Текст книги "Голосуйте за Цезаря"

Автор книги: Питер Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

Суд присяжных

Древнегреческая судебная практика имела следующие особенности:

• Повторюсь еще раз: не было ни полиции, ни юридических консультантов, ни Королевской прокурорской службы. Если с вами поступили плохо или вы сами стали свидетелем чьего-либо преступления, вам предстояло самому инициировать судебный процесс либо воспользоваться услугами посредников.

• Слушания проходили в присутствии суда присяжных, состоявшего обычно из пятисот граждан старше тридцати лет, получавших жалованье и выбранных для определенного процесса по жребию из списка в 6 тыс. человек.

• Истец (обвинитель) и ответчик произносили только одну речь и, как правило, лично.

• Свидетельские показания зачитывали; однако к самим свидетелям во время слушаний вопросов не задавали.

• Присяжные внимательно слушали, а затем, не дискутируя, голосовали за определенный вердикт.

• Присяжные не руководили процессом в общепринятом смысле, то есть не указывали выступающему, что и как ему говорить; они не разъясняли положения законов; они не пускались в пространные обсуждения и дебаты. Приговор обычно выносился на основании прецедента в зависимости от сути дела. Адвокатов, как таковых, не существовало. Обвиняемых никто не защищал. Также не предполагалось отводов и не принимались протесты.

Вот так это было. Сегодня нам не нужно бежать со своей челобитной в судебное присутствие. Сонм адвокатов, юрисконсультов, агентств за определенные деньги доведут иск до суда. На процессе теперь наше личное присутствие не обязательно. Можно даже купить занятную книжицу-инструкцию «Как выиграть судебный процесс?» за 15 фунтов. Все к нашим услугам. Очевидно, что одна из самых главных проблем сегодня – как получить деньги с виновного в случае положительного для истца исхода. Институт приставов настолько опутан инструкциями и ограничениями, что должнику порой удается выходить сухим из воды. В Древней Греции победитель процесса уверенной поступью шел к дому оппонента и на законном основании вселялся в него, как в собственный.

Третейский (арбитражный) суд

В древние времена так же, как и сегодня, старались не доводить дело до суда, а попытаться решить его полюбовно. Потерпевшая сторона собирала свидетелей и свидетельства, чтобы припереть обидчика к стенке и разрешить вопрос, что называется, на месте. Если оппонент был непреклонен, стороны шли в частный третейский суд. Здесь им предстояло согласиться или не согласиться с составом суда, признать компетенцию и полномочия судей и в конце концов принять решение суда как окончательное и имеющее законную юридическую силу.

Если тяжба не разрешалась в частном третейском суде, то обе стороны договаривались предстать вместе со всеми свидетелями в определенный день перед «архоном» («arkhon» – общественный судья на государственной службе). Архон должен был решить, есть ли в деле основания для дальнейшего судебного разбирательства, на этот раз в общественном суде. Если дело имело перспективу, иск оформляли официально (то есть в письменной форме). Записывали также и аргументы ответчика. Обе стороны вносили денежный залог, равный судебным издержкам. Затем, по итогам разбирательства, оплата издержек ложилась целиком на плечи проигравшего.

В день слушаний обе стороны давали клятву говорить только правду и представляли свои доказательства перед судьей. На этот раз это был также общественный судья, который, в отличие от архона, не состоял на государственной службе и являлся афинским гражданином допризывного возраста, выбранным по жребию. Если общественный судья приходил к какому-то решению, то дело закрывали. Но если и на этот раз стороны оставались при своих интересах, то дело передавалось в суд присяжных – тот самый, в котором заседала коллегия из пятисот человек.

Улики и доказательства, в том числе оформленные в письменном виде, помещали в особый ящик, который опечатывали, а затем, в свое время, вскрывали на суде присяжных. (Ящик этот назывался «ekkinos» – буквально «еж». Отсюда слово «ехидна»). Стоит заметить, что стороны по согласию вновь могли вернуться в самое начало – то есть предстать перед частным третейским судом.

Сказать, чтобы победить

Попасть в жернова древнеафинской юриспруденции – вовсе не означало лишиться свободы. Очевидно, что многое зависело от способности убедить в своей невиновности несколько сотен мужчин старше тридцати лет. Исход процесса во многом зависел и от весомости аргументов истца. Цель всех этих способностей и талантов одна – во что бы то ни стало победить.

Передо мной огромная толпа присяжных – пятьсот обыкновенных граждан. « Что мне сказать им, – думает истец или ответчик, – как мне убедить их, что я, в общем-то, нормальный малый, один из них и вполне достоин их симпатии и поддержки? Осторожнее со словами – не дай бог, привести их в ярость или вызвать отвращение. Лучше апеллировать к их чувствам и разуму».

Думаю, примерно таким образом ежедневно рассуждают очень многие люди – например, издатели, по сути, тонкие психологи, жаждущие как можно быстрее продать свои газеты и журналы; адвокаты, которые в отсутствие весомых аргументов в защиту своих клиентов апеллируют к жалости и состраданию судей и присяжных.

 («Такой теплый и добрый человек, этот мистер Масс-Мердер – разве он заслужил отторжение от общества?» или «Разве возможно, что такая образованная и безупречная мисс Кок-Педлер могла связаться с наркотиками?»). Древние греки задолго до нас знали толк в риторике и искусстве убеждения. В своем труде, который так и назывался «Искусство риторики», Аристотель, как в учебнике, подробнейшим образом объяснял, что и каким тоном говорить в той или иной ситуации. Это как раз то, что нужно современному адвокату или политику.

Одуревший от любви, или Некто против Симона

Ну, а теперь самое время взглянуть на реальное уголовное дело. Оно удивительно и любопытно. Не хуже занимательного чтива это судебное разбирательство дает нам представление о повседневной, обыденной жизни древних греков как бы изнутри, во всей ее живости и натуральности.

Рассказчик, чье имя нам неизвестно, защищает себя от обвинения в «преднамеренном нанесении ранения»; автором же обвинения является некий Симон. На процессе рассказчик грубо льстит присяжным (а такие дела слушались, как правило, перед лицом коллегии присяжных), а затем описывает, что произошло между ним и Симоном и почему. Рассказчик сетует, что «одурачил» сам себя, и вовсе не потому, что связался с мальчиком (этому не удивился бы ни один эллин); и не потому, что считал себя старцем (люди старше сорока лет в ту эпоху действительно считались пожилыми), получившим в преклонные годы не покой, а судебный процесс. Нет. Причина – в огласке, уличных сплетнях и «подмоченной» репутации:

«Хотя я, в своем возрасте, и кажусь глупцом, спутавшимся с молодым парнем, прошу вас не думать обо мне плохо. Да – я влюбился. Это – естественно, и может случиться с каждым. Лучше всего, конечно, контролировать свои чувства и пытаться вести себя ответственно. Но этот Симон сделал все возможное, чтобы сбить меня с правильного пути, и я расскажу, как это было».

Ну, конечно же, во всем виноват какой-то там Симон. Перед нами ярчайший пример того, как ответчик, устыженный, пытается уйти от ответственности, очерняя репутацию оппонента. Если внимательно прочитать все дело, то выясняется, что Симон, владея мальчиком (который, кстати, не был афинянином) как рабом, видимо, одалживал его ответчику, не получив за это ни лепты. Вот здесь-то и пробежала между ними черная кошка. Послушаем рассказчика:

«Я влюбился в Феодотия – молодого человека из Платеи – и верил, что он, увидев мою заботу, ответит мне взаимностью. Совсем по-другому вел себя Симон: наверное, он думал, что угрозами и насилием можно заставить Феодотия исполнять свою прихоть. Не хватит нашего времени, чтобы описать все, что вынес мальчик от рук хозяина. Думаю, теперь пора рассказать вам честно о тех злодеяниях, которые Симон совершил и в отношении меня и моей семьи.

«Пьяный Симон ворвался в мой дом»

Когда Симону сказали, что мальчик находится у меня, он пришел к моему дому ночью, пьяный, выбил двери и ворвался в женскую половину. Там была моя сестра с племянницами. Эти женщины, которые вели кроткую и целомудренную жизнь, немало смутились, увидев Симона в таком виде. Но этот человек, похоже, совсем распоясался. На все увещевания моей сестры и молодых девушек он лишь отвечал площадной бранью. Мой дом он покинул лишь тогда, когда на шум сбежались соседи. Даже те, кто сопровождал его до дому, отвернулись от него, посчитав его поступок вызывающим.

«Симон набросился на меня»

Но сожалел ли он потом о своем поведении? Ничуть. Узнав о том, что мы с молодым человеком обедаем, Симон впал в совершенную ярость. Он позвал меня на улицу и, когда я вышел, попытался меня ударить. Я дал ему сдачи, и тогда он, отбежав в сторону, принялся подбирать камни и швырять их в мою сторону. Ни разу не попав в меня, он угодил в голову одного из своих друзей, сопровождавших его до моего дома, Аристокрита. Видели бы вы его разбитый, окровавленный лоб! Меня так возмутил и напугал этот случай, что я решил побыстрее уехать из Афин.

«Симон ждал моего возвращения»

Итак, я забрал юношу с собой – хочу, чтобы вы знали всю правду, – и отбыл. Когда я уже был уверен, что по прошествии времени Симон должен был забыть о молодом человеке и раскаяться о своем неблаговидном поведении, я вернулся. Я был уже на пути в Пирей, когда Симон каким-то образом узнал, что Феодотий уже вернулся в Афины и остановился у Лисимаха (Лисимах проживал по соседству с домом, который арендовал Симон). Симон созвал своих друзей и после обильного угощения расставил их вокруг дома Лисимаха. Несколько человек, в качестве наблюдателей, забрались на крышу. Завидев Феодотия, все должны были броситься к юноше, свалить его с ног, связать и возвратить хозяину.

«Когда я вернулся, банда Симона снова напала на меня»

В это же самое время я уже приехал из Пирея. По пути я заглянул к Лисимаху, мы пообщались, и вскоре я вместе с Феодотием покинул гостеприимный дом. Внезапно к нам подскочили пьяные люди. Среди них я узнал Симона, Теофила, Протарха и Автокла. Некоторые безучастно стояли, но перечисленные скрутили юношу и стали тащить его прочь. Феодотию удалось вывернуться, скинуть плащ и броситься наутек. Решив, что юноша оказался в безопасности, а нападавшие от него отстали, я свернул на другую улицу, чтобы снова не столкнуться с этой бандой, так как был уверен, что новая встреча с этими негодяями не сулила ничего хорошего. Поэтому показания Симона, что тогда мы будто бы вновь подрались, не соответствуют действительности. Сейчас я хочу, чтобы дали показания свидетели с моей стороны.

[Показания свидетелей]

«Симон все-таки схватил парня»

Вы уже слышали от тех, кто был на месте событий, что этот страшный человек – настоящий злодей. Именно он затеял заговор против нас, а не я против него. Между тем юноша попытался найти убежище в одной мастерской, но не тут-то было: бандиты ворвались в помещение и силой выволокли оттуда бедного Феодотия, несмотря на то что мальчик кричал на всю округу. Он звал на помощь, кричал, вырывался, но силы были слишком неравными. На крики юноши сбежалось много людей. Некоторые требовали прекратить безобразие, однако захватчики не обращали на свидетелей ни малейшего внимания и даже избили мастерового Молона и других, пытавшихся заступиться за юношу.

«Я дал достойный отпор»

Они дотащили юношу до самого дома Лампона, возле которого я их случайно и встретил. Я был совершенно один. Отказать в помощи юноше было бы полным бесстыдством, и я попытался вырвать его из рук негодяев. Я спросил их, почему они ведут себя так бессовестно и агрессивно, но не дождался ответа. Вместо этого они бросились избивать меня. Разгорелась неравная драка, уважаемые присяжные. Оставшийся без «попечительства» юноша стал швырять в своих обидчиков камни. Я тоже взялся за булыжники. Какие-то прохожие, оценив ситуацию (мы были в явном меньшинстве), встали на нашу сторону. В результате взаимного обстрела камнями многие головы были разбиты в кровь.

«Банда Симона извинилась, но не он сам»

После этого события, увидев, как много людей встало на мою защиту, друзья Симона попросили у меня прощения, и вот уже в течение четырех лет, прошедших со времени той драки, никто из них не выдвинул против меня никаких обвинений. Сам же Симон, виновник всех этих ужасных инцидентов, затих на долгое время, опасаясь за свою свободу и репутацию. Только после того, как он узнал, что я проиграл в одном судебном разбирательстве, он, позарившись на мою собственность, нагло объявил мне эту судебную войну. Я могу представить любого свидетеля событий, которые подтвердили бы правдивость моего рассказа».

[Показания свидетелей]

Поведав свою историю, рассказчик принялся крушить возможные аргументы Симона, а затем и вовсе перешел на личность оппонента, пытаясь демонизировать его характер и принизить тем самым его ценность для афинского общества.

Зарисовки человеческих характеров, пусть и резко отрицательные, привносят в сухое судебное повествование некую «живинку», интерес и очарование. Симон, по словам рассказчика, – горький пьяница и дебошир. Ему неведомо чувство стыда; он не уважает ни окружающих его людей, ни их собственность. Даже друзья время от времени отворачиваются от него. Однажды он угодил камнем в голову своего приятеля – Аристокрита (громкий смех в зале суда. Может, рассказчик пытается убедить присяжных, что ситуация в целом настолько нелепа и смешна, что даже не стоит воспринимать ее всерьез?). Между тем сам рассказчик производит выигрышное впечатление довольно самокритичного человека. Он уже отметил в начале речи, что «одурачил» сам себя, хотя оставался при мнении, что вина за все произошедшее лежит целиком на Симоне. Рассказчик уверяет, что всю жизнь пытался вести достойную жизнь законопослушного гражданина и никогда не впутываться в подобные истории. Ему стыдно и больно, что все это произошло именно с ним. Рассказчик также обратил внимание (не забыл и это!), что все случайные прохожие и свидетели неизменно вставали на его сторону, потому как знали, где зло, а где добро. К величайшему сожалению, до наших дней дошла только речь ответчика, и мы не знаем, что постановили по этому делу пятьсот присяжных 2500 лет назад.

Суд незапамятных времен

Можно увидеть тот громадный прогресс, которого достигло к V в. до н. э. древнегреческое общество в области права и правоприменения по сравнению с эпохой Гомера (ок. 700 г. до н. э.). В бессмертной гомеровской «Илиаде» один из героев, Аякс, так описывает отношение современников к смертоубийству:

«Любой человек, даже в случае убийства его отца или сына, может принять цену крови. Если убийца заплатит за убийство человека его ближним родственникам, он даже не будет выслан из страны, потому что компенсация будет держать гнев и раненые чувства семьи в узде».

Такова была традиция в древнем мире – наказание, равное преступлению («око за око, зуб за зуб»), можно было заменить платой (золотом, деньгами, скотом, зерном) в случае согласия между вовлеченными сторонами. Традиция была необычайно распространенной и эффективной, потому что устраивала и преступников, и потерпевших. Тем не менее с развитием древнегреческого общества законы совершенствовались и усложнялись, принимая все более цивилизованный вид; так же, как и «очеловечивалась» моральная подоплека и оценка деяний.

В эпоху Гомера считалось, что у преступников не было никакого чувства вины. Преступников наказывало не государство, не общество, а сами потерпевшие – согласно древним, примитивным обычаям (в том случае, если у жертвы находились силы на исполнение наказания). В этом смысле государство не оказывало ни физической, ни моральной, ни юридической помощи, по сути поощряя самосуд.

Поэтому, что бы мы ни думали о древнегреческом правосудии V в. до н. э., оно гораздо ближе к современному пониманию юридического процесса, нежели первобытные судилища времен Гомера.

Риторика как способ борьбы в суде

В своем труде-учебнике по риторике Аристотель утверждал, что важно овладеть не только, так сказать, «техникой» этого искусства – когда, каким тоном и с каким выражением лица сказать то или иное слово, – но и обращать внимание на психологические аспекты:

• Раскрывать в споре свою сущность; позиционировать себя в качестве личности («ethos» – «характер»; отсюда – «этика», «этичный»).

• Хорошо понимать, что может сдвинуть с места аудиторию, особенно консервативно настроенную («pathos» – «эмоция»; отсюда – «патология», «психопат»).

Другими словами, так же, как пронырливый и удачливый служака Дживс из рассказов Вудхауса Вустера, древние греки высоко ценили познания о «психологии индивидуума» и знали, что особенно ценны эти познания были тогда, когда решался вопрос жизни и смерти, свободы и несвободы – в ходе судебных баталий. Здесь мы видим еще одно применение риторики как науки – а именно в области права (ранее мы убедились в широком использовании риторики на политической арене).

Использование риторики особенно распространено в британском суде; и горе расслабленному, дружелюбному, незлобивому персонажу – участнику судебного процесса, не знающему азов этой тонкой науки. Сильные мира сего, представители разных областей жизни – политики, бизнеса, журналистики, науки, права – ведут себя, как атлеты на стадионе или боксеры на ринге, то есть борются между собой за место под солнцем и, не в последнюю очередь, при помощи эффективного, а порой и смертельного, оружия – риторики.

Древнегреческая и британская правовые системы очень схожи в одном аспекте: «дух и буква закона» – это одно, а реальная судебная практика – нечто другое. Не всегда удается следовать «духу и букве» не в последнюю очередь из-за состязательности самого процесса. Однако у нас в Соединенном королевстве есть специальные юридические органы, надзирающие как за ходом судопроизводства, так и за правильностью интерпретации законов на самых разных этапах. Иными словами, адвокаты и прокуроры, какими бы уловками они не пользовались, как бы не усердствовали в риторике, чтобы выиграть процесс, не имеют права подминать закон под себя. Под таким же контролем находятся и судьи. К тому же, когда законы еще только проходят через парламент, надзирающие органы – и никто другой – проверяют их на адекватность. Такое «разделение властей» – в «крови» у нашей политической системы. Я не упоминаю здесь контроль со стороны общественного мнения, выражаемого обычно в средствах массовой информации; но это – особый разговор.

В Древней Греции даже в самый расцвет афинской демократии такого «разделения центров силы» не было: те, кто создавали закон, были и судьями. Я уже говорил о том, что из числа афинских граждан старше тридцати лет ежегодно выбирались по жребию 6 тыс. присяжных, а из этого списка, затем (как для суда последней инстанции), снова по жребию, избирались пятьсот человек для проведения самых сложных и неоднозначных разбирательств. И, насколько мы знаем, не было никаких надзирающих органов, заставлявших бы суды трактовать законы не по своему усмотрению.

В результате, по самому строгому современному счету, древнеафинская законность мало чем отличалась от общечеловеческих, обывательских представлений и ценностей. Каждый закон, без сомнения, требует своей интерпретации (то, что мы называем «подзаконным актом»), и британское право, я полагаю, в этом смысле вполне четкое и недвусмысленное. Смущает лишь, что правительство все чаще недальновидно пытается внести в судебный кодекс юридические новеллы, потрафляющие, например, религиозной нетерпимости, и чье дальнейшее правоприменение совершенно туманно и неопределенно.

Древнеримское право

Древнегреческая правовая практика не вызвала никаких исторических отзвуков, хотя этого нельзя сказать об их теоретических изысканиях. Римское же право, напротив, самым глубоким образом повлияло на западноевропейское и шотландское право и, в гораздо меньшей степени, на английское (английская законность в основном сформировалась на фундаменте древнегерманской и древнескандинавской правовых систем). Причинами такого мощного исторического влияния древнеримского права я вижу, в первую очередь, в исторических и географических факторах -практически вся Западная Европа входила в состав Древнеримской империи; а во вторую очередь (это мое субъективное мнение) – в том, что в Древнем Риме законы придумывали деятели необычайного интеллекта и масштаба. Они считали, что законы должны главенствовать над всеми сторонами жизни людей и не могут меняться от каждого «чиха». Более того, законы в Древнем Риме фиксировались в письменном виде и менялись или дополнялись лишь с течением веков (!).

Древнеримское право имеет, как считается, четыре основных источника (нет ничего незыблемого в мире; и здесь мы видим след времени):

1. Каждый год претор, а по сути министр юстиции, публиковал свои «edictae» («эдикты», «указы»), в которых он информировал публику о своих законотворческих инициативах по улучшению и усилению законов. Довольно часто в эдиктах говорилось о нарушениях и искажениях законов, то есть о причинах, из-за которых законы нужно было совершенствовать.

2. Эдикты писались понятным для большинства языком и сопровождались так называемыми «formulae», то есть критериями, схожими с современными тестами. Часто «formulae» походили на подсказку и помогали судьям в их практической работе. Например, в одной из «formulae» находим: «если

• Собственность украдена у А;

• Собственность не возвращена А;

• Тогда подозреваемый В должен возвратить А цену этой собственности;

• Но если (внимание!) НЕ доказано, что В украл у А собственность, то он оправдывается.

Получается, что факт воровства сперва нужно было доказать. Не тогда ли был заложен краеугольный камень всей западноевропейской юриспруденции – принцип «презумпции невиновности» ?

3. Законы, принятые народными собраниями, записывались и представлялись на всеобщее обозрение. Первоначальный кодекс законов был записан в так называемых «Двенадцати письменах».

4. Существовали так называемые «юристы» – частные индивидуалы, эксперты по законам, чьи вердикты записывались и признавались. Во время империи юристы стали настоящими профессионалами, и с ними (несмотря на частый произвол) советовались даже императоры.

В эпоху императора Юстиниана был опубликован окончательный, сжатый кодекс древнеримских законов. Кодекс состоял из пятидесяти томов, написанных шестнадцатью экспертами в течение трех лет. Источником явились ок. 2 тыс. томов, написанных с I в. до н.э. до III в. н.э., а также четырехтомная версия кодекса – первоначальная попытка суммирования всех законных уложений под названием «Institutae». Эти два великих труда и легли в основу современного западноевропейского права.