Текст книги "Без права на ошибку. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Рене Эсель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Рене Эсель
Без права на ошибку. Том 2

Глава 1

– Нам надо поговорить.

Стараюсь казаться решительной, только получается плохо. Нервные нотки проскакивают в голосе.

О какой решимости речь? Я репетировала наш разговор двести раз, но так и не смогла подобрать правильные слова перед зеркалом. Даже наедине с собой, меня охватывал стыд.

– Валяй, но быстро, – равнодушно кидает и оглядывается куда-то внутрь квартиры. – Я занят.

– Заметила, – недовольно бурчу, и тут же хватаюсь руками за дверь.

Потому что Шершнев вот-вот хлопнет ею перед моим носом. Чувствую знакомый запах жженой сосны. Невольно втягиваю его глубже, будто он способен придать мне сил.

– Я беременна! – выкрикиваю на одном дыхании.

Он замирает. Рука расслабляется, напряженные мышцы под белой футболкой словно сдуваются. На идеальном лице не сквозит ни одной эмоции. С надеждой цепляюсь в любимые черты, но ничего там не вижу.

А я-то надеялась…

Теперь нет нужды бороться за дверь. С облегчением вздыхаю и протягиваю сжатый лист медицинского заключения. Вижу, как дрожат пальцы.

Шершнев же проходится равнодушным взглядом по нему и вновь смотрит на меня. Изумрудный блеск его радужек так холоден, что невольно ежусь. Под теплым пуховиком и свитером по спине бегут мурашки.

Сейчас он жуткий, но я помню его другим. Нежным, мягким. Где-то за неприступной крепостью под горой скульптурных мышц прячется горячее сердце романтика и музыканта Олега Шершнева.

И вся надежда только на него.

– И?

Реакция выбивает из колеи. Ошалело хлопаю ресницами, соединяю картинку в голове и человека, стоящего передо мной.

Не сходится.

Но не все сразу.

Набравшись смелости, выпрямляю спину и смотрю ему в глаза.

Услышь меня, Олег Шершнев.

– Я беременна, – повторяю с нажимом и, не выдержав, пихаю ему в руки сжатый лист.

Не смотрит. Даже бровь не дергается. Но я не сдаюсь.

– Это твои проблемы, детка. Обращайся за помощью к своему Женечке. Или папочке… Ах, погоди. Папочка, кажется, снова болен?

Его слова бьют наотмашь хуже пощечины. С каждым ударом все сложнее морально подняться. Хочу забраться в темную пещеру, лишь бы не видеть презрения в его взгляде.

Низ живота тянет. Отступаю, прижимаю к нему ладонь и замечаю, как расплывается образ Шершнева из-за слез. Мне некуда идти. Остался только он.

– Пожалуйста, Олег. Мне больше не к кому обратиться. Я сделаю все, что ты скажешь.

Щурится. Замечаю, как его взор прилипает к животу.

– Ты же не такой, Олег, – шепчу, отступаю и цепляюсь за перила. – Не бросишь своего ребенка?

– Откуда мне знать, что он мой? Ты у нас дама, необремененная моральными принципами, – усмехается, а я смаргиваю горячие слезы.

– Понимаю твое недоверие, – голос дрожит, ноги становятся ватными. – Сделаю хоть пять тестов ДНК.

Кажется, что я сейчас упаду. В голове потоком проносятся слова врача.

«Вам лучше лечь на сохранение».

Когда? Все свободное время занимает работа. Каждый день прошу прощения у своего еще не родившегося ребенка и уговариваю потерпеть. Потому что дедушке нужна наша помощь.

Странное чувство для меня – быть будущей матерью. Никогда не видела себя в этой роли. Но с каждым днем все больше и больше привязываюсь к малышу. С нетерпением жду новое УЗИ, чтобы посмотреть, какого он теперь размера.

Если его папа нам поможет.

Широкие ладони обхватывают за плечи и не дают упасть. Со спины валится огромный булыжник. Вижу, как он летит между лестничными пролетами, затем приземляется и оставляет после себя огромный кратер.

Сомневалась, что Шершнев поможет.

Наш последний разговор закончился не в мою пользу.

– Сделаешь, – рычит в ответ и убирает руки, словно я заразная. – Пошли.

Он разворачивается и исчезает в квартире, а я неуверенно семеню следом. Цепляюсь за пару женских сапог. Красных, на шпильке. Лакированных и абсолютно безвкусных. Мода на них давно прошла, но от их вида внутри все переворачивается.

– В свою комнату. Быстро, – рявкает Шершнев, и я киваю. – Приду позже.

– Хорошо, – выдавливаю из себя, пока стягиваю пуховик. – Я не помешаю.

– Само собой.

Он исчезает в глубине квартиры, а я давлю в себе желание пойти за ним. Потому что не имею право на осуждения. Мы же не пара.

Только почему мне так горько?

Остатки настроения летят в трубу. Сколько ни уговариваю себя, что все хорошо, мантра не помогает. Шершнев меня не выгнал – это уже плюс. Не позвал же в квартиру для того, чтобы с позором вышвырнуть обратно?

С трудом отыскиваю любимые тапки в глубине ящика. Они заброшены так далеко, словно кто-то желал от них избавиться. От вида потрепанной бежевой ткани щемит под ребрами. Я определенно становлюсь сентиментальной.

– Спасибо, что дождались меня, – с трепетом расправляю помятую подошву.

– Олег, а ты кого-то пригласил? – незнакомый женский голос острым кинжалом впивается в грудь.

Глава 2

Ответ Олега не слышу.

От желания познакомиться поближе с хозяйкой противного тембра сводит судорогой горло. Красная пелена окутывает разум, пульсирует яростью в носоглотке. С силой сжав кулаки, остаюсь на месте.

Считаю до десяти и тенью скольжу в свою прошлую комнату. Женский смех доносится до меня в тот момент, когда закрываю дверь. Тяжело вздохнув, я, не сдержав эмоции, громко хлопаю.

Нужно быть благоразумной.

В животе противно ноет от резкого движения. Ойкнув, приземляюсь на краешек дивана.

– Папа дурит, малыш, – посылаю уничтожающий взгляд на дверь. – Но он хороший и нам обязательно поможет.

Только я в это не верю, несмотря ни на что.

Кто та баба?

Рисую ее образ в голове. Подобная вульгарность в виде обуви напрягает. Перед глазами проносятся имена всех наших с Олегом знакомых, но никого не вспоминаю. Неужели эскорт? Покрутив в голове мысль, отодвигаю ее подальше. Олег не похож на того, у кого есть необходимость в подобных услугах.

Только свистни – это про него.

Тогда кто та дешевка в красных сапогах?

Догадка, похожая на успокоение, тонкой иголкой колет сознание. Кого попало Олег в дом не тащит. Кто-то из его прошлого? Детства? Ведь он не всегда крутился среди людей из высшего общества.

Его слова про что-то более важное, чем положение, вспыхивают в сознании. Сердце противно ноет от понимания, что в квартире сейчас находится, вероятно, важный для всемогущего Шершнева человек.

Чем дальше я уплываю в свои мысли, тем больнее мне становится. Изучаю интерьер вокруг, чтобы отвлечься. Вижу, что Шершнев сдержал обещание. Избавился от всего, что было связано со мной. Даже цвет стен другой.

Теперь вместо широкой кровати, посередине стоит зеленый диван, а напротив него расположился проектор. Гардеробной нет, зато есть мини-библиотека. Комната напоминает больше домашний кинотеатр, а не спальню.

Разглаживаю на коленях снимок и прохожусь взглядом по выученным наизусть линиям. Последнее время это занятие действует на меня успокаивающе. Словно крохотное существо своим существованием решает все проблемы.

В уголках глаз опять собираются слезы, сердце переполняет нежность. Тяну снимок к губам и целую, будто дракон драгоценное сокровище. Малышу всего два месяца, а он значит для меня так много. Удивительно.

Ребенок стоит больше всяких денег. Плевать на Олега и его подругу. Лишь бы помог. А там пусть делает все, что его душе угодно. Мы с малышом сами прекрасно справимся.

– Семью я не брошу, – голос Олега режет слух.

Испуганно вздрагиваю, прижимаю снимок к груди, словно защищаю. Странно, я даже не заметила, как он вошел.

– Тебе придется хорошо постараться, чтобы доказать, что вы моя семья.

Недоуменно моргаю, пока Шершнев сверлит меня взглядом. Не понимаю, что ему нужно. Он смотрит голодным волком, отчего внутри разливаются противоречивые эмоции. Дыхание учащается, когда Олег оказывается рядом и прижимает меня к дивану. Зарывается пятерней в волосы, дергает на себя.

Обоняние обжигает его аромат, низ живота приятно тянет.

Он так близко.

Выгибаюсь навстречу. В памяти вспыхивает мерзкий голос другой женщины, и на меня обрушивается ледяной душ. Я привыкла к мысли, что Шершнев – моя территория. А сейчас все иначе.

– На этот раз все будет, как я сказал, – рычит в ухо, вызывая волну предательских мурашек.

– Согласна.

– Вот и отлично, – резко выпрямляется.

Ойкаю. По инерции тянусь за ним, но тут же с трудом удерживаю себя на месте. Он все видит. Подмечает, насмешливо приподнимает бровь, обжигает изумрудным пламенем глаз.

– Пульт, – крутит в руках маленькую черную коробочку и кивает мне за спину. – Провалился в диван.

Осоловело хлопаю ресницами, недоуменно оглядываюсь. На глубокую щель. Похоже, что туда и завалился.

Ты за пультом лез?

Скрипнув зубами, оборачиваюсь и зло смотрю на довольного Шершнева.

– Мне не до шуточек, Олег, – нервно бросаю я ему в лицо. – И не до просмотров кино. Если ты не понял: наш ребенок в опасности. Я сделаю все, что ты скажешь, но пренебрежения к его состоянию не потерплю. Если тебе плевать, то мы с малышом не будем на тебя рассчитывать.

Поднимаюсь с места, растерянно кошусь на него.

Ну же, ледяная глыба. Выдай хоть одну эмоцию.

Скрестив руки на груди, смотрит так холодно и отстраненно, что все надежды таят.

Неужели ему и правда плевать?

Замираю, когда Шершнев отступает в сторону, освобождая мне путь.

– На выход.

В животе бурлит желчь и поднимается по пищеводу. Плечи опускаются, и я прокручиваю его слова вновь и вновь.

Конец.

Веки печет, а я непроизвольно сжимаю руки на животе, словно так могу чем-то помочь своему несчастному малышу. Сил и хватает только на то, чтобы кивнуть и двинуться к выходу.

Неужели я ошиблась в нем?

Его ладонь внезапно падает на плечо и обжигает кожу сквозь плотный свитер.

– У тебя все анализы с собой?

Вопрос застает врасплох. Поднимаю голову, но толком ничего не вижу. Опять реву как дура. А Шершнев протяжно вздыхает в ответ.

– Да, – на автомате киваю, когда он подталкивает меня в спину.

– Отлично. Врач сказал, чтобы мы все привезли.

Неуверенно смотрю на Шершнева.

– Нам выбили окно в плотном графике, – шипит в ответ. – Опаздывать нельзя, так что пошевеливайся, – толкает снова и недовольно бурчит: – И прекрати реветь. Угробишь моего ребенка.

Глава 3

– Ничего нового я вам не скажу, – Виталий Петрович, поправив на переносице очки, откладывает бумаги в сторону и задумчиво смотрит на меня.

Упорно делаю вид, что все в порядке. Разглядываю мятно-белые стены, потираю мягкие подлокотники удобного кресла. В знакомой клинике с вывеской «ЛабМед» мне становится понятно, чем закончится наша поездка.

Очередное место, где тянут деньги из людей, вроде Шершнева. Однако свои мысли я не озвучиваю. Покупает он те же препараты, но с другими названиями и в три раза дороже? Пусть. Бога ради. Я никого ни неволю.

Только надежда на благополучный исход испаряется так же быстро, как улыбчивый персонал, который за ручку водит тебя из кабинета в кабинет.

– Я исключил тяжелую форму анемии. Показатели гемоглобина растут, динамика прослеживается, значит, терапия работает. Увеличу дозировку железа и выпишу препарат, ускоряющий его усвоение. Понаблюдаем.

– А задержка в развитии ребенка вас не смущает? – шиплю и складываю руки на коленях.

Я права, как и всегда. Но почему так разочарована? Неужели понадеялась на Виталия Петровича. А ведь он выглядит таким внушительным специалистом в свои сорок с небольшим лет, что надежда по-прежнему не покидает меня.

Думаю, чем же он вызывает доверие. Про себя отмечаю сходство с отцом при ближайшем осмотре: нос, брови, губы. Виталий Петрович очень напоминает его чертами лица и безукоризненной вежливостью.

Обреченно вздыхаю. Типично женское. Бесит.

Сжав кулаки, подаюсь вперед под слабый скрип обивки, и наши глаза оказываются на одном уровне.

Вешайте лапшу на уши кому-нибудь другому, Виталий Петрович.

– Я знаю точную дату зачатия. Если вы утверждаете, что показатели в пределах нормы, чтобы меня успокоить, то не получится. Мне уже месяц говорят…

На лице Виталия Петровича застывает усталая улыбка, и я осекаюсь. От его оскала становится некомфортно. Будто сейчас спрыгну с места и убегу подальше, а к ребенку никого из персонала этой клиники больше не подпущу.

В поисках поддержки осторожно кошусь на Шершнева.

«Разве я преувеличиваю?»

Молчаливый вопрос тонет во внимательном взгляде, что сканирует Виталия Петровича. Шершнев напряжен до предела. Все вижу по заострившимся чертам и тому, как трепещут его ноздри.

– Моя жена задала вопрос, – яростно цедит, а меня прошибает холодом с головы до пят.

Виталий Петрович откидывается на спинку кресла, затем двигает к нам несколько снимков УЗИ.

– Смотрите сюда.

– Чего я там не видела, – недовольно бурчу. – Вы ответите или нет?

– Лена, – звенит голос Шершнева на весь кабинет.

Посмотрите, какой папаша.

– Сначала на порог не пускал, теперь такой грозный, – рявкаю я и прижимаю ладонь к напряженному животу.

– А что так тихо? – огрызается Шершнев, поднявшись с места. – Всему городу расскажи о наших проблемах!

Истерично смеюсь.

– Боюсь, что устану, пока дойду до конца списка.

– Успокойтесь, дорогие родители, – Виталий Петрович поднимает ладони верх, чем привлекает наше внимание.

Посылаем друг другу гневные взгляды. От чувства глубокой несправедливости зудят пальцы. Растираю ладони, пока кожа не начинает ощутимо гореть. Отвлекаю себя, чтобы не впиться ногтями ему в рожу.

– Вот, – вздыхает Виталий Петрович и тычет карандашом в снимок. – Смотрите сюда.

С некоторой обреченностью поднимаюсь и подхожу к столу, чтобы взглянуть на малыша. На Шершнева, остановившегося рядом, не смотрю. Козел. Даже в кабинете у врача устраивает показательные разборки.

– У вас небольшая аномалия в месте прикрепления плодного яйца, – Виталий Петрович обводит темное пятно. – Из-за этого при стандартной процедуре УЗИ ребенок кажется меньше. Но я посмотрел повнимательнее и сделал снимок с другого ракурса.

Грифельный кончик передвигается дальше. Недоуменно хлопаю ресницами, а Шершнев что-то старательно разглядывает. Переведя взор с меня на Шершнева, Виталий Петрович отодвигает все документы.

– Нет у вас задержек в развитии плода. Только угроза гипоксии из-за анемии, – отсек он и развернулся к экрану монитора. – В крайнем случае сделаем переливание.

Вздох облегчения вырывается из груди, пока я с удивлением рассматриваю Виталия Петровича. Неужели повезло? Прихожу в себя.

– С малышом все в порядке?

– Переливание? – Шершнев хмурится.

Виталий Петрович обреченно стягивает очки и кладет их на стол. Чувствую себя двоечницей, которую строгий учитель пристыдил за смех на последней парте. Мнусь, вновь и вновь оглядываюсь на дверь.

– Меня больше беспокоит ваш гипертонус, – проигнорировав наши вопросы, он зажимает дужку очков. – Вижу, что вам назначен курс необходимых препаратов, включая успокоительные. Только не понимаю, почему они не работают. Рекомендую посетить психотерапевта, и лечь в стационар.

– В стационаре я точно перенервничаю, – поджав губы. – У меня папа серьезно болен. Если попаду в больницу, а родители узнают о моем состоянии, то мне никто не скажет…

Слова путаются, вязнут в потоке мыслей и скопившейся во рту слюне. Всхлипнув, прижимаю ладонь ко рту, затем запрокидываю голову. Главное – не разреветься здесь.

– Согласен, – задумчивый голос Шершнева пробирается шторм неукротимых мыслей и эмоций. – Устройте Лене условия стационара дома.

– Нет, Олег Константинович, вы меня не услышали, – настойчивость в голосе Виталия Петровича намекает на бессмысленность спора.

Обреченно склоняю голову.

– Нет, – испуганно оборачиваюсь на Шершнева.

Он спокоен как удав, расслаблен и уверен в себе. Не терпит отказа. Вновь смотрю на врача, но с некоторой гордостью за моего мужчину.

– Это вы меня не услышали, Виталий Петрович. Я жду варианты, а не оправдания.

Тишина растягивается. После минуты молчания Виталий Петрович трет переносицу и вновь переносит внимание на монитор.

– Что-нибудь придумаем, – бросает в ответ.

Глава 4

– На каком сроке делают ДНК тест? – вопрос Шершнева застает врасплох.

Морщусь от неприятного ощущения. Меня тычут в лужу, которую я не делала, словно котенка. Оборачиваюсь, сминаю в кулаке пустой пакетик сахара. Он с невозмутимым видом расправляет крышку на картонном стаканчике из-под кофе.

– Почему в больнице не узнал? – шиплю в ответ, затем оглядываюсь по сторонам.

Стоящий рядом мужчина заинтересованно щурится. Низкая полная женщина в солнечных очках что-то шепчет ему на ухо, а потом тычет в нашу сторону.

Ежусь. Никогда бы не думала, что окажусь в такой ситуации.

Не уверена, что вопрос Шершнева прозвучал так громко. Но от взгляда незнакомцев становится некомфортно.

Расслабься, Лена. Просто они вас узнали.

Дело не в том, что он сказал. Успокоительная мантра не помогает. В ушах поднимается гул. Кручу головой сильнее. Кажется, что все люди на заправке смотрят только на нас. И каждый слышит, о чем мы говорим.

Стая невидимых муравьев забирается под пуховик и маленькими лапками топчется по воспаленной коже. Глубокий вдох не дает ощутимого результата, облегчение не приходит. Сжимаюсь, чтобы спрятаться от безжалостных взглядов толпы.

– Третья колонка, девяносто пятый заправилась! – спасительный голос кассира в красной кепке отвлекает незнакомца со спутницей.

– Чего на улицу не заорал? – бурчу и двигаюсь поближе к Шершневу. Цепляюсь за рукав его пальто и на всякий случай натягиваю на лицо ослепительную улыбку. – На нас все пялятся. Желаешь стать героем желтой прессы?

– Я мелькаю там на постоянной основе – Шершнев подносит стаканчик к губам и морщится после глотка. – Ты не ответила, что с тестом?

Подхватываю его под локоть и под собственный смех тяну к выходу. Если ему плевать на репутацию, то мне нет. Оказаться под натиском журналистов – это не предел мечтаний. Последнее время моя семья на своей шкуре познает прелести жизни знаменитостей.

Оно неизбежно. Когда отец заболел, мы чудом сохранили все в тайне. Но ситуация в корне изменилась после его отправки в Израиль. Мы понимали, что будет сложно, но ситуация приняла неожиданный оборот.

В попытке найти сенсацию журналисты подстерегали нас повсюду. Как стая голодных собак, от которой не спрячешься, они накинулись на нашу семью. Каждое слово выворачивали наизнанку, вырывали фразы из контекста, публиковали случайно сделанные фотографии.

Иногда даже шли на откровенное вранье. Мне постоянно приписывали новые романы, маме – молодых или влиятельных любовников. Досталось всем нашим знакомым. Александр Самуилович Лазарев попадал под раздачу так часто, что вместо злорадства я испытывала к нему только жалость.

Папу ушлые журналисты похоронили трижды. Один раз на Ваганьковском кладбище. Правда, так и не определились, где точно: рядом с Вициным или Абдуловым.

А отцу такое внимание льстило. Он с огромным удовольствием проглатывал новости и давал опровержения.

« Дочка, пусть развлекаются. Одним нужно зарабатывать на хлеб, а другим ежедневно читать сказки. Если я промолчу, они их придумывают сами. А так, представь, как эти псы передерутся перед публикацией моего “последнего интервью” ».

Только меня не обманешь. Папа просто не хочет доставлять проблем своими переживаниями.

– В интернете написано, что с десятой недели, – засунув телефон в карман, отворачиваюсь к окну и наблюдаю за лениво ползущими автомобилями. – Достаточно сдать кровь обоим родителям.

– Отлично.

Шершнев включает поворотник, чтобы перестроиться в соседний ряд. То, с каким спокойствием он спрашивает о подобных вещах, невольно выбивает из колеи. Нервно барабаню пальцами по дверной ручке. Вопрос крутится на языке, но я то и дело кошусь на него.

– Зачем помогаешь? – не выдержав напряжения, разворачиваюсь и цепляюсь за подлокотник. – Отвалил кучу денег за анализы.

– Проблемы решаются по мере их поступления.

Округляю глаза. Шершнев так равнодушен, что мне по себе.

Речь же о нашем ребенке.

Неужели произошедшее в клинике – игра для сохранения репутации? В голову лезут вскользь брошенные слова про журналистов. От них сердце сжимают ледяные пальцы призрачного монстра паники.

Все не по-настоящему?

Трясу головой, отгоняю страх. Какая разница? Главное, что сейчас он помогает. Значит, после теста ничего не изменится.

– Я не тот зверь, каким ты меня видишь, Лен. Ты заявилась ко мне на порог в печальном состоянии. Сначала ребенок, потом разборки, – пожимает плечами Шершнев.

– Но не веришь, что малыш от тебя, – обреченно стекаю по сиденью.

– Нет, – дергает головой Шершнев, отчего на высокий лоб падает прядь. – Но, если ребенок все-таки мой, значит, я помогу. Или стану самым хреновым человеком на планете.

– Ты хороший, когда не изображаешь кретина.

– Прости, а у меня есть основания тебе доверять?

Шершнев резко ударяет по тормозам и поворачивается ко мне. Повисаю на ремне, вцепляюсь пальцами в сиденье. Выдыхаю, затем падаю обратно и недоуменно щурюсь, глядя на то, как по его лицу расползаются красные пятна.

– Олег, я ничего такого…

Кровь стынет в жилах, когда он наклоняется. Мороз пробирается под кожу и обжигает внутренности. В груди становится тесно, дыхание перехватывает. Еще немного, и изо рта вырвется облачко пара.

– Какого, Лена? Какого «такого» ты не имела в виду? – цедит Шершнев, а я невольно жмусь к двери. – До сих пор не поняла, что натворила?