Текст книги "Голосуйте за Цезаря"

Автор книги: Питер Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Тактика торговцев

Одна из особенностей размещения наших вооруженных сил весьма удивила бы (и насторожила бы) древних греков и римлян – а именно присутствие на отдаленных военных театрах в тысячах милях от дома, причем с неясными задачами и сомнительными интересами. В самом деле – недавний выпуск «Strategic Defence Review» предположил, что целью вооруженных сил является не защита Британии, а «быстрое реагирование» на любой кризис в любой точке мира, а также «создание и поддержка репутации Соединенного королевства среди членов международного сообщества». О чем идет речь? Об армии Ее Величества или торгашах-наемниках?

В древности наемники служили всем и повсюду. В армии Александра Великого, завоевавшего начиная с 334 г. до н. э. весь известный на ту пору мир, наемных солдат, то есть получавших регулярное жалованье, было 50 тысяч человек. Их выучкой и профессионализмом восхищался сам великий полководец. Военачальник Ксенофон отмечал, что всегда считал спартанскую кавалерию наилучшей, до тех пор пока ей не пришлось сразиться с наемной кавалерией Дионисия I Сиракузского. Приводим рассуждения Ксенофона в пересказе Аристотеля:

«Война полна пустых страхов и дурных предчувствий, которым наемники неподвластны. Благодаря опыту они искусны и способны перенести любое испытание. Они в совершенстве владеют оружием и знают, как лучше всего использовать его при атаке и обороне».

В самом деле: армии, состоявшие из наемников, были настолько эффективны, что многие страны договаривались между собой о самом праве нанимать «солдат удачи» и использовать их на поле боя. Интересно, что в обиходной языковой практике слова «наемник», «иностранец» и «солдат» стали взаимозаменяемыми.

Британская армия – одна из лучших в мире, и идея, что она должна оказывать услуги неким «потребителям» за тридевять земель от родного края, мне кажется сомнительной, хотя я не вижу причины отказываться от услуг наемных, специально обученных для этих целей солдат. Они могли бы оказать незаменимую помощь для дружественных нам сил, таких как молодая иракская армия, находящаяся сейчас на стадии становления. К тому же в Ираке много наших (и не только наших) бизнесменов, чей бизнес (да и они сами) нуждается в защите.

Какой ценой?

Поэт Вергилий добавил к нашим рассуждениям еще один аспект – человеческую, гуманитарную цену войны. В эпической поэме «Энеида» ее главный герой, троянец Эней, утверждает, что целью Рима, смыслом его возвышения является стремление нести окружающим народам мир. Он глубоко сожалеет, что по прибытию в Италию ему пришлось столкнуться с отчаянным сопротивлением местных жителей, из-за чего кровопролитная резня была неизбежна. Он говорит о том, что «щиты, шлемы и тела заставили Тибр выйти из своих берегов». В одной из сцен Вергилий спрашивает: «Разве ты с удовольствием взираешь, Юпитер, на то, как народы, которые должны жить в мире, с яростью и жестокостью дерутся между собой?»

Сам же Эней клянется, что в случае победы никогда не потребует от италийцев слепого подчинения троянцам: «Я не ищу для себя царской власти. Оба народа, невредимые и равные перед законом, будут жить в вечной дружбе между собой».

Без сомнения, эпос «Энеида» создавался Вергилием как панегирик Риму в целом и императору Августу в частности. Однако я считаю, что великий поэт несколько преувеличил стремление империи к миролюбию и законности.

Мир и жизнелюбие

В свою бытность министром финансов Гордон Браун в одной из речей попытался идентифицировать природную сущность британского народа такими эпитетами, как «полный духа новаторства и предприимчивости, толерантности и веры в идеалы свободы, честности, солидарности и интернационализма». Британцы, по словам мистера Брауна, «народ-гений». В своей знаменитой Поминальной речи по окончании первого года Пелопоннесской войны (430 г. до н. э.) Перикл также назвал афинян «гениальным» народом, но сделал это более тонко и изящно, использовав в качестве контраста извечного врага – Спарту. Великий стратег восхищается тем, с какой готовностью афиняне жертвовали и жертвуют собой ради общего блага:

«Своей отвагой и добродетелью они превратили Афины в свободное государство... которое может позаботиться о себе в дни мира и войны».

Затем он отмечает, насколько свободные Афины отличаются от жестокого режима Спарты. Афины – это демократия, где все политические решения принимаются сообща и все граждане равны перед законом; это государство «терпимое к нашей частной жизни, но твердое, когда дело касается всего общества. Афины – государство, доступное для всех. Здесь нет необходимости изгонять иностранцев для того, чтобы сохранять наши секреты. Государство, которое для самозащиты полагается не на обман или жестокость, а на самоотверженность своих граждан.

Афинское общество жизнерадостное, иногда праздное. Афиняне любят праздники и веселье, представления и спортивные зрелища. Они умеют отдыхать как на публике, так и в семейном кругу. Они открыты друзьям и соседям. Афины – это образец для всей Греции».

Для Перикла Афины – самодостаточное общество, потому что основано на свободе ее граждан. Все это Гордон Браун хотел бы приписать и нашему обществу, однако, насколько мы знаем, иностранцы представляют нас чопорными «леди и джентльменами», сидящими за своим файф-о-клок и рефлексирующими на темы бизнеса, общественной политики и «интернационализма».

Более всего меня восхитила сентенция Перикла о «жизнерадостности» афинского общества. Нам действительно много известно об огромном числе фестивалей, игр и праздников, государственных и местных, посвященных древнегреческим божествам и проводившихся на высоком уровне. В эти дни не было недостатка в хорошей еде, веселом общении, обильных возлияниях и (что греха таить?), любовных похождениях. Так что великий стратег Перикл ничего не преувеличивал и, без сомнения, хотел видеть свой народ в дни мира, а не войны.

10.
ПРЕЛЕСТИ ЯЗЫЧЕСТВА

«Всё есть бог»

Религия древних фундаментальным образом отличается от христианства или ислама. В отсутствие сакральных записей, священных книг и писаний язычество формировалось на основе изустных мифов и преданий. Главной же особенностью и отличием язычества от современных религий является его «многобожественность». Любой древний народ находился под сенью своего пантеона – «дружного коллектива богов, богинь и полубожков». На протяжении всего своего исторического развития человечество, оглядываясь вокруг, пыталось найти ответы на мучившие его вопросы («Почему идет дождь?», « Куда прячется солнце?» и т. д.) и не находило их. Но ведь кто-то же должен руководить всеми этими природными явлениями, «организовывать их и поддерживать? Кто-то же командует разливами рек и засухами? Кто-то же метает молнии с неба, принося людям благодатный, живительный огонь? Этим могли заниматься лишь некие силы или существа, живущие где-то там, далеко от нас. От непонимания причин тех или иных природных явлений и родилась вера в волшебных, всемогущих духов. Через какое-то время определенные духи стали «отвечать» за какую-нибудь определенную область жизни людей, животных и природы в целом. Такая «специализация» привела к пантеонам с многочисленными богами, связанными друг с другом сложной иерархической системой подчинения и даже родственными узами (вспомните: Зевс и Гера – муж и жена). Жизнь божественная усложнялась одновременно с усложнением структуры человеческого социума (или наоборот?). С формированием землепашества появились боги, «ответственные» за урожай. Войны и стихийные бедствия породили других богов. А за досугом и развлечениями стали «присматривать» боги третьи. Появился даже бог-виночерпий.

Древние греки верили, что Землю создала богиня-прародительница Гайя. Именно от нее появились все последующие боги, а также природа, природные явления и объекты, «привязанные» к определенному божеству – горы, реки, моря, день, ночь и т. д. Новорожденные боги стали «отвечать» и за абстрактные понятия – например страх, боль, ужас...

Древние греки считали, что богам не чуждо ничто земное и даже человеческое. Будучи бессмертными и всемогущими, они, тем не менее, походили на простых людей. Многие из них совершали такие «небожественные» поступки, что даже нам, смертным, стыдно за них до сих пор.

Иное дело – христианство. В этой великой религии один-единственный Бог, осеняющий всю Вселенную. Его голос мы слышим в священных писаниях, и Он отрицает существование других богов. Он – вне Вселенной, и Он есть Вселенная. Он заботится и беспокоится о людях, предъявляя к ним огромные моральные и духовные требования, ожидая, что каждый из человеческих существ завяжет с Ним свои «персональные» доверительные отношения. В общем, древние не нашли бы в этой религиозной модели ничего привлекательного, ничего человеческого, кроме того обстоятельства, что Бог снизошел на Землю (грубо говоря) человеческим ребенком. Возможно, они также увидели бы во всем христианском учении еще одну «живинку»: в конце концов Бог в человеческом обличии был унижен и распят, как обыкновенный преступник.

Не поняли бы древние и утверждения теолога Карена Армстронга, что «все религии придуманы для того, чтобы научить нас жить в радости, спокойствии и добре посредством наших страданий». Олимпийские боги от своих подопечных – древних эллинов – никаких страданий не требовали.

В самом деле, древнегреческие мифы – это вам не Библия. Никаких нравоучений и догматизма. В мифах наделенные человеческими качествами боги, по сути, ничем не отличались от простых смертных, кроме способностей творить чудеса и собственно бессмертия. В 178 г. энциклопедист Авл Корнелий Цельс в своем трактате «Правдивое учение» назвал христианство «чепухой». Какой же всемогущий Бог захотел бы воплотиться в простого человека, причем начать свой человеческий путь в нищей семье, есть обычную пищу, а не пить нектар или вкушать амброзию? Как может простой человек после своей смерти попасть в божественную компанию? В древних религиях, как известно, умершим было уготовано свое определенное место – отнюдь не рядом с богами.

Отчего христианам противно языческое поклонение идолам? Сами они при этом поклоняются распятому телу. Почему они слепо полагаются на веру в догматы, ничуть не требуя их доказательств? Язычники не нуждались ни в какой-либо «вере». Они считали, что их собственный жизненный опыт и так представлял им неоспоримые доказательства существования богов. Язычники были достаточно терпимы к христианам и их учению до тех пор, пока христиане платили той же монетой.

Религиозная угроза

Когда христианство начало свое шествие по задворкам великой империи, утверждая, что есть лишь единственный настоящий Бог, и этот Бог христианский, а все остальные боги – фальшивые идолы, римляне осознали, какую смертельную опасность представляет для них новая зарождающаяся религия. Языческие боги, как считали римляне, помогли их империи встать на ноги, окрепнуть и добиться процветания, длившегося сотни лет, и потому новое учение стало восприниматься ими чем-то сродни терроризму.

Римляне увидели в новой доктрине опаснейшего духовного, интеллектуального монстра, которого необходимо обезглавить, пока он не схватил за горло все государство, пока не успел перевернуть сознание и традиционное мировосприятие граждан империи. Римский ответ раннему христианству был таким же, как и наша реакция на исламский экстремизм – задавить его в зародыше, не дав поднять голову. Правда, над римлянами, в отличие от нас, не довлели никакие запреты. Первоначально избиение христианства не было официальной государственной политикой. Скорее, это было некой полицейской мерой, направленной на устрашение или усмирение первых христианских общин, как если бы речь шла о хулиганах или дебоширах. Иногда христиане были даже удобны в качестве «мальчиков для битья», помогавших время от времени выпускать пар из котла общественного недовольства. То есть, когда требовалась большая общественная «порка» или просто образ врага, христиане (да и иудеи) были как нельзя кстати.

Интересно, что приблизительно в ту же самую эпоху (в 186 г. н. э.) среди римлян внезапно появилась неожиданная напасть – в империи распространился новый культ, который стал угрозой для общества еще более страшной, нежели христианство – культ Бахуса. История упоминает о полуночных оргиях-вакханалиях, сдобренных неумеренными возлияниями и безудержным развратом. Такая странная инициатива не насаждалась властью; она шла «снизу» и была похожа на антигосударственный заговор, опутавший многие слои общества – даже некоторых высших чиновников и многих толстосумов. Государство, усмотревшее в новом культе серьезнейшую для себя опасность, обрушило на «любителей Бахуса» нешуточные репрессии.

Мы не опускаемся до подобных жестокостей по отношению, например, к исламу, хотя прекрасно знаем, что исламские экстремисты с удовольствием стерли бы нас, западных европейцев, с лица земли. Более того, наши некоторые политики по разным причинам вынуждены заигрывать с исламом, будто бы вовсе не чувствуя смертельной угрозы со стороны его реакционнейшей части. Древние римляне таким неоправданно трусливым, пораженческим поведением своих политиков были бы, конечно, сбиты с толку. Новые культы и увлечения, время от времени проникавшие в толщу древнеримского общества, не вызывали у власти ни экстаза, ни благоговения.

Правильно понимать ритуалы

Древние придерживались той точки зрения, что наилучший способ поклонения богам – торжественные ритуалы, такие как жертвоприношения или празднества. Чрезвычайно важно было совершить ритуалы правильно, иначе они «не сработают», а люди и государство в целом останутся без божественного покровительства. Современные же религиозные обряды предполагают минимум публичности (если не брать во внимание многолюдные мессы) и максимум интимности, как, например, индивидуальное чтение Корана или Торы. Видимо, стоит упомянуть о настойчивом использовании латинского языка католической церковью. До сравнительно недавнего времени она настоятельно требовала, чтобы во всех приходах все церковные акты исполнялись на латыни, и только на латыни. Даже в Китае, когда в XVII в. там открылись первые иезуитские миссии, местные священники должны были учить латинский язык. Вся проблема была в том, что они, в силу фонетики китайского языка, не могли правильно произнести слова из чуждой для них речи. Когда китайский священник пытался выговорить «ego te baptizo in nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti»(« благословляю тебя от имени Отца, Сына и Святого Духа»), у него получалось: «нгенго тэ бапетисо ин номине палетису нге тэ фили тэ се-пилитису санкети». Дело тут не просто в косноязычии. Это было бы простительно и даже забавно, если бы за этим не скрывалась теологически обоснованная опасность того, что все мессы, прочитанные на таком «птичьем» языке, просто не имеют никакого смысла, то есть недействительны. Естественно, иезуиты умоляли официальный Рим разрешить проведение служб на китайском языке и, само собой, получили отказ. Природа сакральной службы требует веками освященного ритуала, важнейшей частью которого является веками освященный язык. В наши времена все изменилось – службы ведутся на местных языках, и никого это не смущает, даже католиков. Зато удивились бы древние. Объяснение современных богословов того, что церковные службы должны вестись на языке прихожан, потому что «это соответствует требованиям современной жизни», древние парировали бы так: «Главное, чтобы ритуалы соответствовали требованиям богов».

Мыслитель Изократ, размышляя о причинах возвышения и процветания Афин, высказался следующим образом:

«В религиозных делах (если позволительно начать именно с этого) наши праотцы были необычайно ответственны и сознательны – это касалось и верований, и ритуалов. Они не стали бы приносить в жертву три сотни быков только потому, что это – хорошая идея. Они сделали бы в точности так, как это предписывалось их праотцами. Их единственной заботой было не ослабить и не исказить веру предков привнесением никому не нужных новшеств. Их набожность и вера заключалась не в обожании денег, не в расточительных расходах, а в том, чтобы оставить в неприкосновенности заветы предков. Поэтому благословение небес никогда не обходило их стороной ни в дни пахоты, ни в дни сбора урожая».

Другими словами, если жизнь задается, свидетельствуя о покровительстве высших сил, в ваших же интересах продолжать все так, как есть. Обыденный практический интерес заставляет дружить с богами. Даже ярые критики язычества (о них позже), поразмыслив, глубоко в душе приходили к тем же выводам.

Хорошие стороны жизни

Все большие празднества (или, как говорили сами римляне, «фестивали»), о которых мы знаем, имели религиозную окраску и обычно посвящались одному из богов. Олимпийские игры, например, проводились в честь Зевса, покровителя Олимпии, а театральные праздники в Афинах – в честь Диониса. Все это были настоящие праздники, где народ отдыхал и переводил дух после серых, тяжелых, опасных будней. К великому несчастью, празднества зачастую прерывались войнами. Общенародные праздники являлись досугом, удовольствием и свидетельством мирных дней, о которых так красочно сказал Перикл.

В этом смысле языческая религия ассоциировалась с религиозными праздниками, во время которых можно забыть о тяготах жизни. Представьте, что 95% населения античных государств ежедневно боролись за свой хлеб насущный (в прямом смысле) с единственной целью – выжить, и для них обычный, немудреный досуг был сам по себе непреходящей ценностью. Отсюда колоссальная важность религиозных праздников; боги, по сути, дарили людям чуть-чуть свободного времени. А что дарят нам наши сегодняшние боги? Разве что Рождественские и Пасхальные праздники.

Взять себя в отпуск

Если наш досуг и носит какой-то религиозный оттенок, то прежде всего это связано с Рождеством и Светлой Пасхой. Однако это не имеет ничего общего с тем, что мы называем «отпуском» (если, конечно, отпуск по времени не совпадает с этими великими религиозными праздниками) – несколькими священными неделями, освобождающими нас от производственной тирании и офисных мучений. В эти благословенные недели мы можем расслабиться и делать все, что нам заблагорассудится, например вырваться из города и почувствовать себя настоящими туристами. Наверное, в этом нет ничего общего с содержанием послания папы римского, приуроченного ко Всемирному дню туриста. В папской булле говорится о том, что туризм должен помогать людям «открывать себя и других через знакомство с другим образом жизни, другими религиями, другим взглядом на мир». То есть папа, сам того не подозревая, определил туризм не как наслаждение, а как некую умственно-познавательную работу. В этом с ним весьма солидарен молодой Сенека, древнеримский философ-миллионер и даже (на короткое время) советник императора Нерона. Сенека считал путешествия занятием бессмысленным и бесполезным.

В письме своему другу Луцилию Сенека описывает последствия отъезда на свою виллу в Номентуме (10 миль к северо-востоку от Рима). Сенека был человеком не совсем здоровым, и в письме он отмечает, что чувствовать физически за городом он начал лучше. При этом он настаивает, что само по себе географическое местоположение никакой пользы не приносит и все зависит от самовнушения и умственного труда. Он рассказывает историю о том, как некто жаловался Сократу, что путешествия не приносят ему никакого удовольствия, на что великий мыслитель ответил: «Ничего удивительного, мой друг, – ведь вместе с собой вы носите себя».

Сенека заключает, что если человек действительно хочет измениться и убежать от своих проблем, то простая смена места и обстановки не поможет – нужно меняться самому человеку: « Представьте, что вы приехали в Афины или на Родос (для древних римлян понятие почти мифологизированное); представьте, что вы приехали куда-то еще. Какое значение при этом может иметь это ваше новое местопребывание? Какая разница? Туда вы в любом случае привезете самого себя».

Если кто-то страшится бедности, страдает от излишнего тщеславия или ужасается от мысли о своей смерти – туризм здесь не поможет. Путешествия, как кажется Сенеке, никогда и никому не помогли обуздать вредные порывы, облагородить поведение или обострить жизненный слух. Недовольство усугубляется, и в конце концов наступает полное разочарование. Однако, считает Сенека, кое-что из впервые увиденного представляет неподдельный интерес – например Нил и Тигр.

«Но эти впечатления не делают нас ни лучше, ни здоровее. Куда лучше проводить время в изучении наук или чтении трудов умных людей; было бы полезнее понять их мысли и истины, ими открытые. Это есть путь к освобождению сознания от духовного и интеллектуального рабства».

Простая смена сцены не может вылечить больное сознание, точно так же как усилием мысли нельзя вылечить больную ногу. Поэтому папе римскому следовало бы приглашать отпускников посидеть в тиши Ватиканской библиотеки.