Текст книги "Голосуйте за Цезаря"

Автор книги: Питер Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Иногда народ ошибается

Иногда бурная деятельность афинского Народного собрания, а точнее, его решения оставляли горький привкус несправедливости, как это случилось после морской битвы между Афинами и Спартой в 406 г. до н. э. В эту сомнительную историю «вляпался» даже Сократ. Вот что поведал нам историк Ксенофонт, современник и свидетель событий.

Два противоборствующих флота столкнулись между собой у Аргинузий – маленькой группы островов, зажатых между Лесбосом и западным побережьем Малой Азии. Афиняне выиграли схватку, но вскоре их накрыл жестокий шторм. Восемь флотоводцев-стратегов решали, как спасти сорок семь кораблей и их команды, но шторм был так силен, что не обошлось без потерь. Потрепанный флот вернулся домой, недосчитавшись не только многих моряков, но и двоих стратегов. Возможно, что они действительно погибли, но этого никто не видел. В Афинах же решили по-своему: пропавшие без вести стратеги, предвидя, что ожидает их на родине, попросту скрылись.

Вернувшихся шестерых стратегов Совет тотчас заключил под стражу, а позднее вызвал на Собрание. Там стратеги заявили, что ни в чем не виноваты, и попытались отвести подозрения от тех, кого они послали (двое стратегов якобы вызвались сами) собирать тела погибших товарищей -шторм не пощадил никого. Кто-то на Собрании согласился с объяснениями стратегов и предложил выпустить их из заточения под залог. Началось голосование, но над Афинами опустилась ночь и уже «нельзя было разглядеть и подсчитать поднятые руки». Голосование решили перенести, и на следующем Собрании было принято решение поручить Совету подготовить предложения о способе и сроках судебного разбирательства над шестерыми незадачливыми флотоводцами. Но здесь слово взял некий Калликсиний и попытался убедить Собрание, что судить стратегов нужно всех вместе и, в случае признания их вины, казнить. Теперь настала очередь некоего Эвриптолемия, который обвинил самого Калликсиния в посягательстве на афинские законы (в Афинах человека можно было судить лишь в индивидуальном порядке).

Как голосовали на Народном собрании

Как же проходила на Собрании процедура голосования? Ксенофонт утверждает, что свою позицию граждане выражали простым поднятием руки – точно так же, как это происходит сегодня на кантональных референдумах в Швейцарии. В альпийской республике на голосования приходят тысячи людей, а подсчет голосов ведут восемь асессоров. Оценив соотношение проголосовавших «за» и «против», они подают результаты председательствующему. Если шестеро или более асессоров определяют, что большинством принято какое-либо решение, председательствующий объявляет свой вердикт. Если оценки совпали у менее чем шестерых асессоров, голосование и подсчет повторяют. Если и на этот раз нет совпадения, то собравшихся на площади людей просят разделиться: в одну сторону предлагают отойти проголосовавших «за», а в другую тех, кто сказал «против». На этот раз асессоры производят точный подсчет голосов. Свидетели процедуры рассказывают о том, с какой легкостью и быстротой определяют результаты открытого голосования. В Афинах подсчет голосов проводили девять «proedroi», специально выбранные Верховным Советом для работы лишь на одном заседании Собрания.

Эвриптолемий даже предложил вызвать предыдущего оратора в суд. Ксенофонт продолжает: «Некоторые зааплодировали, но большинство подняло крик в адрес Эвриптолемия, обвинив его в том, что он затыкает рот Собранию: «Это возмутительно, когда кто-то не дает народу принимать решения по своему усмотрению». Все члены Верховного Совета («Prutaneis») поддержали Эвриптолемия, но под нажимом неистовствующей толпы отступили. Многие, но не Сократ (в тот момент он также был в составе Верховного Совета). Вот что он сказал на том знаменитом Собрании (речь Сократа оставил для потомков его друг Платон):

«Друзья мои! Случилось так, что я служу в Верховном Совете как раз в тот момент, когда вы решили предать суду стратегов, не сумевших спасти наших воинов после морской битвы. Вы решили судить их всех вместе, как единое целое, что незаконно и с чем вы впоследствии согласились. Я – единственный из Верховного Совета, кто выступил против беззакония. Я знаю, что вы готовы арестовать меня, за что здесь многие выступают и даже настаивают. Однако я решил исполнить свой долг и остаться на стороне закона, невзирая на страх оказаться в тюрьме или быть казненным».

Сократ с честью вышел из этого щекотливого положения. Собрание прислушалось к словам Сократа и уже не освистывало Эвриптолемия, который теперь спокойно убеждал собравшихся судить военачальников по отдельности и наказать их в строгом соответствии со степенью их вины. Предложение Эвриптолемия было поставлено на голосование и, к всеобщему удивлению, одержало верх. Но радость его сторонников была недолгой: противники подали протест, и результаты счетчиков-proedroi признали ошибочными. Назначенное переголосование показало совершенно обратную картину: « По результатам повторного голосования все восемь стратегов ВМЕСТЕ были признаны виновными, и шестеро из них (те, кто вернулся в Афины) казнены. Впоследствии афиняне пожалели о скорой расправе и путем голосования решили привлечь к суду тех, кто призывал Собрание к беззаконию». К сожалению, обстоятельства сложились так, что это решение Собрания не воплотилось в жизнь.

Вопросы жизни и смерти, решения «на острие ножа», грозовая атмосфера во время работы Собрания – не слишком ли сильно для легкомысленной программки Тони Бенна? Вдумайтесь в этот пассаж: «Это возмутительно, когда кто-то не дает народу решать так, как он хочет». Афинское Народное собрание было суверенным и полномочным органом и могло преступить свои же законы, как в случае с несчастными флотоводцами. Но заметьте, что, осознав ошибку, народ решил ее исправить и постановил предать суду тех, кто привел Собрание к трагическому решению. Те индивидуумы, которые воспользовались накалом страстей, могли бы сказать: «Вы же сами голосовали за нарушение закона». Что ж – народ, как и любой демократический организм, тоже может ошибаться.

Инстинкт Толпы?

Эту историю с осуждением и казнью стратегов кто-то может легко использовать для дискредитации древнеафинской системы прямого народного волеизъявления, увидев в этом эпизоде проявление инстинктов толпы. Чем не сборище футбольных фанатов, в низменном порыве крушащих все и вся после поражения любимой команды? Давайте отметим три момента:

• Голосование проводилось открыто, наглядно, быстро, подавлением еще не остывших эмоций – как бы «по горячим следам». Не всегда можно было так же быстро вникнуть во все тонкости рассматриваемого дела и принять верное, объективное решение.

• Такие решения и такие коллизии, о которых рассказал Ксенофонт, случались нечасто.

• Участники данного Собрания пожалели о своем вердикте и попытались исправить ошибку. Скажите, какой бы из наших выбранных в парламент олигархов решился бы на такое?

На самом деле Собрание в основном выносило очень ответственные решения. При желании оно могло бы осыпать себя и сограждан горами золота, но до таких глупостей, такого популизма оно не доходило. Например, после открытия богатой серебряной жилы в Лауриуме в 483 г. до н. э. Собрание задалось вопросом: а что, собственно, делать с этим свалившимся на голову богатством? Некоторые легкомысленно предлагали поделить деньги от продажи серебра между всеми гражданами. На другом решении настаивал Фемистокл – он доказывал необходимость постройки мощного военного флота, который мог бы контролировать все Эгейское море на многие десятилетия вперед. Собрание проявило мудрость и дальновидность, выбрав второй вариант. Результат не заставил себя ждать: обуреваемые жаждой мести за позорное поражение от афинян при Марафоне, персы попытались взять реванш, но их флот был наголову разбит у острова Саламин в 479 г. до н. э.

Оружие массового поражения

Древние использовали простые материалы и продукты естественного происхождения во всех своих целях, не имея при этом практически никаких знаний в химии и биологии (и, уж конечно, оставим в стороне ядерные технологии). Поэтому в отсутствие знаний они не умели создавать новые вещества, продукты и материалы; равно как без этих знаний невозможно было создать огнестрельное, химическое и биологическое оружие. К примеру, сибирская язва имеет вполне натуральное происхождение, но лишь в новейшую эпоху стало возможным выделить бациллы этой абсолютно смертельной заразы; а современные технологии позволяют использовать ее в качестве бактериологического оружия, то есть рассеивать бациллы над территорией противника либо пересылать по почте «нужному адресату».

Ничего из того, что использовали древние, нельзя было превратить в оружие массового поражения, способное убивать тысячи людей без разбору. Разве что огонь – поджоги, пожары... Иногда травили ядом источники питьевой воды. Была еще одна возможность навести порчу на врагов – обратиться к богам. Как тут не вспомнить трюк Моисея с осушением Красного моря, давшего возможность евреям благополучно ускользнуть от преследования египтян. Однако на богов не всегда можно было положиться.

Тем не менее нам доподлинно известно о нескольких любопытных изобретениях военного характера, сделанных в древности. Ганнибал, например, пытался использовать слонов в качестве тарана. К большому для него сожалению, в боевых условиях слоны выходили из-под контроля и начинали топтать всех, кто попадался на их пути. Однажды Ганнибал приказал забросать вражеский корабль...ядовитыми змеями. Известно также, что римляне катапультировали на неприятельские лагеря рои диких пчел и осиные гнезда. А в 627 г. византийцы применили против арабов горшки с горючим веществом (называвшимся «греческим огнем» – прообразом современного напалма). По всей видимости, основой «греческого огня» являлись некоторые смолы, а также гудрон. Возможно, в состав смеси входила и нефть, которая кое-где через земные трещины выходила наружу и могла быть собрана прямо с поверхности земли. Используемая вперемешку с белым фосфором, адская смесь становилась чрезвычайно липкой; ее невозможно было погасить, и если подожженный горшок с «греческим огнем» попадал на деревянную палубу, то корабль был обречен. И все-таки это – не оружие массового поражения в современном понимании этого словосочетания.

Наивысшим достижением военной мысли в античную эпоху принято считать древнегреческие триремы и организационную структуру древнеримской армии – легионы и центурии.

Нельзя отрицать, конечно, что во многих случаях действия древнеафинского государства гипотетически подпадали бы под осуждение и санкции ООН (которые, впрочем, будучи демократами, афиняне, несомненно, проигнорировали бы). Однако важно понять, что афинское общество в этом смысле не было уникальным. Воинственные устремления и агрессия по отношению к соседям были характерны для всех без исключения стран Средиземноморья, однако Древние Афины были единственным государством, чья политика полностью контролировалась ее населением. Это была «demokratia».

6. ЗАКОН И ПРАВОСУДИЕ

Демократическое право

В 2004 г. лорды-судьи – высшая судебная инстанция на территории страны, чьи постановления может оспорить только Европейский суд, определили, что бесконечные преследования людей по подозрению в террористических приготовлениях несовместимы с «Хартией о правах человека» и «Европейской конвенцией о правах человека». Рэйчел Дэнбер из «Human Rights Watch» сказала, что «это чрезвычайно показательное и важное решение: лорды-судьи напомнили нам очевидную мысль, что даже страхом терроризма нельзя оправдать отход от базовых принципов свободы и справедливости».

Древних греков шокировали бы оба высказывания. Привыкших самим решать судьбу своего государства, а значит, свою собственную, афинян покоробили бы поучения каких-то деятелей, которых народ не выбирал. Особенно их возмутило бы, что эти лорды-судьи назначены пожизненно и к тому же все свои решения они принимают почему-то с оглядкой на мнение Европы. «А как же афинский народ? – воскликнули бы древние. – Разве у нас нет права на самоопределение?»

Что же касается видения миссис Дэнбер, афинян удивило бы, что «принципы свободы» позволяют пожизненно назначенным и непонятно откуда взявшимся лордам-судьям не считаться с решениями демократически избранного парламента. С другой стороны, увидев, что «демократически избранный парламент» на самом деле является демократически избранным сборищем олигархов, они, возможно, согласились бы с тем, что нужен некий надзирающий за действиями и решениями этих олигархов орган. То есть от олигархов нужна защита. «Простите, – сказали бы древние греки, – что же это за правительство, называющее себя «народным» (говоря словами Линкольна, «правительство народа, от народа и для народа»), от которого еще нужно защищаться?» Налицо логический абсурд: народу нужна защита от такого правления, которое сам для себя и создал. При истинной, настоящей демократии только народ может быть источником законов, которые затем будет исполнять или отвергать по своей воле. Не нужно приписывать ему априори никакого энгельсовского «ошибочного сознания», то есть неверия в то, что народ не в состоянии разобраться, в чем заключаются его собственные интересы.

Мы видим, насколько обманчива сентенция Линкольна, блестяще и пафосно звучащая. Не было никогда и нигде правления «народа, от народа и для народа», кроме короткого периода афинской демократии 2500 лет (!) тому назад.

Подчиняться закону

Древние греки высоко ценили законность и правосудие. Они видели, что именно институт права, жизнь по закону (как и язык, и разум) отличает человека от животного мира и дает возможность мирно сосуществовать в сообществе себе подобных. Правда, они также видели, что человеческое существо, в отличие от животных, может сознательно преступить закон, избить, ограбить или даже убить своего ближнего. Среди животных, как известно, «ворон ворону глаз не выклюет». Все это придает закону еще большую ценность. Афиняне не только уважали и ценили закон, но еще и были единственными в древнем мире, кто так трепетно относился к институту, который, по их словам, «отличает человека от животных» (в отличие от нашей коллекции олигархов и лордов, не говоря уже о европейцах). Афинский народ подчинялся закону, который сам же и создавал.

Права животных

Древних очень занимали вопросы, касающиеся отношения человека к животным. Те, кто, как и Пифагор, верил, что души людей переселяются в животных, убийство братьев наших меньших считали грехом и преступлением не меньшим, чем преступление против другого человека. Другие же пытались осмыслить разницу между человеческим и животным миром. Древнегреческий мыслитель VI в. до н.э. Алкмеон считал, что только человеку доступен разум, в то время как животные способны лишь на восприятие внешних сигналов без их осмысления

 ^Сократ

Анаксагор, философ V в. до н. э., полагал, что только человеку присущи такие свойства, как память, опыт, любопытство и стремление к познанию. Аристотель категорически отрицал наличие у животных интеллекта в любом его проявлении. Их восприятие, считал он, пробуждает в них лишь самые примитивные чувства («то, что я вижу перед собой – съедобно»), однако это восприятие не вызывает у животных мыслительных процессов; кроме того, ни одно животное не оценивает свои действия с точки зрения морали.

Интересно, что дискуссия на эту тему среди древнегреческих мыслителей была необычайно острой. Например, Плутарх и Порфирий (последний – в более позднее время) приписывали животным такие качества, как память, избирательное отношение к другим особям и даже способность давать своим собратьям оценку; а иначе, спрашивали они, почему животные убегают от своих врагов? Стоики видели различие людей и животных лишь в способности первых произносить осмысленную членораздельную речь. «Но разве животные не отзываются на человеческие слова?» – парировал Порфирий.

Все эти рассуждения в конечном итоге упирались в дилемму: «есть или нет права у животных? ». Последователи Эпикура были уверены, что юридические права, как и обязанности, могут быть лишь у тех, кто связан с обществом какими-либо юридическими отношениями, и поэтому у животных, конечно же, никаких прав быть не может. Тем не менее и Плутарх, и Порфирий, далеко опережая свое время, утверждали, что животные достойны такого же уважения, как люди, хотя бы из-за способности чувствовать и страдать.

Еще более укрепил власть закона, повысил ценность законопослушания в глазах своих сограждан Сократ. Когда он ожидал своей казни, его друг Критон предложил афинянам заменить казнь философа его изгнанием. Но тут воспротивился сам Сократ, объясняя это тем, что невыполнение однажды принятого судебного решения ведет к принижению закона. Существует некое соглашение, юридически закрепленные отношения между законом и каждым афинянином, между государством и каждым гражданином, причем даже более строгие, чем традиционные отношения внутри семьи, между родителями и детьми. Как выразился сам Сократ:

«Афины – это священный город, хранимый богами. Каждый здравомыслящий человек должен любить свою родину больше, чем отца, мать и своих потомков. Преступление против родителей – огромный грех; но куда больший грех – преступление против государства».

Свои рассуждения Сократ заключил тем, что каждый человек может уехать и жить там, где он пожелает; он не обязан соглашаться с «условностями и обязательствами», которые на него налагает государство посредством своих законов. Но если он однажды присягнул перед государством, а затем отказался от своего долга, то он не имеет права более жаловаться на свою судьбу.

Отречься от свободы, взойти на эшафот по своей воле ради торжества закона – для нашего времени, согласитесь, это, мягко говоря, ненормально. Обычно мы связываем такое поведение с религиозными убеждениями, мученичеством; но мученики терпят вовсе не ради утверждения верховенства закона, а по соображениям несколько иным: они вправе ожидать должного воздаяния на небесах. Кстати, римские губернаторы в отдаленных провинциях, как могли, пытались пресечь эти странные, по их мнению, наклонности первых христиан, объясняя манифестации мученичества скорее склонностью к суициду, чем вызовом государственным устоям империи.

Несмотря на сократовскую романтическую идеализацию «рожденного народом» права, хотелось бы заверить вас, что чувства брошенного за решетку афинянина вряд ли отличаются от настроений его нынешнего британского собрата. Брошенному в темницу бедолаге во все времена хотелось только одного – побыстрее выбраться из застенков.

Хороший «коп», плохой «коп», и совсем без «копов»

После всех этих разговоров о правосудии, тюрьмах, упрямом Сократе и прочем хочется спросить: а как же полиция? какова ее роль в античном мире? Так и представляется обычная картина из нашей обыденной жизни: вой сирены, лай собак, светящийся во тьме жезл дорожного полицейского, готовый к работе алкотестер, перегороженная красной ленточкой улица, задержания невинных прохожих, озабоченное лицо «копа», раскрывшего планшет и уже готового записывать ваши показания.

Представьте, ничего подобного в древнем мире не было: полицию просто не «изобрели». Как не было ничего похожего на нашу Королевскую прокурорскую службу, которая решает, кого следовало бы припугнуть, а кого довести до реального судебного преследования. Все судебные дела – от убийства до государственной измены, от нечестивости и хулиганства до воровства – возбуждались не государством, а некими частными лицами, выступавшими от имени потерпевших. Именно эти древние «адвокаты» подавали иски, после чего начиналось разбирательство (позднее мы остановимся на этом более подробно; кстати, стоит напомнить, что в Англии вплоть до конца XVIII в. обвинительные иски также вчинялись частными, имевшими на то разрешение лицами). Афинское государство не видело ничего дурного в таком институте истцов-посредников, позволяя многим своим гражданам зарабатывать на оформлении судебных исков. Случаи, когда судебные дела возбуждало само государство, были редки, и происходили они, как правило, во время войн или больших публичных событий. В такие моменты государство, по сути, становилось на стражу правопорядка. Так, в Риме во время игр по приказу императора Августа весь город оцепляли специальные люди, наблюдавшие за опустевшими домами и предотвращавшие, таким образом, повальное воровство.

«Усиленное полицейское присутствие» – расхожее словосочетание, давно ставшее клише в современной прессе. Увеличивают армию полицейских, но почему бы не стимулировать финансово людей (взяв это за правило), активно сотрудничающих с полицией или волею случая оказавшихся у места преступления? Справедливости ради, признаем, что и сейчас вознаграждаются ценные показания, «ведущие к аресту преступников», но этого явно недостаточно. Помимо того что оплачиваемая от случая к случаю «народная полиция» обходилась бы казне куда дешевле полиции профессиональной (учитывая жалованье, выслугу, льготы, субсидии и прочее) да и, видимо, в отдельных случаях эффективнее, такая посильная и хорошо оплачиваемая помощь правоохранительным органам воспитывала бы в людях чувство гражданской ответственности.

Без содействия народа полиция беспомощна, а равнодушие граждан («полиции платят хорошие деньги – вот пусть и работают») – самоубийственно. Недавно мужчину убили подростки, которым он сделал замечание. Другая трагедия произошла в семье, где во время игры в крикет сын убил отца. Сейчас многие ратуют за то, чтобы полицейские были везде и в любое время. В древности же людям оставалось лишь возмущаться поведением пятнадцатилетних бандитов, терроризировавших честных граждан, ни на кого не надеясь. Остались свидетельства детоубийства, когда отцы наказывали сыновей-злодеев смертью, на что имели полное право. Отцы семейств, «paterfamilias», считали наказание детей делом не частным, а общественным – в интересах всех граждан.