что ты говоришь правду. Хотел бы я забыть тебя, Шестёрка. Больше, чем я хочу сделать свой следующий вздох, я хочу забыть тебя.

Было бы намного проще. Я бы мог продолжить свою жизнь. Я мог бы спасти синдикат и приказать ФБР отвалить.

И если я не могу забыть тебя, я бы хотел просто ненавидеть тебя. Все было бы намного проще, если бы я мог тебя ненавидеть.

Но и этого я не могу сделать. Так что я буду продолжать делать то, что могу. Чтобы дать тебе жизнь, которую ты желаешь. Я позабочусь о том, чтобы синдикат больше никогда тебя не беспокоил. Я собираюсь дать грёбаным ФБР то, что они хотят, чтобы они оставили тебя в покое навсегда. И я собираюсь бросить эту одержимость тобой. Я закончил, Кэролайн. Я отпускаю тебя. Если ты смогла забыть меня и жить своей жизнью, я тоже смогу.

Считай это моим уходом из твоей жизни навсегда. Удачи тебе, Шестёрка.

Теперь ты действительно свободна. Как ты всегда и хотела.

Сойер.

Я икнула, всхлипнула и впервые поняла, что плачу. Его слова были ножами в моей груди, внезапно пронзив пустые места, где раньше было моё сердце. Я не ожидала ничего подобного. В лучшем случае, я рассчитывала, что мы просто больше никогда не встретимся. Мне не было необходимости слышать эти слова. Мне не приходилось смотреть правде в глаза. Я просто хотела неоднозначный финал нашей трагической любовной истории, чтобы я могла сама заполнить пробелы.

Я наклонилась и сжала письмо обеими руками. Почему было так больно? Каким образом, после сколького времени, он всё ещё имел власть надо мной? Почему чувства не потускнели? Почему я не двинулась дальше?

И что действительно отстойно, я имею в виду, что больше всего ранило меня, так это то, что я все это время лгала сама себе. Я была пешкой в своей собственной глупой игре. Я была единственной кого одурачили. Обманули. Сделали так, чтобы я выглядела полной идиоткой.

– Переверни его.

Я подпрыгнула от звука голоса Сойера, раздавшегося позади меня. По привычке я посмотрела на сумочку и на «Лейтона», висящего у двери.

Ладно, может, это было больше, чем привычка. Я не хотела встречаться с ним лицом к лицу после того, как прочитала о его настоящих мыслях, и уж тем более после того, как увидела их во всех жестоких, душераздирающих красках.

– Переверни, Кэролайн.

Наконец я посмотрела на него, сначала на его обувь, постепенно поднимаясь вверх, на джинсы с низкой посадкой и темно-синий кардиган поверх серой футболки с V-образным вырезом. В конце концов, я прошлась взглядом по его плечам. Его длинной мощной шее, квадратной челюсти, его полным, но мужественным губам, голубым преголубым глазам и этим его темным волосам. Почему он должен был выглядеть именно так? Почему все бывшие парни не могли просто превратиться в жаб, после окончания отношений? В мире можно было бы избежать стольких плохих решений, если бы женщинам приходилось сталкиваться только с жабами, в которых они были влюблены, а не с реальными мужчинами, которые олицетворяли их горе, потерянные надежды, мечты и растраченные оргазмы.

Что ж… может быть, об оргазмах мы не жалели.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я хриплым, от ведра пролитых слез, голосом.

Он бросил пристальный взгляд на скомканное письмо в моих руках.

– Черт возьми, женщина, переверни письмо.

Что-то в его тоне убедило меня сделать это. Он звучал почти… игриво. И ему настолько удалось возбудить мое любопытство, что я сделала то, что он сказал.

Письмо было в испорчено: скомканным и влажным из-за моих слез. И все же это было его письмо. Он продолжил свои мысли.

– О, хорошо, – прошептала я. – Больше отрицания.

– Просто прочти.

Это была ложь. Не все, но в большинстве, черт возьми. Начиная с «этой навязчивой идеи». Это не навязчивая идея, Шестёрка, это любовь. И она глубокая, дикая и вечная. Я не могу остановиться. И я не могу бросить тебя.

Так что да, я дам тебе все остальное дерьмо, которое ты хочешь. Но я не собираюсь отступать. Я не собираюсь прекращать пытаться. Я не позволю тебе уйти.

Я иду за тобой, Каро. И когда я доберусь до тебя, я не отпущу.

Никогда больше.

Ты моя. А я твой. Давай бросим эту игру и перестанем лгать себе. Мое сердце принадлежит тебе, Кэролайн. Оно твоё. Приди и возьми его.

Я дошла до конца и тотчас же перечитала. А потом ещё раз.

– Что это? – спросила я его скрипучим шепотом.

– Правда, – просто сказал он.

– Ты приехал сюда за мной?

Его рот приподнялся в этой полуулыбке.

– Разве это не очевидно?

– Ты уничтожил синдикат?

На этот раз он неуверенно пожал плечами.

– Пэйн хотел имена, места и адреса. Он хотел все, что я помнил. И он это получил. При условии, что мне не нужно было давать показания. – Он прошел дальше в свой кабинет, делая вид, что изучает что-то на столе Гаса, но я знала, что это было из-за того, что ему было неудобно. Ему нужно было отвлечь внимание. Этот разговор вызвал у него беспокойство. – На это ушло пять лет, но он смог привлечь к ответственности каждого.

– Ты оставался в тюрьме, чтобы работать с ним?

– Тайно, разумеется. Ты не встретишь моего имени ни в одном из их документов. Или в каком-то гребаном списке программы защиты свидетелей или базе данных ФБР. Это была сделка. Мейсон задавал свои вопросы, я давал ему ответы. Их уничтожали медленно, но навсегда. Пейн счастлив, и я наконец-то свободен.

Мой односложный вопрос обжег язык, как раскаленный уголь, который я отчаянно пыталась выплюнуть.

– Почему?

– Да ладно, Шестёрка, ты не глупая.

Нет, не глупая. Испуганная. Трусливая. Слабая.

– Д-для меня? – его глаза многозначительно потемнели. – Ты сделал все это для меня? Рисковал своей жизнью? Предал своих братьев? Бросил ради меня Вашингтон?

Его брови опустились.

– Это должен быть трудный выбор? Что касается тебя, Кэролайн, у меня есть только один выбор. Есть только ты.

– Сойер…

Он стоял там, засунув руки в карманы, и ждал, пока я приму его. Приму его окончательно. Но все было не так просто. Это было очень не просто.

– Ты говоришь правду? – мне пришлось спросить. Я должна была услышать это из его уст.

Интенсивность его ярко-голубых глаз усилились, приобретя оттенок, который не мог быть человеческим. Они были слишком красивыми. Слишком потусторонними. Больше, чем целая жизнь. Совсем как сам Сойер. И все то, что он сделал для меня.

– Никакой больше лжи, Каро. Для неё нет причин. Отныне только правда. Начнем с того, что я люблю тебя. И если ты никогда не скажешь мне, почему ты ушла, или почему ты сначала не поговорила со мной, или чем ты занималась последние пять лет, я всё равно буду любить тебя. Если ты расскажешь мне всё, и я возненавижу все твои ответы, и захочу изменить их все, я всё равно буду любить тебя. Если прямо сейчас ты выйдешь из этого здания, потому что не сможешь быть на моей стороне и захочешь чего-то другого, если ты уже вышла замуж, или что угодно, что нас разделит. Я всё ещё буду любить тебя. Я всегда буду любить тебя.

Я сорвалась со своего места и обернулась вокруг него быстрее, чем он смог моргнуть. Но он был готов меня поймать. Его руки обняли меня как раз в нужный момент. Наши губы столкнулись, целуясь с таким голодным отчаянием, которое заставляло меня хотеть большего, заставляло меня пристраститься только к одному его вкусу.

Мы пожирали друг друга, не в силах довольствоваться маленькими скромными поцелуями. А потом начала пропадать наша одежда. Сначала его очки – они должны были пропасть по понятным причинам. Потом его кардиган и мой кардиган, моя рубашка и его рубашка. Мы скинули обувь, не волнуясь, куда она приземлиться. Я отшатнулась, и он последовал за мной, споткнувшись ногами о разбросанные туфли. Моя задница ударилась о стол, и я едва задумалась, планировал ли он это движение, потому что его руки уже были на задней части моих бедер, поднимая, целуя, срывая то, что осталось от нашей одежды.

Пряжка его ремня была раздражающей. Я возненавидела её. После нескольких неудачных попыток я запрокинула голову и зарычала в потолок, заставив его мрачно усмехнуться.

– Я думал, ты закончила со мной? – прошептал он мне на ухо, его дыхание было горячим, соблазнительным и знакомым одновременно.

– Никогда, – сказала я ему, с клятвой в голосе. – Я никогда не смогу с тобой закончить. Независимо от того, как далеко я убежала или как долго мне удавалось прятаться. Я всегда буду возвращаться к тебе.

Он отстранился, позволяя своему взгляду найти мой.

– Это я пришёл за тобой.

Положив руку на его обнаженную грудь, я сказала:

– Ты пришел за мной, чтобы я наконец могла вернуться домой.

– Скажи это, Каро. Дай мне услышать.

Я заколебалась. Не потому, что я хотела заставить его страдать, но мне было нужно, чтобы он почувствовал мои слова, знал, насколько они серьезны и честны. И я давно их не произносила. Я заржавела. Это были трудные слова. Они были моим доверием, надеждой, страхами, неуверенностью, будущим и прошлым, мечтами, целями и стремлениями – всем в одном маленьком предложении. Они были всем и ничем, и обоими этими вещами одновременно.

Это было не то, что я хотела сказать вскользь или по принуждению. Я хотела иметь их в виду. Я хотела дать клятву.

Я хотела, чтобы это было моей клятвой, верой и целью жизни.

– Я люблю тебя, Сойер Уэсли. Я никогда не переставала любить тебя. И я никогда не перестану любить тебя.

Его руки ласкали мое лицо, нежные и непоколебимые.

– Я прошел семь кругов ада, чтобы услышать это, Шестёрка. Но это того стоило. Каждой чертовой минуты.

На мои глаза вновь навернулись слёзы, но когда его рот соединился с моим, я напрочь забыла о них, как и о печали, горе и годах разлуки. Все дело было в этом моменте, в этом прикосновении, в этом мужчине, который держал меня руками, а его губы касались меня, и в том, что он делал со мной.

Одной рукой ему удалось наконец расстегнуть пряжку. Следом исчезли мои джинсы, они были сорваны с ног и вывернуты наизнанку. А потом и его, так что нас наконец раздело только нижнее белье.

Я и раньше видела его голым, но не так. Не тогда, когда его мускулы были напряжены и дрожали из-за того, что ему пришлось наклоняться надо мной. Не тогда, когда его связанная узлами сила была развёрнута для меня. Не тогда, когда его грубые руки ласкали мои бедра и грудь и раздвигали мои ноги, чтобы он мог исследовать меня.

Тем не менее, глядя на него, я начала сильно стесняться того, как выгляжу. По прошествии этого времени он стал выглядеть лучше, чего не скажешь обо мне. У него были большие и сильные руки. У меня были растяжки на животе и более широкие бедра, нежели в юности. Он превратил свое тело в мускулы. Моё сошло с ума от слишком большого количества пиццы каждую пятницу перед сном и мороженого с Джульеттой, и мне не хватало времени на упражнения. И все же рядом с ним я не ненавидела свое округлившееся тело или зрелые черты лица. Рядом с ним они ощущались правильными, как будто были созданы, чтобы быть такими, дополняя друг друга так, как я никогда не ожидала.

Никто из нас не был прежним, но мне это нравилось. Мы не были такими, как раньше. Мы изменились, выросли, страдали и получали раны, столкнулись с этим миром и всеми его невзгодами. Так что это было нормально, что мы не были теми же наивными детьми. Было нормально, что мы не целовались, как те люди, которыми мы были раньше. Мы больше не были ими.

Мы были новой версией, мы целовались в новой версии нашей страсти.

И, честно говоря, я предпочла эту версию.

Его пальцы кружили, уговаривали и вызывали восхитительную боль до глубины души. Она распространялась по мне, как рябь на воде, заставляя мои конечности покалывать, а внутренности напрягаться. Прошло так много времени с тех пор, как к моему телу прикасался кто-то другой.

Я словно спала последние пять лет, и Сойер решил разбудить меня.

Он наклонился надо мной, стряхивая все со стола позади меня, и склонил мое тело, чтобы его пальцы могли проникнуть глубже. Я ахнула от этого ощущения, от ощущения удовлетворения, что он нашел самую чувствительную часть меня.

– Черт возьми, как я скучал по этому, – пробормотал он мне в висок. Он прошёлся поцелуями по моей щеке, по краю глаза, по линии подбородка, по горлу. Его губы ласкали верхнюю часть моей груди, а свободной рукой он сдвинул мой бюстгальтер в сторону, чтобы он мог сомкнуть рот вокруг моего соска и пососать.

Я выдохнула от удовольствия, побуждая его сосать сильнее и дольше. Его язык вертелся и вертелся, а затем его зубы скребли, что сводило меня с ума.

Извиваясь, я пыталась сесть ровнее, пыталась найти положение, в котором у меня был бы больший контроль, но с умелым давлением пальцев, всё ещё движущихся внутри меня, он уговорил меня откинуться назад, доминируя над моим телом, моими чувствами и моими желаниями.

– Отпусти, Каро, – приказал он своим низким, рычащим голосом. – Сдайся.

Я откинулась на руки, раздвинула ноги пошире и наклонила бедра к нему. Его пальцы медленно двигались внутрь и наружу, с каждым разом входя все глубже, с каждым разом приближая меня все ближе и ближе. Затем его большой палец прижался к этому чувствительному бутону там, где он был мне необходим больше всего, тогда, когда он был мне нужен больше всего, и он еще раз пососал мой сосок, давая мне почувствовать его зубы, язык и весь зловещий жар его рта.

И мне ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться его команде и сдаться. За моими глазами вспыхнул свет, и всё моё тело выгнулось и напряглось, превратившись в нечто совершенно иное. Он не переставал шевелить пальцами или сводить меня с ума тем, что делал с моей грудью. Я была в его полной власти, полностью и окончательно его.

Когда я пришла в себя, мои конечности были теплыми, безвольными от удовлетворения, но его пальцы всё ещё двигались, не давая моему желанию уснуть. Я протянула руку вперед, обхватила его рукой, поглаживая твердую длину, по которой слишком долго скучала. Он вздрогнул от моего прикосновения, дрожь, прошедшая сквозь всё его тело, показала его собственную потребность.

– Лучше не делай этого, – пробормотал он со злой ухмылкой. – Прошло много времени.

Я прикусила нижнюю губу, гадая, как долго. Он стянул с меня нижнее белье и шагнул между моих бедер.

– Ты чиста? – спросил он, его голос был лишь немного более связным, чем раньше.

– После тебя у меня никого не было, – заверила я его.

Его глаза потемнели, и его руки приземлились на внутренней стороне моих бедер, раздвигая мои ноги шире.

– Никого. Вообще?

Я покачала головой.

– Я не могла. – Посмотрев вниз, не в силах выдержать напряженность в его взгляде или страх, охвативший мое сердце, я сказала: – Я всегда хотела только тебя, Сойер.

Он приподнял мою голову, положив руку мне под подбородок.

– У меня тоже никого не было. После тебя я ни о ком даже думать не мог.

Мои глаза застыли. Я не хотела портить момент или называть его лжецом, но… Да ладно! Парни отличались от девушек. Я любила секс, но мое тело было совершенно счастливо перейти в асексуальный режим, когда у меня не было доверия и безопасности серьёзных отношений. У Фрэнки, похоже, не было этой проблемы, но я была с одним и тем же мужчиной с пятнадцати лет. Я не особо была готова выйти в мир и обрести свою сексуальную свободу.

Но Сойер был великолепным, здоровым, мужественным мужчиной. Как он мог меня ждать? Особенно после того, как я так сильно его обидела? После всего, через что я заставила его пройти, казалось, что, по крайней мере, секс из мести имел право на существование.

– Как это? – все же потребовала я от него. – Почему после меня у тебя никого не было?

Его рука обхватила мою челюсть, его большой палец коснулся моей скулы. Со всей искренностью и чистой, неподдельной правдой он посмотрел на меня и сказал:

– Потому что это было похоже на измену. А я не мог. Неважно, насколько я зол, расстроен или потерян… Я не мог заставить себя изменить тебе. У меня не было желания быть ни с кем, кроме тебя. Так что да, это были чертовски сложные пять лет. Но оно того стоило, да? Потому что теперь это можешь быть ты. – Он снял боксеры и прижался ко мне. Его озорная улыбка вернулась, и он наклонился надо мной, заставляя лечь на локти. – К тому же тюрьма помогла.

Я не могла удержаться от смеха, зная, что он говорит правду.

Я обвила ногами его спину и задрожала от интенсивности удовольствия.

– Тогда у нас есть много времени, чтобы наверстать упущенное, – прошептала я, снова возбужденная этим невероятным человеком, который оставался верным мне спустя столько времени.

Он скользнул в меня, не колеблясь ни секунды, и я задохнулась от этого ощущения.

– О, боже мой, – простонала я, пытаясь принять его размер, твердость и жар. – О, Боже, Сойер.

– Стоило того, – пробормотал он мне в грудь. – Охренеть как стоило ждать.

Он снова вздрогнул и замер, как будто ему нужно было привыкнуть к этому ощущению. И я была благодарна за этот момент, потому что мне тоже нужно было привыкнуть к нему. Мне нужно было осознать это, нас, то, что мы делали это вновь спустя столько времени, после того, как я убежала от него, и после того, как он гнался за мной, пока меня не нашел. Мысленно я все еще листала его письма и пыталась принять его присутствие в моем городе, в этом офисе и внутри меня.

Но потом он начал двигаться, и я забыла обо всем, что пыталась осознать. Я практически напрочь забыла связный язык. Мы перестали разговаривать, флиртовать и нежничать друг с другом, предпочтя большую грубость, от которой нам обоим было хорошо.

Мои пятки впивались в его спину, когда он снова и снова подталкивал меня все ближе и ближе к этому блаженному краю. Я обвила руками его шею, поднимая свое тело под совершенно новым углом. Он издал восхитительный звук в глубине горла, и я простонала что-то, чего даже сама не поняла. Это звучало как нечто большее, и он, не колеблясь, ответил.

Он отстранился, глядя на моё лицо и то, как я задыхалась. Мои пальцы впились в его лопатки, когда я держалась за него, позволяя ему взять от меня столько, сколько он хотел. Столько, сколько ему было нужно.

– Чертовски красивая, – пробормотал он. – Ты моя, Кэролайн. Ты всегда была моей. – Он надавил глубже, заставляя пятна плясать за моими веками. – Ты всегда будешь моей.

– Да, – согласилась я, и мой голос был не более, чем тяжелым выдохом. – Всегда. Я всегда буду твоей.

Его руки впились мне в задницу, поднимая меня в более удобное для него положение. Я испускала громкие крики удовольствия, когда он входил все глубже и глубже, пока я больше не могла держать глаза открытыми.

– Я люблю тебя, – пробормотал он мне в щеку. – Я всегда буду любить тебя.

Я едва нашла в себе разум, чтобы ответить, но мои слова все еще были истиной, моя ложь была мертва и закопана в могилу.

– Я тоже тебя люблю, – сказала я ему, чувствуя это до самых костей, до глубину души, до самого своего основания.

Мы объединились во взрывном фейерверке страсти, наши тела покрылись потом и запахом секса. Он не оставил меня. Вместо этого он продолжал прижимать меня, крепко обнимая меня руками. С нежными поцелуями он уткнулся лицом в мою шею.

Он стоял так в течение долгого времени, и я впитывала каждую секунду этого. Я крепко обняла его за шею, моя щека прижалась к его макушке, мои ноги все ещё лениво обхватывали его. Это был рай. Это было исцеление. Это было все, чего мне не хватало с того дня, как я оставила его.

– Гас убьет нас, – пробормотал он мне в кожу.

Я взглянула вниз и рассмеялась. Мы определенно были на столе Гаса. Кресло Сойера стояло нетронутым на другой стороне кабинета, усеянное письмами, которые все изменили.

– Он может, запросто. – Осознав, что для того, чтобы Гас разозлился, он должен знать, что мы занимались сексом на его столе, я отчаянно покраснела. – О, Боже, – простонала я. – Давай не будем сообщать ему все грязные подробности. Может быть, ты сможешь просто сказать ему, что у него проблема со столом. Что-то вроде разлива химикатов или типа того.

Его грудь затряслась от смеха, побуждая меня крепче к нему прижаться. Я наслаждалась моментом, каждой секундой его прикосновения ко мне. Мне всегда нравилось это чувство. Его грубое тепло. Ощущение его твердых мышц под мягкой кожей. Его грудь, прижатая к моей, биение его сердца в один такт с моим.

– Не знаю, поверит ли Гас, что его стол испортил разлитый химикат.

– Он должен, – практически прокричала я. – Все зависит от вещества. Они могут быть очень опасными.

Он снова засмеялся, и у нас было ещё несколько минут полного покоя, пока мы были сплетены вместе. Но что-то в нем сдвинулось, затихло. И внезапно я испугалась того, что будет дальше.

Он отстранился, и меня поразил серьезный взгляд его глаз, особенно с учетом того, что я в основном чувствовала себя бессильной, как лапша, не имела сил, чтобы встать, не заснуть на месте или даже сидеть здесь в одиночестве без его поддержки. Он забрал у меня все это самым лучшим образом.

Видимо, я поступила с ним противоположным образом и наполнила его энергией. Интенсивность внутри него вибрировала практически всем его телом.

Его голос был низким, грубым и искренним.

– Я не ожидаю, что мы просто продолжим с того места, где остановились, Шестёрка. Но теперь мы вместе, да? Ты наконец признала, что между нами все по-настоящему, что мы принадлежим друг другу… что мы все еще любим друг друга.

– Т-ты хочешь быть вместе?

Его лицо потемнело.

– В моей голове мы никогда не расставались. Раз уж у тебя не хватило смелости расстаться со мной.

– Ты собираешься спорить? – я едва не рассмеялась. Это было абсурдно.

– Я пытаюсь понять твои мысли, – возразил он. – Я не хочу гадать, о чем ты думаешь. Я хочу услышать слова.

Я думала о Джульетте. Я думала обо всем, что хранила от него в секрете. Я думала о том, почему я ушла в первую очередь.