Текст книги "Без права на ошибку. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Рене Эсель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 21

– А ты кого больше хочешь: мальчика или девочку?

Шершнев пожимает плечами, не отрываясь от готовки. Кладу подбородок на скрещенные под головой ладони и окидываю взглядом обнаженную спину Шершнева. Клетчатый бежевый фартук совершенно не мешает рассматривать, как перекатываются мышцы под гладкой кожей Олега, а домашние свободные штаны только подчеркивают его крепкие ягодицы.

– Не думал, – косится через плечо. – А ты?

Замеченная на месте преступления, мечусь, торопливо отводя взор. Нарочито лениво тянусь к чашке и пару раз бью ложечкой о керамические фиолетовые стенки. Шершнев насмешливо поджимает губы, от чего изумрудные искорки в его глазах загораются ярче, а на щеках образуются очаровательные ямочки.

– Не знаю, – задумчиво тяну и с трудом отрываю взгляд от Шершнева. – Мне кажется, что с девочкой я смогу быть на одной волне. Зато с мальчиком многое можно пережить по новому. У меня, например, никогда не было машинки на радиоуправлении.

– Переломанных рук и ног у тебя тоже не было, – хмыкает Шершнев и возвращается к своему занятию.

Яичница шкварчит на сковороде, пока он шерудит лопаткой в толстостенном сотейники. От аромата жареной картошки рот стремительно наполняется слюной, а желудок недовольно ворочается.

Последние три дня мы практически не отрывались друг от друга. Перекусы, походы в душ, просмотр кино и сон неизменно заканчивались сексом. Изголодавшиеся, мы накидывались друг на друга в любом месте и в любое время снова и снова, пока окончательно не тратили все силы.

Даже от воспоминаний сегодняшнего утра низ живот наливается кровью и сладко тянет, рассылая по телу теплые вибрации.

– Все то ты обо мне знаешь, – шутливо щурюсь и тянусь к вилке, как только тарелка с незатейливым, вредным, но очень вкусным завтраком оказывается перед моим носом.

– Практически все, – смеется Шершнев и падает напротив. – Надеюсь, малыш нас простит.

– За такую вкуснятину? – бурчу с набитым ртом, постанывая от удовольствия. – Шутишь? Он готов расцеловать папочку прямо сейчас.

Идеально пропеченные внутри и хрустящие снаружи дольки тают на языке, вызывая счастливые судороги всех вкусовых сосочков разом. Если бы меня спросили сейчас, какое мое любимое блюдо – я бы попросила добавки и отвалить от меня с глупыми вопросами.

– Раньше тебе не нравилось, – загадочно тянет Шершнев.

– Я была на вечной диете, – фырчу в ответ, запихивая очередную порцию в рот.

– И на понтах, – цокает Шершнев и подозрительно приподнимает бровь.

– Не без этого, – усиленно киваю, закатив глаза от гастрономического удовольствия. – Все меняется.

– Ты вчера тоже отказалась, – кашляет от смеха Шершнев.

– Потому что мне нельзя жаренное, а не потому что не вкусно, – недовольно пыхчу, накалывая на вилку побольше. – Ты что, забыл?

– Тогда отдай тарелку, – пальцы Шершнева отказываются в опасной близости от переливающейся белой глазури.

Хватаю посуду, тяну на себя. Шершнев краснеет и давится от раздирающего его хохота. Рычу и морщу нос, злобно сверкая глазами.

– Жуй, – давит смешок Шершнев, затем кашляет и легонько щелкает меня по носу. – Приятного вам аппетита.

Убедившись, что моей еде больше ничего не угрожает, возвращаюсь к своему занятию. Взгляд рассеянно блуждает по Шершневу. Удивительно, как многое оставалось для меня неизвестным. Открытием становятся и едва видимый, практически заросший прокол в мочке уха, и шрам от аппендицита.

Я знаю о его прошлом так мало, но то, что рассказывал Лазарев, расшифровываю по оставшимся на его теле следам.

Цепляюсь за ставшие знакомыми в эти дни татуировки.

Их у Олега три.

Крупный двойной трикветр с рваными краями, напоминающими осколки стекла. Она выглядывает сбоку на ребрах из-под левого предплечья Шершнева, стоит ему поднять руку.

Две другие, практически идентичные, расположены на внутренних сторонах локтей. Символы кажутся мне смутно знакомыми, от того привлекают гораздо больше внимания. Выглядят они, как линяя с исходящими из нее тремя лучами. Только на одной руке лучи смотрят вверх, а на другой – вниз.

Очень простой рисунок захватывает все внимание. Я то и дело прохожусь взглядом по линиям, чувствуя, как внутри опасно натягивается острая струна тревоги.

– Что-то из рун? – выпаливаю, не выдержав.

Утыкаюсь в тарелку и бестолково скребу вилкой по дну. От напряжения, исходящего от меня, вибрирует воздух, а на лбу выступает пот. Аппетит испаряется. Вместо него в солнечном сплетении переворачивается кусочек льда.

– Да. Смотри-ка, что-то еще помнишь из наших разговоров.

Его голос звучит обманчиво весело. Но от слуха не укрываются нервные хрипловатые нотки. Краем глаза замечаю, как он подсознательно хватается за локоть и трет, полностью перекрывая обзор к обоим знакам.

– Смутно, – отмахиваюсь, стараясь не выдать волнение. – Помню просто, что тебя интересовало примерно все на свете. Ну и как-то одно с другим сложила…

– Чувствую, сейчас будет самый ненавистный вопрос для обладателей татуировок, – хмыкает Шершнев и нервно теребит руками волосы. – Ты хочешь знать, что они означают.

Внутренне сжимаюсь от резковатого голоса Олега. Поджимаю губы, скребу зубами по обветренной коже. Хочу разрушить растущую между нами стену тишины, но не могу. Даже заставить себя кивнуть невозможно. Я снова где-то в страшной темной комнате, наполненной тайнами Шершнева и не могу сделать в ней и шагу к нему навстречу.

– Альгиз, – прокашливается Шершнев и отводит взгляд в сторону. – Руна жизни или смерти, в зависимости от того, как изображена: прямо или вверх ногами.

И почему-то мне становится до жути холодно.

Глава 22

– Давно пора свести, руки не доходили. Глупость.

Олег болезненно морщится и поднимается на ноги. Нервно ковыряю край стола, стараясь не смотреть на него. Словно в ясный солнечный день внезапно ворвался холодный северный ветер и принес с собой ледяной дождь. Ты стоишь, неистово растираешь дубеющую кожу и понимаешь, что лето давно закончилось, а впереди тебя ждет только бесконечная мертвая зима.

– Добавку будешь?

Искоса смотрю на его тарелку. Почти полная, она сиротливо стоит возле раковины, а сам Шершнев, скину фартук на стул, яростно скребет лопаткой по сковороде.

Аппетит пропал не только у меня.

Слышу, как хрустят его позвонки, когда Шершнев трясет головой.

– Олег, – шепчу, заламывая несчастные пальцы. – Мы теперь семья.

– Еще какая, – лениво усмехается. – Ешь ты за троих.

– Мы должны поддерживать друг друга, – с нажимом, соскребая невидимую крошку.

– Рассказывай, с радостью поддержу, – равнодушно бросает Шершнев, а я тяжело вздыхаю. – Есть еще какие-то проблемы, о которых я не знаю? Так говори. Сумма, номер счета и все решено.

Словно темная комната сужается. Ощущаю плечами стены, давящий потолок. Приступ клаустрофобии дышит мне в спину. Осколки трещат под моими ногами, но, набравшись смелости, я таки делаю шаг в кромешной темноте.

– Олег, не надо так, – закрываю лицо ладонями и прижимаю к холодным щекам. – Мы вместе приняли это решение. Стать семьей. У нас не получится, если мы не будем разговаривать.

– Надо пересмотреть с Виталием Петровичем курс твоего восстановления и вычеркнуть оттуда психотерапевта к чертям.

Его плечи поднимаются вверх, когда Шершнев опирается на столешницу. Склонив голову, он замирает, и только интенсивно вздымающиеся ребра выдают его настроение.

Прижимаю к себе колени и, опустив ладонь на живот, жду, но ничего не происходит.

– Лен, последний раз. Не лезь. Ко мне. В душу, – предупреждающе скрипит зубами.

– Ну уж нет Шершнев, – взвинчивают от его отстраненности, будто мне на стул положили кнопку и я села на нее со всего размаха. – Так не получится, дорогой мой. Я живой человек. Мать твоего ребенка, на минуточку. Не смей мне угрожать и отмахиваться каждый раз, когда тебе что-то не нравится!

– Для таких заявлений он, для начала, должен родиться, – развернувшись на пятках, зло плюет мне в лицо разъяренный Шершнев.

Каждый волос встает на теле, когда до меня доходит смысл его слов. Они достигают самого сердца и, словно кинжал предателя, пронзают его со спины. Я хлопаю ресницами и недоуменно смотрю на свою грудь. Не понимаю, почему из нее фонтаном не бьет кровь.

Потому что мне очень больно.

Ничего не соображая, полностью оглушенная, я хватаю тарелку и кидаю ее четко в перекошенную гримасу Шершнева.

– Не смей! – верещу, разбрызгивая слюну и следом швыряю подвернувшуюся чашку. – Не смей так говорить, тварь!

Колотящееся в груди сердце перекрывает дыхание, а из глаз брызжут злые слезы. Гонимая яростью, я хватаю все, что попадается мне на глаза и мечу туда, где по моим предположениям все еще стоит Шершнев.

– Ты же знаешь, что он твой! – влага полностью застилает глаза, и я наспех провожу по ним ладонью. – Знаешь, что ты его отец, и все равно говоришь такое!

Всхлип раздирает горло. Прижав руки ко рту, я сползаю на усыпанный осколками пол и сидя сжимаюсь в позе эмбриона.

– Если с ним хоть что-то случится, я никогда тебя не прощу. Никогда.

Зияющая в груди рана стонет и боль от нее перемещается вниз живота. Судорожно глажу ладонями, не обращая внимания на капающие слезы, что ручейками расползаются по синеватому рисунку выступающих вен.

– Прозвучало резко, – прокашливается Шершнев.

Мечу гневный взгляд на потирающего лицо Олега. Судя по всему, один из снарядов достиг цели. Он чешет разбитую бровь из которой сочится кровь и смотрит перед собой абсолютно пустым взглядом.

– Иди ты в задницу, – рычу, сжимая пальцами край флисовой пижамы.

Словно пытаюсь уберечь малыша от новой порции ранящих слов. Если бы я могла – заткнула бы ему уши. Но это невозможно. Мы – один организм.

Почему-то мне кажется, что он тоже все слышал.

– Если что, я имел ввиду, что малыш еще не родился, а ты уже активно его используешь для своих манипуляций. А не то, что ты там успела себе накрутить.

– Мог бы и потрудиться в своих формулировках! – гаркаю, продолжая защищаться. – Головой думай прежде, чем рот раскрывать.

Шершнев переступает через валяющийся около него табурет, ногой отодвигает осколки. Затем нагибается и подбирает самые крупные из них.

– Иди наверх, Лен. Отдохнешь, а я пока уберусь, – бесцветный голос Шершнева щиплет недавнюю рану.

Стираю с щек влажные дорожки. Нос зудит, будто у меня простуда, а губы все еще дрожат. Шершнев лавирует между разрухой и мусорным ведром, пока, наконец, не останавливается, как вкопанный.

– Семья, все дела. – выпаливает он, пнув несчастный табурет и безумно сверкая глазами. – Хочешь поговорить? Уверена?

Шершнев плюется каждой буквой, словно они отравляют его рот. Будто это что-то плохое, от чего немедленно стоит избавиться. Киваю, хотя все внутри подсказывает последовать его совету и скрыться в безопасной спальне, подальше от темной комнате и спрятанных там демонов.

Глава 23

Он плюхается на пол напротив меня, растрепанный и какой-то излишне решительный. Шершнев по-турецки складывает ноги, тянется ко мне и убирает с лица налипшие из-за слез пряди. Проклятые татуировки, словно свет от сварки, обжигают сетчатку, и я едва сдерживаюсь, чтобы не закрыть глаза.

– Как ты себе представляешь наш диалог?

Нервно сглатываю, наблюдая за лихорадочным блеском изумрудных радужек. Нервное шевеление в животе нарастает, когда Олег склоняет голову набок.

– Один спрашивает все, что его волнует, другой – отвечает, – неуверенно бормочу, прижимая ноги сильнее. – Если хочешь, можешь начать ты.

– Отлично, – Шершнев кивает и, хлопнув в ладоши, подается вперед. – Скажи мне, любимая, хорошо ли тебе со мной?

– Когда ты не ведешь себя, как мудак – да, – облегченно вздыхаю от простого вопроса.

Но тут же лихорадочно улыбаюсь и дергаюсь от черной тени, промелькнувшей в покрытых серой дымкой зрачках.

– Два предыдущих раза, когда мы были вместе, что на счет них? – уголок губ Шершнева вздрагивает, а я недоуменно хмурюсь.

– А что с ними не так? – Шершнев хмыкает, пока я растерянно пожимаю плечами. – Мне казалось, что нам хорошо вместе. Ну, по крайней мере мне точно было хорошо.

– И сей факт не помешал тебе сначала обращаться со мной, как с дерьмом, а после предать. Дважды. Верно?

Морщусь от бьющих по старым обидам слов. Шершневу не нужны ответы. Я не понимаю, чего он хочет добиться, но и не собираюсь упускать шанс.

– Моя очередь, – решительно выпрямляюсь и смело заглядываю в наполненные печалью глаза. – Зачем ты меня обманул? Тогда, с отцом.

– Потому что хотел, чтобы ты стала моей, очевидно же.

Замираю. Шершнев скребет большим пальцем уголок рта и насмешливо приподнимает брови. Сомнение зарождается где-то под ребрами, колет булавками легкие, заставляя ерзать и дышать чаще.

– Что, Лен? Я играю честно. Ты спросила – я ответил.

Не укладывается в голове. Мы не виделись много лет. Проще предположить, что я нужна ему для каких-то махинаций, чем признать сказанное.

Вглядываюсь в застывшие черты. Пытаюсь найти ответы, но тщетно.

Усталость, знакомые синяки и сетки полопавшихся сосудах в его глазах красноречивее любых слов. Он смотрит исподлобья. Без злости и фальши. А уголки его рта стремятся вниз.

Слезы высыхают за считанные секунды.

Неужели после всего он все еще что-то чувствует ко мне?

– Ладно, – с опасением выдавливаю, проходясь взглядом по изогнутым губам. – Но есть же куча других способов, я не понимаю. Почему так? Обманом, шантажом. Ты угрожал мне жизнью отца, Олег.

– Я пригласил тебя на свидание. Ты сказала, что наша случайная встреча и бурное приветствие в туалете клуба – ошибка. Я разозлился и решил тебя слегка проучить.

Осоловело моргаю. Каждый звук – контрастный душ. Разве может укладываться такое противоречие в одном человеке?

– Ты понимаешь, как это жестоко? – от ужаса мои глаза грозятся вылезти из орбит. – Я думала, что он умрет. Ты заставил меня выбрать между своей жизнью и его, Олег.

Выражение Шершнева становится нечитаемым. Он прячется за своей излюбленной маской редкостного козла. Победоносно вздергиваю подбородок.

– Я не верю тебе.

– Ты сделала правильный выбор, – Шершнев отклоняется назад, сжимая колени пальцами. – Мы же уже сошлись на том, что я чудовище, милая.

– Окей, ладно, – хватаюсь руками за лоб и нервно провожу по волосам. – Пусть так. Зачем я тебе, Шершнев?

– Не прикидывайся дурой, Лен, – скрипит белоснежной эмалью Шершнев и дергается, как от пощечины, а лоб прорезают глубокие морщины. – Я порядком устал от цирка. Ты знаешь ответы на все вопросы.

– Нет, так не пойдет, – болезненный смешок спазмом сжимает горло. – Отвечай. Мы не выйдем из этого порочного круга, если ты не станешь говорить честно.

Шершнев причмокивает и барабанит пальцами по коленным чашечкам. Его взгляд рассеянно блуждает по валяющимся повсюду остаткам посуды, и лишь ненадолго задерживается на месте, где висела странная картина.

А я, уставившись на вздутые сосуды на его предплечьях судорожно втягиваю воздух.

Странное место для татуировки с подобным смыслом.

Синяки под глазами, вечно уставший вид. А я всегда удивлялась, почему Олег стал выглядеть так, будто между нами разница лет в десять, не меньше.

Мозг сам дорисовывает красные проколы и фиолетовые гематомы там, где сейчас чернеют линии рун. Понятно, что не осталось и следа, да и наркотики потребляют по разному, но сердце все равно жалостливо сжимается. Так и хочется потянуться к нему и смять в объятиях.

С удивлением понимаю, что совершенно не злюсь на его выходку.

– Я отвечу, – равнодушно швыряет в лицо, а в глазах разгорается знакомое пламя. – Но сейчас моя очередь.

– Ради бога, – всплескиваю руками и демонстративно зажимаю рот.

Шершнев пододвигается ближе. Касается плеч кончиками пальцев, проводит по шее. Щекотно и одновременно волнительно. Мурашки ползут по мне резвыми муравьями, следуя за каждым его движением.

– Была бы ты сегодня со мной, если бы не ребенок и полная задница, которая вынудила тебя искать помощь?

Обреченно вздыхаю и с тоской смотрю на гаснущие изумруды.

– Не знаю. Никто не может знать, Олег.

– Переформулирую, – щурится он, а его ноздри зловеще трепещут. – Ты ушла не потрудившись извиниться…

– Ты меня выгнал! – возмущенно вскрикиваю на невесть откуда родившееся обвинение в его голове.

– … уволилась тихо, не попрощавшись …

– Заявление я не заставляла тебя подписывать. Мог бы и порвать, – обиженно бухчу. – И я ждала тебя у дверей в офисе!

– … узнав, что беременна, не потрудилась сообщить …

– Ты не интересовался моей жизнью! – едва ли не подпрыгиваю на месте. – Я звонила тебе тысячу раз!

– Лена, – вымученно стонет Олег и закрывает глаза, а я давлюсь невысказанными словами. – Пожалуйста.

Дышать вновь становится сложно.

Мы как два отрицательных заряда. Чем усерднее стараемся сблизится, тем с большей силой нас отталкивает друг от друга.

Мы говорим на разных языках. Слепой с глухонемым. И, кажется, что совершенно нет выхода.

Но несмотря на это, я наконец чувствую, как мы продвигаемся вперед.

Глава 24

– Ты пытаешься во всем обвинить меня, – всасываю намагниченный воздух, что едва не вспыхивает от исходящего от нас напряжения. – Я защищаюсь.

– Нет, Лен. Показываю, что ты со мной только когда тебе что-то нужно.

– Не правда, – протестующе трясу головой. – Нет, Олег, у тебя не получится все так вывернуть. Ты меня выгнал.

Я права.

Собственная уверенность придает мне сил. Становится крепким фундаментом под ногами, заставляет чувствовать опору.

Только какой-то противный червяк настойчиво точит раненное сердце.

– Прости, Лен, я был не прав. – Шершнев снисходительно кивает и поднимается на ноги. – Стоило выдохнуть и выслушать тебя. Я пожалел об этом через час.

– Я не могла до тебя дозвониться, – лепечу новое оправдание.

Они подворачиваются так удачно. Одно за другим. Словно кто-то подсунул в руки заранее заготовленный текст. И Шершнев уже знает весь его наизусть.

Не понимаю, почему чувствую себя так не уютно.

И откуда это скребущее ощущение вины

– Когда действительно прижало, Лен, ты нашла меня без всяких трудностей.

– Ты не отвечал на сообщения.

– Ты могла просто вернуться домой. Как это делают все семьи, когда ругаются. Они возвращаются домой и разговаривают.

– Почему ты просто не позвонил? – стону, стиснув ноющие виски.

– Снова я, любимая? А ты где, родная моя, в наших отношениях? В недоверии, подковерных играх и постоянных эмоциональных качелях? Представляешь, я тоже хочу получать отдачу. Чувствовать себя не кошельком и надзирателем, а мужчиной.

– Я правда хотела поговорить, – шепчу, уже сама не особо себе веря.

– И для того, чтобы со мной поговорить, тебе потребовалось, чтобы отец повис на грани жизни и смерти, а ребенок чуть не погиб, так и не родившись?

Все, что произносит Шершнев, попадает четко в цель.

Он так прав, что самой становится жутко.

Неужели все настолько плохо?

Я не способна просто быть с ним?

– Алгоритм с годами не меняется, – заметив мое замешательство, Шершнев сменяет гнев на милость и выдает измученную улыбку. – Нужна помощь – летишь ко мне. Мы здорово проводим время. А после я становлюсь не нужен. Ты выкидываешь меня, как надоевшую игрушку, несмотря на то, что вместе нам очень хорошо.

Шершнев усмехается. Горько, словно слова повторенные вслух внезапно обрели могущественную силу, способную его сломить. Вернуть туда, откуда он чудом выбрался.

– Ты со мной только потому, что нужна помощь. Поэтому не лезь в душу. Уж слишком больно тебя оттуда выдирать.

Он возвращается к своему прежнему занятию. Наклоняется за каждым кусочком, поднимает качающийся табурет. Увлекается так, словно меня здесь нет.

Будто он и не вывернул наизнанку душу, оголив незащищенные провода.

Хочу ему возразить, но смятение туманом затягивает мысли.

Я не понимаю, что чувствую.

Неужели он прав? Могу я не знать себя настолько?

– Ты не ответил на вопрос.

– Какой?

Шершнев скидывает осколки в мусорное ведро. Они с шумом бьются о пустой пластик, раздражая воспаленный слух.

– Зачем я тебе?

– Ты на мой тоже не ответила.

Под ребрами отвратительно хлюпает. Мне вновь указывают на грязную лужу. Запихивают с головой, не потрудившись объяснить, в чем я виновата.

– Я не знаю, понятно? – выпаливаю, потупив взор. – Я не считала наши отношения в институте чем-то серьезным, но ты мне нравился, – спина Шершнева напрягается.

Мысленно ударяю в огромную невидимую стену, что так бережно охраняет Олег. Мои попытки кажутся бессмысленными. Слишком долго он строил, слишком тщательно оберегал каждую частичку сводов каменоломни.

– Да, тогда я очень сильно зависела от общественного мнения. Мне было важно, чтобы мой парень был самый-самый для всех. А в нашу следующую встречу я не могла расслабиться вплоть до договора с Лазаревым.

– Который чуть не разрушил фирму твоего отца, – выпрямляется и смотрит с упреком.

От изумрудного взора вновь не по себе. Я у школьной доски и не знаю правильный ответ. Излагаю своими словами, а глаза строгой учительницы под половинками очков становятся только более требовательными.

– У меня нет ответа, почему не пришла после того, как мы остыли, – взволнованно дергаю рукой и подбираю долетевшие остатки чашки с барной стойки. – Я как-то привыкла, что если не берут трубки и выгоняют на улицу – то и не ждут. Но я точно знаю, что ты не прав. Ты важен для меня и тогда, и сейчас.

– Не начинай, – стонет Шершнев и стаскивает с плиты остывшую сковороду. – Лен, не насилуй чувство вины. Уж не знаю, что там наплел Лазарев, но это точно к тебе не имело никакого отношения.

– Если мы постараемся, будем общаться чаще и не станем закрываться каждый в свою раковину – у нас получится, – упрямо твержу, заглядывая в поблекшие глаза. – Я все рассказала, а ты еще не ответил.

– Разве, любимая? – разбитая бровь Шершнева устремляется вверх. – По-моему я ответил сполна.

– Олег…

Вибрация телефона раздается откуда-то снизу. Несчастный аппарат, видимо, подвернулся мне под руку в порыве ярости. Мы оба падаем на колени и исследуем ламинат, но тщетно. Звук прекращается, но через секунду наступает новая партия.

– Нашла! – вскрикиваю я, завидев сияние под диваном.

Моя тонкая кисть с легкостью проникает к источнику света. Я без труда вытаскиваю смартфон Шершнева и без задней мысли скольжу взглядом по экрану.

Забытый мною кинжал возникает вновь и с смачным хрустом прокручивается внутри. Чувствую, как ледяная сталь разрывает несчастную мышцу, пока я кашляю, таращась на незнакомую фотографию.