Текст книги "Без права на ошибку. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Рене Эсель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 25

Брюнетка с высоким конским хвостом, в кожанной куртке поверх едва прикрывающего полную грудь топа, со счастливой улыбкой обнимает за шею растрепанного Олега. Он крепко прижимает незнакомку к себе и, смеясь, целует ее в щеку.

– Благодарю, – выпаливает Олег и вырывает из моих окоченевших пальцев смартфон. – Ты что-то побледнела, Лен. Правда, приляг иди.

Киваю на автомате. Веки обжигает застывшее перед глазами изображение.

Все выводы, что я выстроила в своей голове минуту назад, рассыпаются прахом. Ураган по имени «Анна» подхватывает серую пыль и выбивает из-под ног почву.

Я была практически уверена, что Олег все еще любит меня.

– Да, Ань, – выдыхает за спиной Олег, пока я пытаюсь оторвать от пола ступни, пустившие в ламинат корни. – Нет, я про тебя не забыл, как тебе такое в голову могло прийти? Я же не самоубийца.

Олег смеется, а я с трудом двигаюсь с места.

– Мать, прекращай. Нет, я не спорю. Точно не спорю. Нет, ты не виновата. Конечно, я виноват, кто еще, ну? Нет, не бухаю. У меня здесь личный цербер, забыла?

От неловкости готова провалиться сквозь землю, но все равно не могу сдержаться и перестать слушать.

– Посмотри в кабинете, в кресле. Или в гостинной, в зеленом диване, не помню.

Красные сапоги. Абсолютно безвкусные. Они никак не срастаются в голове с этой жгучей особой.

Она самая настоящая красавица.

– Да, у меня срач, уж простите, – разбивает последние сомнения Олег.

Анна не только в тот день находилась в его квартире.

Она в ней живет.

С трудом набираю полную грудь воздуха и лечу к лестнице. Ноги ватные, а низ живота жутко тянет. Цепляюсь за перила и останавливаюсь, чтоб перевести дух в пролете.

– Все, Ань, мне пора. Семейная жизнь и прочие гадости, ага. Все, скоро увидимся. Люблю до Луны и обратно, ага, – ржет Олег, пока я сжимаю до скрежета лакированную поверхность.

Голову сжимает металлический обруч. Он впивается в кожу и раздирает до ноющей боли виски.

Зачем? Свадьба, дом.

Все вокруг – сплошная ложь?

Олег говорит при мне с другой девушкой. Легко и спокойно, как почти никогда не общается со мной.

Люблю…

Колени подкашиваются, перед глазами пляшут цветные круги. Ураган Анна толкает меня в спину и я вот-вот свалюсь на пол.

– Лен, я в квартиру отъеду ненадолго, – весело вскрикивает Олег, пока мое сердце бьется в судорогах. – Тебе нужно что-нибудь из города захватить?

– Нет, – шепчу, стараясь удержать равновесие.

– Лена? – с беспокойством зовет Олег.

Прошедшая боль бьет вниз живота с новой силой. Хватаю ртом воздух и судорожно всхлипываю. Стараюсь наладить дыхание, но не помогает. Медленно сползаю на ступеньки, стараясь удержать сознание. Между ног подозрительно тянет, а перед глазами все плывет.

– Олег, что-то не так, – шепчу не надеясь, что он услышит.

Страх, что я останусь одна накрывает плотным одеялом. Через него не пробиваются звуки, не поступает воздух. Рыдания сковывают мое горло, но так и не вырываются наружу.

– Лена? – громче зовет Шершнев, пока я набираюсь сил, чтобы позвать на помощь. – Твою мать.

Его голос совсем рядом. Стягивает плотный кокон, разрывает его в клочья. Холодные ладони обхватывают мое лицо, а я уплываю куда-то на высоких гребнях поднявшегося шторма.

– Ань, я перезвоню.

Моргаю. Веки наливаются свинцом и намертво прикипают к влажным глазницам. Чувствую, как дрожат ресницы, но не могу пошевельнуться. Меня держит твердая бетонная плита, а я не могу из-под нее выбраться.

– Леночка, милая, ты слышишь меня?

– Малыш, – едва шевелю губами.

Они сухие и абсолютно чужие. Тело будто не принадлежит мне. Не подчиняется командам отключающегося мозга.

Хочу погладить живот. Успокоить невесть откуда взявшееся пламя. Только руки не слушаются.

«Потерпи, малыш. Не нужно так нервничать. Не пугай маму».

Я очень хочу, чтобы он слышал. Вся моя любовь концентрируется на маленькой точке со снимка узи. Он же чувствует, что нужен мне? Или она. Девочка или мальчик – какая разница? Главное, чтобы здоровый и счастливый.

В голове всплывает образ. Мне кажется, что я видела его раньше. Совсем крохотный пацаненок, в белых широких джинсиках и черной футболочке. Он сидит в песочнице, и радостно запустив руки по локти, смеется. Разбрасывает вокруг оранжевый дождь.

Единственное желание – схватить и обнять. Прижать покрепче к себе, чтобы больше никогда он не испытывал боли.

Защитить от всего мира.

Даже от нас самих.

– Сейчас, родная. Потерпи немного. Черт, – рычит Шершнев, перебирая пальцами мои волосы.

Малыш поворачивается ко мне. У него огромные изумрудные глаза. Форма моя, но цвет – Олега. Он смотрит с таким восторгом, что внутри все замирает от счастья.

Нет в жизни чувства сильнее, что я испытываю, глядя на него.

Он подскакивает на ноги и бежит ко мне, а я кидаюсь ему навстречу, не обращая внимания на настойчивую возню возле меня.

– Ало, да. Молодая женщина, без сознания. Беременная, анемия и гипертонус. Да, да. Шершнева Елена Семеновна, двадцать семь лет.

Мое далекое тело отрывает от земли, отвлекает от грез. Изображение моего улыбающегося сына расплывается. Судорожно оглядываюсь вокруг.

Песочница исчезает.

И совсем никто не может нам помочь.

– Да. Сколько ждать? Черт, вы там на черепахах передвигаетесь?

«Мама».

Концентрируюсь на голос и облегчение пробегает по телу.

Я все еще его слышу.

Это же хорошо, правда?

– Диктуйте ближайший адрес.

«Я здесь».

Стараюсь больше не отвлекаться. Нахожу его взглядом и улыбаюсь. Но кто-то настойчиво дергает меня.

Ледяной поток врезается в лицо. Кашляю и слышу рядом вздох облегчения.

– Малыш, – неосознанно тянусь руками вниз, но Олег перехватывает мои ожившие ладони.

Вовремя. Новый приступ боли чуть не отбрасывает меня обратно в небытие.

– Тише, тише. Не двигайся. Сейчас поедем в больницу и все будет в порядке.

Беспокойство жалит сердце стоит заметить тревогу в распахнутых изумрудных глазах.

«Все будет в порядке, малыш. Папа так сказал».

Но даже мой внутренний голос звучит не уверенно.

Глава 26

По пути в больницу я отключаюсь снова. Прихожу в себя только не на долго. Помню немногое: приемный покой, теплые объятия Олега, его белое, как мел, лицо. И какие-то бесконечные вопросы врачей. Все смешивается калейдоскопом, накладывается друг на друга и не дает возможности собрать вменяемую картинку.

Сознание возвращается только в белой палате люкс. Хлопаю ресницами и осоловело оглядываюсь. Капельница с какими-то пакетами, размеренно подает препарат во вставленный в вену катетер. Теплый клетчатый плед в мягком пододеяльнике укрывает по грудь. За окном уже совсем темно, поэтому комнату освещает приятный дневной свет, льющийся из диодных точечных светильников на потолке.

Сколько же прошло часов?

Взгляд скользит по подозрительно мигающему прибору, подключенному ко мне, натыкается на пульт управления новомодной кроватью. Холодильник, плазма, приставка. Чего только здесь нет.

Тело словно чужое. Ерзаю. Затекшие конечности поддаются, отдавая болью. Кашляю, от внезапной щекотки в горле. Будто успела подцепить легкую простуду… Ортопедический матрас облегчает тянущее ноющее ощущение в животе. Обжигающая боль исчезла, но мне все еще дискомфортно. Тянусь вниз и нежно поглаживаю теплую ткань.

«Все хорошо, милый».

Дергаю головой и перевожу взгляд в сторону. Улыбка трогает губы, а тепло разливается в груди успокаивающим потоком. Рядом с кроватью стоит кресло. На нем нет ни пиджака, ни пледа. Только сиротливо лежащий ноутбук.

Олег здесь. Не уехал в квартиру.

Радостно расправляю плед и осматриваюсь в поисках зеркала.

– Я понимаю, Татьяна Ивановна. Но пирожки ей никак нельзя, – знакомый голос Виталия Петровича врывается в палату из коридора.

Недоуменно морщусь. Мы были совсем в другой больнице. Клиника Виталия Петровича почти в центре. Трясу головой и на всякий случай мысленно обнимаю светлый образ маленького мальчика.

– Виталичка Петрович, – удивленно приподнимаю брови, уставившись на дверь.

Высокие интонации мамы Олега настораживают. Она явно взволнована, но при этом четко нацелена попасть ко мне в палату.

– Татьяна Ивановна, при всем уважении. Елена Семеновна только вышла из медикаментозной комы.

– Значит возьмите сами уже чертовы пирожки и пропустите меня! Боже, боже, сколько уже можно меня здесь держать?

– Пациентка без сознания.

– Людвиг, нет, ты слышал? Мне нельзя!

– Тата, Виталий Петрович сказал, что она без сознания.

– Нет, вы посмотрите на него. Идочка ее мать! Что вы, совсем без сердца? Не пустите родную мамочку к кровиночке, к доченьке единственной?

– Ираида Васильевна может пройти…

– Одна? Без поддержки? Идочка, стой на месте, куда ломанулась? Боже, боже, что вы за чурбан такой неотесанный, Виталичка Петрович! Там ее чадушко лежит, все в проводочках, бледненькое. Вы хотите, чтобы Идочке стало плохо с сердцем? Я ее единственная подруга! Людвиг, подтверди!

– Татьяна Ивановна, я сказал, что мать…

– Вот и чудно! – с нажимом, голосом не терпящим возражений, выдает тетя Таня. – Идочка, за мной. Людвиг, покарауль дядю доктора, пока Лежик не вернется. Только за смертью посылать, что за ребенок. Так сложно найти мамочке кофе без кофеина на растительном молоке.

Опасливо поджимаю ноги, когда на пороге, запыхавшаяся и с тяжелой сумкой на перевес, появляется растрепанная тетя Таня. Завидев меня, она победоносно улыбается, и, всплеснув руками, стремительно проплывает к кровати.

– Аленушка, красавица наша спящая, – ослепительно растягивает губы и цепко хватает мою ладонь. – А Виталичка Петрович сказал, что ты еще в царстве Морфея.

Ее холодные руки действуют успокаивающе. Прохлада стремительно растекается по телу и былое волнение растворяется.

Удивительное свойство. Я бы хотела обладать таким же.

– Да я только, – кашляю, цепляясь руками за горло.

Тетя Таня надувает губы и, сместив на переносице брови, грозно цыкает.

– Идочка, ты слышишь? Боже, боже! Эти звери простудили нам ребенка.

– Так бывает от интубации, – механически выдает мама.

Фокусируюсь на ней. Мама медленно опускается рядом со мной на кровать. Не глядя нащупывает пальцы и осторожно поглаживает. Ее спина сгорблена, а пустой взгляд буравит черную точку розетки на противоположной стене.

– Мам? – сиплю, тяжело сглатывая от тревожного чувства, что ледяными щипцами сжимает сердце. – Что-то случилось?

Мама отрицательно дергает головой.

– Не обращай внимания, Аленушка. Мама просто переволновалась. Все в порядке, да, Идочка?

– Да, конечно, – оборачивается мама и выдает измученную улыбку. – Все хорошо, дорогая.

– Расскажи лучше, какие там сны интересные видела? У меня знакомый один когда из комы вышел, ты бы слышала, что там за истории. Нет, конечно больше выдумывал, но…

Слова тети Тани растворяются в напряжении маминых плеч.

Я не верю им обеим. Слишком заведена тетя Таня. Дергается, улыбается как-то рвано. То и дело натягивает веселое выражение. Будто если она перестанет стараться – оно испариться и раскроет реальное положение вещей.

Мама же просто не в состоянии больше ничего скрывать.

– Что-то с папой? – нервно дергаю ее руку на себя. – Мама, – требовательно добавляю.

– Лена? – осипший возглас Олега перебивает меня.

– Ой, Лежик! Нашел маме кофе? Умница, сыночка…

Жадно осматриваю его лицо. Опустившиеся губы, красную сетку сосудов в отекших без сна глазах. Землянистую кожу, из которой словно высосали жизнь, потрескавшуюся кожу и фиолетовые круги. Он не двигается. Смотрит прямо. Только кадык дергается над воротом помятой футболки.

– Выйдите все, – тяжело опускает веки, а его голова виновато падает на грудь.

Ошарашено хлопаю ресницами.

Ужасное подозрение забирается в сердце. Хрустит песком на зубах, ядовитой пылью оседает на небе.

«Малыш?»

Ледяные щупальца прокрадываются под ребра, забираются в сердце. Я нетерпеливо жду ответное тепло, что прогонит их.

Но внутри отчаянно пусто.

Глава 27

Тетя Таня еще раз сжимает мою руку и нежно смотрит из-под опущенных ресниц. В небесно-голубом взоре глянцевыми бликами отражается неуверенность. Подсознательно отмечаю, что Олег совсем не похож на мать.

Интуитивно хватаюсь за нее. Словно останься она еще на минуту – все изменится.

Не будет страшных слов, а все пройдет, как страшный сон. Кошусь на маму, что и не собирается подниматься. По-моему она даже не слышала, как вошел Олег. Плотно сжав губы, мама поглаживает меня. Будто ее касания, как в детстве, прогонят жуткий кошмар, а от теплого света ночника с уточкой все бабайки расползутся по своим углам.

– Лежик, – тетя Таня шумно сглатывает.

Вздох, похожий на раскат грома, заставляет ее вздрогнуть.

– Мама, – гремит Олег.

Перед глазами ужастик обретает форму. Он тянет меня в гущу событий, а я наивно пытаюсь его игнорировать. Словно муха, что запуталась в паутине, но все еще продолжает доедать хлебную крошку. Боюсь дышать. Особенно, когда отбросив все невысказанные возражения, тетя Таня как-то неуверенно подмигивает и, пробежавшись по моим волосам, молниеносно вылетает за дверь.

Мама же сидит все так же. Вплоть до момента, пока ладонь Олега не ложится на ее плечо. Она вздрагивает. Долго фокусируется, подняв подбородок.

Моя ладонь в ее пальцах стремительно покрывается липким потом, когда мама тяжело встает с места и игнорирует предложенный Олегом локоть.

– Ираида Васильевна, я вас позову.

Тишина зловещим вакуумом скользит по перепонкам, ударяет по вибрирующим в мозге сосудам. Прошло всего пару минут, как все покинули палату, а мне кажется, что целая вечность. Олег устроился возле моих ног. Широко раздвинув колени и опершись на них, до красноты растирает переносицу большими пальцами.

– Состояние Семена Вениаминовича крайне тяжелое, – хрипит Олег и кашляет, словно сам пролежал с трубкой в глотке.

Обращаюсь в слух.

Папа?

В груди что-то натягивается то скрипа. Тонкая нить надежды надежды, что больше похожа на волосок, стонет под навалившемся на нее напором.

Я же знала, что шансов мало.

Но разве можно смириться с потерей?

Олег хрустит костяшками пальцев. Его руки словно помеха. Он не знает, куда их пристроить. Как если бы всю жизнь проходил без них, а здесь внезапно появились. Ладони блуждают то по лицу, то по рваным джинсам. Цепляют мочки ушей, пока Олег, наконец-то, не сцепляет их в замок перед собой.

– Сегодня утром ему сделали еще одну операцию.

– Какие прогнозы? – подаюсь к нему и охаю от ноющей боли в затекшем теле. – Что говорят?

Олег передергивает плечами и хмурится, а я с трудом сдерживаю распирающую веки влагу.

– Надеяться на лучшее, но готовиться, – он останавливается, так и не договорив фразу. – Лен, Семен Вениаминович боец. Хирург поделился, как крайне удивился тому факту, что твой отец не умер на столе. Назвал произошедшее чудом.

– Так себе чудо, – нервный смешок вылетает изо рта.

Рассеянно тянусь к шее. Волосы противно липнут к коже и раздражают ее. Раздираю зудящие позвонки, путаясь в кое-где скатившихся тонких прядях. Кажется, что вырву их с корнем.

– За столь малый срок такой объем оперативного вмешательства даже здорового мужика убил бы. Но твой отец жив и продолжает бороться. И ты должна в него верить.

Что-то не так.

Дергаю головой, щурюсь. Напряженный профиль Олега, бешено колотящаяся синяя вена под челюстью.

Он говорит об отце, но словно хочет сказать что-то другое.

– Я и верю, – хмурюсь, заглядывая в направленные в сторону глаза Олега. – Шершнев, что происходит? Что я здесь делаю?

Смежив веки, Олег морщится, будто прямо сейчас медсестра из детской поликлиники до давящей боли сжимает его палец, чтобы выжать капельку крови. Розовый на фоне общей бледности кончик язык появляется и исчезает между пересохших губ.

Он кажется таким ярким, что ресницы вздрагивают, а наружу вытекает первая слезинка.

Выворачивающая наизнанку догадка толкает спазмом пустой желудок. Колотит вниз живота. Громогласным горном врывается в сознание и оглушает. Заставляет трясти головой, чтобы отогнать подальше то, о чем мы оба молчим.

– Нет, – бормочу я и ударяю Олега в плечо. – Нет, Шершнев. Нет!

– Лен, – воздух свистит сквозь зубы, когда Олег всасывает его. – Родная, послушай меня.

– Нет, Шершнев! – мой крик срывается в судорожный визг. – Ты не посмеешь! Ты не скажешь этого!

Мои кулаки врезаются вновь и вновь в твердые мышцы. Я бью с каждым разом сильнее, захлебываясь слезами, раздирая ничего не значащими словами горло.

– Ты обещал мне! Ты сказал, что все будет хорошо! Ты обещал нам помочь, Шершнев! – верещу, колотя несгибаемую спину.

– Я знаю, – Олег перехватывает мои запястья, а я рвусь до отчетливого хруста. – Лен, плод замер за несколько дней до…

– Не называй его так! – ору ему в лицо, разбрызгивая ядовитую слюну. – Не смей называть его так!

Маленький мальчик с изумрудными глазами. В белых штанишках с большими карманами, круглыми щечками и взглядом, полным любви. Он появляется снова и тает в застилающем глаза тумане, забирая с собой все самое светлое, что у меня было.

Руки обессилено падают на кровать. Я повисаю в объятиях Олега и отчаянно вою, уткнувшись лбом в его плечо.

– Ты его убил, – лезет из меня, когда щека Олега прижимается к моему затылку.

Хочу выбраться. Мечусь, но Олег блокирует любое движение. Он стискивает меня с такой силой, что еще немного и границы между нашими телами просто растворятся под его напором. Холодные губы жалят макушку, ногти царапают шею, вздымающаяся грудь обдает жаром.

– Я не знаю, что должен сказать, – его голос вздрагивает вместе с ним. – Я дебил, козел, сволочь, моральный урод и скотина. Но я очень хотел, чтобы он родился.

– Уже не важно, – бесцветно выдаю, уцепившись за всплывший улыбающийся образ ребенка. – Я хочу поспать.

Глава 28

Окно видеоконференции, расширенное на весь экран, моргает, когда Паша подключается к диалогу. Его камера и звук выключены. Вздыхаю и барабаню дрожащими пальцами по столу. Над значком чата загорается уведомление о сообщение. Лениво клацаю по нему и рассеянно скольжу взглядом по буквам.

«Пять минут»

Блинная, в которой мы не так давно обедали с Катей, почему-то оказалась единственным местом, что пришло мне на ум для побега.

В больнице продержали еще неделю. Виталий Петрович что-то долго объяснял про замершую беременность и то, что мой ослабленный организм быстро заработал себе интоксикацию. Если свести слова к минимуму, то получалось, что малыш умер где-то в день нашей свадьбы.

«Такое случается. А постоянный стресс спровоцировал отторжение плодного яйца раньше стандартного срока. В данном случае, Елена Семеновна, вам повезло».

После сказанного, Олега оттаскивала охрана. Я же только сидела и, как сейчас, равнодушно смотрела в окно.

Как персонал мог пропустить? Если бы я согласилась лечь в больницу, все было бы иначе?

Вопросов, крутящихся в голове, так много. А толка от ответов на них – ноль.

Малыша больше нет. А из меня словно высосали все силы жить. Просыпаться по утрам невыносимо. Смотреть на себя в зеркало настоящая пытка.

Каждый день – кошмар, в котором только один луч света. Новости о папе.

Олег оказался прав. Отец держался за жизнь с жадностью, которой теперь я могла только завидовать. Его организм восстанавливался вопреки всему. Он все еще находился в тяжелом состоянии, но завтра обещали перевести из интенсивной терапии.

Если он выдержит день без поддержки аппаратов.

На столе вибрирует телефон. Безразлично скольжу по светящемуся экрану. Костяшки зудят от знакомого имени. Ощущение далеко, словно за бетонной стеной или не со мной.

«Олег Шершнев».

Вызов прекращается сам, а на экране выплывают уведомления. Пятнадцать пропущенных вызовов и двадцать семь сообщений.

Двадцать восемь. Новое письмо всплывает рядом со значком времени.

Слова, что я сказала Олегу в тот страшный день, накрепко отпечатались в памяти. Я попросила развод. Потому что все не правильно. Даже наш ребенок оказался против нашей свадьбы.

Пока мы веселились, его уже не было.

«Позже поговорим. Сначала ты восстановишься».

Аргументы, что я даже лицо его видеть не могу, врезались в глухую стену. Олег не хотел слушать здравые доводы. Повторял, что мне нужно время и сейчас не до этого.

«Мы созданы для того, чтобы причинять друг другу боль».

А я просто перестала сопротивляться. Какой смысл? Какая разница, где жить, если жить больше не хочется?

Тетя Таня решила остаться, отправив Людвига обратно в Турцию. Они с мамой сняли квартиру поближе к нам. Словно я какая-то сумасшедшая, за которой нужно приглядывать. Практически каждый день у них находился повод для того, чтобы заглянуть на чай.

Повар и горничная, появившиеся в доме после моего возвращения, наверняка обрадовались хоть какой-то компании.

Я так хотела побыть одна. А за мной по пятам повсюду следовала собранная Олегом армия людей. Медсестра, психотерапевт, охранник. Компания разрасталась с каждым днем, одно лицо сменяло другое.

Только ночами, когда дом наконец-то затихал, я могла закрыть глаза и снова оказаться где-то далеко. Где тепло, влажно и солнечно, а по золотистому песку носится босоногий малыш. Мы вдвоем. Мы счастливы. И больше нам никто не нужен на белом свете.

– Прости меня, – шепчу в тысячный раз, а ладошка интуитивно сжимает высокий пояс голубых джинс.

– Ты что-то говорила?

Голос Паши заставляет вздрогнуть.

Недоуменно смотрю в экран. Фокусируюсь на растрепанной шевелюре и отрицательно машу головой.

Дергаюсь, когда чувствую шевеление сережек. Они цепляются за твердый пластик и раздражающе скрипят. Поправляю наушники. Кажется, что любая мелочь сейчас может стоить всей решимости.

Приглаживаю собранные в тугой хвост волосы и нервно сминаю высокий ворот черной водолазки.

– Странно видеть тебя без косметики, – улыбается Паша, а хитрые искры вспыхивают в его глазах. – Но тебе идет.

– Мне нужен перерыв, – набрав побольше воздуха выпаливаю я.

– Так в чей вопрос? Сколько дней? – Паша с ленцой потягивается и отряхивает идеальную рубашку.

Пожимаю плечами и стискиваю ставшие шершавыми губы.

– Паш, я не знаю.

– Нет, а кто будет знать? – усмехается он, но, разглядев что-то, хмурится. – Лен, что-то случилось?

– Да.

– Что? – терпеливо тащит из меня клещами Паша.

Замолкаю. Тру горло, ковыряю ногтем облезлый стол. Телефон вновь вибрирует, ударяя по и без того натянутым нервам. Тянусь, чтобы скинуть вызов и чувствую, как внутри разливается ярость.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не вышвырнуть несчастный аппарат куда-нибудь подальше.

– Лен, мы не чужие друг другу люди. Ты можешь мне все…

– Да пошел ты! – взвизгиваю я и подскакиваю на ноги. – Все вы, понятно? Это вообще ты во всем виноват, ясно тебе? Если бы ты столько лет не делал мне мозг – все было бы иначе! Просто оставьте меня в покое, ясно? Все! Я увольняюсь!

Глаза застилают слезы. Она вырываются бурным потоком, брызжут во все стороны перемешиваясь со слюной. Вся моя боль рвется наружу. Словно застарелый гнойник, она взрывается, выпуская отвратительный запах, от которого всех вокруг тошнит. Один наушник вылетает. Стучит по полу где-то далеко. На меня косятся все, но мне плевать. Хочу захлопнуть ноутбук и скорее швырнуть его в сумку. Хватаюсь за крышку.

– Шершнев что-то сделал? Лена, объясни нормально! – ревет в ушах.

– Она тебе перезвонит, – сухо раздается рядом вместе с тем, как кто-то перехватывает мою руку.