Текст книги "Голосуйте за Цезаря"

Автор книги: Питер Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

Об искусстве коррупции

Выше мы чуть-чуть затронули тему коррупции, но теперь поговорим подробнее, потому что тема эта стара, как мир. Сегодня мы относимся к коррупции гораздо строже, нежели древние греки и римляне. Древние вообще не относились к коррупции как к великому злу, а считали ее неким распределителем благ и денежных потоков по всей вертикали общества. Почему же тогда эта проблема стояла так остро?

Во-первых, в ту эпоху не было так называемого «большого бизнеса», т.е. фактического сращивания властей и монополистического капитала. Частник имел дело с частником. Например, недавно найденный в Египте документ датирован 33 годом до н.э. и подписан самой Клеопатрой. В нем она разрешает некоему Конидию Крассу вывозить пшеницу из Египта (Египет был хлебной житницей Древнего Рима), ввозить туда вино – все это беспошлинно, – а также жить в Египте, не платя никаких налогов. К слову сказать, этот Красс был одним из военачальников армии Марка Антония – любовника Клеопатры.

Налоговый фаворитизм, такой, как к Конидию Крассу, – прекрасное средство завоевать преданность всемогущих и влиятельных друзей, которые смогут помочь ей и ее стране в критический момент. Естественно, и сам Конидий оставался не внакладе.

Во-вторых, подарки и подношения служили в старину неким маслом, которым смазывали колеса и винтики механизма всякого рода отношений – межличностных, социальных, политических, коммерческих и даже межгосударственных. Всем памятны картины типа «Дары послов таких-то, поднесенные к ногам императора такого-то». Главное, что «дела шли, а интересы народа никак не страдали», как сказал один древнегреческий оратор.

В-третьих, в древности не принято было с предубеждением относиться к укладу, обычаям и морали народов других стран. Плиний Старший с восхищением и гордостью рассказывал о том, с какой мягкостью и терпимостью Рим «цивилизовал диких варваров»; а Александр Великий сокрушался, что однажды ему пришлось вмешаться в похоронный ритуал в чужой стране; но тогда и в голову не приходило сворачивать торговые отношения лишь из-за того, что кто-то «не так» думает или говорит. А что сейчас? Одни государства читают другим государствам лекции о «правах человека» (притеснение женщин и меньшинств, пытки и т.д.), что вызвало бы у древних бурю возмущения. «Традиции народа и есть его царь», – заметил древнегреческий историк Геродот, описывая разнообразные, подчас противоположные, обычаи различных народов. Древние греки и римляне гордились своим прошлым необыкновенно и считали устройство своих обществ примером для подражания (как, например, Перикл об Афинах). Однако это вовсе не мешало им подвергать себя суровой критике. Фукидид и Платон, например, критиковали афинскую демократию, а Тацит – древнеримскую имперскую систему.

Император дает сдачи

В эпоху Республики такие богатейшие династии, как Цезари, Крассы, Помпеи, боролись между собой не только силовыми методами (вспомним гражданские войны), но и кошельками, не жалея денег на заигрывание с народом. С упразднением республиканского строя, когда усыновленный наследник Цезаря Октавиан стал первым императором Августом, случилась важная перемена – сам император превратился в наиглавнейшего эргетиста, патрона и благодетеля. Не то чтобы богачи перестали заниматься благотворительностью – они более не смели с ее помощью преследовать свои политические цели. На этот счет, конечно, не было никаких указов или распоряжений, тем не менее никто уже не смел бросить вызов императору.

Древние римляне гордились стабильностью своей политической системы, и о переменах там не говорили – они складывались постепенно, определяясь самим ходом истории. Республика была упразднена, на императорском троне воцарился Октавиан Август, и, представьте себе, он не объявлял с сияющим лицом, что с его приходом грядут перемены и над империей встает заря новой эпохи. Первое, что заявил император – никаких перемен не будет, Сенат продолжает управлять страной и все в таком духе. Он сказал то, что простые римляне хотели от него услышать (поэт Энний выразился так: «Рим твердо стоит на фундаменте из вековых традиций и богатства его граждан»), хотя, конечно, с приходом новой, имперской, системы перемены были неизбежны.

Наши же политики, напротив, очень любят поговорить о «переменах». (Премьер Гордон Браун в своей первой речи на новом посту произнес это слово тридцать раз, но если о них так настойчиво говорят, значит, дела в стране идут из рук вон плохо.)

Конечно, по прошествии веков мы не можем точно судить, насколько переход к имперской форме правления отразился на умонастроениях простых подданных – думаем, что не очень, если судить о размахе благотворительных деяний Августа. То есть эргетические, патрональные отношения «правитель – народ» остались прежними, если не стали еще масштабнее. К слову, добавилась еще одна деталь: Август, возомнив себя божеством, повелел устроить посмертные торжества, соответствующие его небесному статусу. Видимо, это родовая черта всех диктаторов всех времен – хоронить себя то в пирамидах, товмавзолеях, либо, как в случае с Августом, с пышностью, подобающей лишь небожителям. Нынешние мелкотравчатые тираны – из той же породы (стоит только взглянуть на завещание Роберта Мугабе!).

^{Октавиан Август. Бюст. Мрамор. Конец I в. до н.э.}

Октавиан Август (правил с 31 г. до н.э. до 14 г. н.э.) возжелал увековечить свои деяния в тринадцатитомном автобиографическом сборнике, где он попытался ответить на нападки своих многочисленных критиков, считавших его неблагодарным, преступным, трусливым, безродным выскочкой. В 23 г. до н. э. «труд» был закончен, и император принялся за новый, известный как «Res Gestae» («Мои достижения»; буквально – «Достигнутые вещи»). Новое творение выгравировано на двух бронзовых пластинах, впоследствии вмурованных в стену его римской гробницы. По всей империи делались многочисленные копии нетленного документа.

350-строчный документ представлял собою перечень заслуг, титулов и достижений («Я восстановил такие-то здания, построил такие-то храмы, устроил такие-то зрелища, захватил такие-то земли, принял к своему исполнению такие-то должности и т.д.»), сдобренный изрядной долей резких консервативных суждений («Я не приемлю нападки чиновников на традиции наших предков»). Квинтэссенцией этого небольшого писания следует считать, что «все мои деяния совершены посредством моих личных средств, потраченных на пользу государству и людям».

«Траты» его составляли миллиарды. Если допустить, что один сестерций можно приравнять по покупательной способности к пяти фунтам стерлингов (ныне это самая распространенная оценка курса древнеримской валюты), то мы легко подсчитаем, во что вылились его щедрые подношения. Итак: в 44 г. до н.э. (тогда еще по воле Юлия Цезаря) каждому римлянину он преподнес триста сестерциев; в 29, 24 и 11 гг. до н. э. – по четыреста. Он выкупил на военные нужды земли в Италии и провинциях на сумму в 860 млн. сестерциев. Позже он наградил военных 400 млн. сестерциев. Он перевел в государственную казну 320 миллионов и организовал бесплатную раздачу хлеба на свои деньги, когда казна опустела. Не забывал он и о бесплатных зрелищах для народа. В общей сложности казне, народу и армии от Августа досталось 600 млн. денариев (или 2 млрд. 400 млн. сестерциев – 12 млрд. фунтов стерлингов). Для справки: жалованье солдата в его эпоху составляло по курсу 4,5 тыс. фунтов в год. Жилье, общественные здания, пиры, бесплатный хлеб, игры и зрелища, доступные простому люду термы – все это оплачивалось на личные средства императора.

Quids pro quo [1]1
  Каждый для каждого (лат.).


[Закрыть]

А собственно, откуда брались такие гигантские суммы? Постоянно возникает искушение сказать, что деньги эти – все-таки государственные и Август не отказывал себе в удовольствии заниматься мутными финансовыми делишками. Неужели обошлось без казнокрадства?

Дело в том, что, став официальным наследником Юлия Цезаря в 44 г. до н. э., Август унаследовал и его огромное состояние, большей частью произошедшее из захваченных в знаменитых Галльских войнах богатств. Августу достался и фамильный кошелек Цезарей. В 30-27 гг. до н. э. его личное состояние приросло и несметными богатствами отравившейся Клеопатры, а точнее, всей египетской казной.

Огромные деньги и ресурсы текли в его карман от частных лиц, в том числе и в качестве завещаний. Агриппа, к примеру, оставил в его личное владение целый Галлипольский полуостров. В последние 20 лет жизни императора ему только в виде завещаний было перечислено 1 млрд. 400 млн. сестерциев. Дарители и завещатели, конечно, не разоряли свои семейства и не отдавали последнее; более того, их никто к этому и не принуждал. Но и отсиживаться в стороне было неразумно – подарки императору гарантировали его покровительство. Все эти средства оседали на приватном императорском счету, называвшемся «fiscus» (отсюда «фискальный»). Государственная же казна хранилась в хранилище (по-латински «aerarium»). Чем-то все это напоминает сокровища арабских шейхов, берущие свое начало в нефтяных скважинах. В некоторых странах Ближнего Востока налогов не платят совсем – все государственные расходы покрываются из кошельков шейхов. Собственно, где там госказна, а где закрома шейхов – история путаная.

Перевозка монет

А как перевозились все эти несметные богатства? Общий вес монет, доставлявшихся по всей территории Древнеримской империи, составлял, как считается, 760 тонн. Для их перевозки требовалось 1610 повозок и 6440 волов. Работающим римлянам платили в конце трудового дня монетой; деньги нужно было доставлять и распределять, но у нас пока нет ни малейших свидетельств того, как именно это делалось. А еще, в отсутствие инкассаторов, требовалось как-то охранять деньги от разбойников.

Несколько лет назад наша королева решила начать платить подоходный налог. Что из этого получилось? Средства попросту где-то затерялись в бездонных хранилищах казначейства. Если бы парламент более пристально взглянул на этот вопрос, выяснилось бы, насколько полезным было бы приглашение двора Ее Величества к уплате налогов и распределение этих средств на пользу всего британского общества по древнеримскому образцу. Она все-таки личность в народе очень популярная. А поддержи ее в этом правительство, за Новыми лейбористами закрепилась бы репутация «сил добра», а не каких-то мелких жуликов, ухвативших королевские денежки и бросившихся в бега.

Ну а потом, когда царствование Ее Величества плавно подойдет к концу, не попробовать ли создать нечто похожее на «Res Gestae» (на других «носителях») с описанием всех королевских деяний да распространить по всему Британскому Содружеству? Это был бы неотразимый документ, хотя, возможно, и весьма забавный.

Можем ли мы представить себе, что в нашем обществе, где налоги платит каждый, государство вдруг превратится в классического патрона-эргетиста? Можем, но это путь в никуда. Власть обязательно возомнит себя благодетелем (правда, за наш с вами счет) и навсегда перестанет считаться с нашим мнением. Напомним, что наиглавнейший признак античного эргетизма – благодетельство за свои деньги, благодеяния за счет дарующего. Причем подобный акт милосердия шел на пользу как самому бенефицианту (в смысле демонстрации патриотизма и политической саморекламы), так и получателю даровых благ. Взаимная польза, quids pro quo, – концепция сухой статотчетности, немыслимая в наше время.

Когда Гордон Браун со товарищи истратил около 150 млн. фунтов на реконструкцию и переделку казначейства, британское общество не возжелало аплодировать такому «успеху». Та никчемная трата была ничем иным, как обыкновенной показухой и саморекламой, причем с самыми дурными последствиями для имиджа самого правительства. А вообще, это лишний раз показывает, что все правительства любят без умолку трещать об «успехах» (часто мнимых) в деле растрат («мы перевели такие суммы на А, Б и В!») и еле слышно мычат, когда дело доходит об источниках этих самых расходов. Когда же начинается трезвый анализ всей бюджетной бухгалтерии, слышится: «Как здорово, что мы потратили миллиарды на образование! Жаль только, что четверть населения неграмотна, а половина школ не дотягивает до нормальных стандартов обеспеченности оборудованием». Когда им говорят: «Вот именно – неграмотна, вот именно – не дотягивает»; министры отвечают: «Это значит, что в следующем году надо потратить еще больше!» Нет, это значит, что правительство ПЛОХО работало все предыдущие годы.

Октавиан Август тратил на благотворительность огромные суммы, но делал это осторожно, чтобы у его оппонентов не возникало ни малейшего повода заподозрить его в чем-то неблаговидном. Для себя он не выстроил ни вилл, ни «висячих садов», как это делали другие богачи, но признавался, что живет в «умеренном комфорте». Давая обществу личный пример, воздерживаясь от чрезмерного сибаритства и неоправданной жестокости, Август, практически, изменил общественный климат. История рассказывает о визите императора на виллу богача Ведия Поллио близ Неаполя. Во время пира некий раб допустил оплошность, выронив из рук дорогой стеклянный кубок. За столь «страшный» проступок Поллио (еще один из серии «прудовладельцев») приказал бросить незадачливого раба в озеро, кишевшее муренами, но тут вмешался император. Он попросил хозяина показать всю свою коллекцию кубков и бокалов. Просьбу исполнили, и Август неожиданно переколотил все экспонаты, дав жестокому рабовладельцу наглядный урок. Древнеримский правитель пошел еще дальше: после смерти Поллио он приказал разрушить ненавистную виллу и провести по ее территории общественную дорогу. Как и Юлий Цезарь, Август старался передавать по мере возможности частные земли на общественные нужды. Кстати, курорт Посилиппо на берегу Неаполитанской бухты получил свое имя от греческого названия виллы Поллио – «Pausilupon» (т.е. «Свободный от забот»).

Правда, одному из последующих императоров, Нерону, уроки Октавиана Августа не пошли впрок.

Золотая кончина Нерона

Мы уже упоминали о «героических» попытках отстроить Рим после сильнейшего пожара, случившегося в 64 г. Как только пожар унялся, Нерон загорелся желанием обратить результаты бедствия себе на пользу: он попросту присвоил себе 200 акров земли в центре Рима, начав строить на опустошенном участке (кстати, земли эти принадлежали сенаторским родам) гигантский дворцовый комплекс – т.н. «Золотой дом».

Без сомнения, это было выдающееся архитектурное творение, где использовались все новейшие строительные и технологические достижения  – высокие арочные потолки, куполообразная крыша, вращающиеся помещения, сложная система коридоров, ложных проходов и тупиков-ловушек, бесчисленное количество гостиных, столовых и спален, богато декорированных фресками и произведениями искусств. Если все это золото и мрамор, все эти чудеса (например, падающие с потолка цветочные лепестки) были предсказуемы и типичны для той эпохи, то конструктивные, архитектурные новшества поражают. Никаких скучных прямых линий – все формы изогнутые, куполообразные, воздушные, как бы парящие в воздухе. Дворец органичнейшим образом вписывался в окружавшую его природу – леса, поля и озера, – и все это в самом сердце тесного Рима.

Напротив дворца Нерон приказал установить огромный, высотой в 36 м «colossus» – памятник самому себе (отсюда слово «колоссальный»). «Теперь-то я смогу пожить по-человечески!» – воскликнул Нерон, оценив великолепие своего «жилища».

По мере строительства блестящей резиденции римская казна таяла, как снег в жаркую погоду. Нерону пришлось девальвировать сестерций на 10%, что вызвало страшное недовольство сенаторов и губернаторов всех провинций. Нерон окончательно впал в паранойю, а страна погрузилась в хаос. Империя, а точнее, ее финансы не выдержали циклопической «стройки века», и дело закончилось тем, чем и должно было закончиться: восстали сначала Галлия, Испания и Африка, а затем и остальные провинции.

^{Нерон. Бюст. Мрамор. Середина I в. н.э.}

В самом сердце империи от незадачливого диктатора-сумасброда отвернулась даже его личная охрана – преторианская гвардия. Гвардейцы вынудили Сенат избрать нового императора – им стал губернатор Испании Гальба. Нерону удалось сбежать, но вскоре он покончил жизнь самоубийством. «Мертвый – а какой актер!» – были последние его слова, значение которых мы объясним позже.

Долг императора

Императоры, пришедшие к власти позже, уже не решались совершать такие вызывающие ошибки. В конце концов «Золотой дом» был сожжен, а на его месте построили общественные здания. Император Веспасиан засыпал «Нероново» озеро и начал строить грандиозную арену, которая нам известна под названием Колизей. Траян, бывший императором в 98-17 гг., застроил 25 акров поместья общественными банями.

И Веспасиан, и Траян хорошо знали, чем должен заниматься настоящий, эффективный правитель. Вероятно, именно Траян превзошел всех других своих коллег, дав наиболее впечатляющий пример благотворительности и щедрости. Окончательно покорив Дакию (современную Румынию) в 106 г., он расширил границы империи до максимума. (Исторически максимальное расширение Римской империи произойдет, опять же, при Траяне в 115 г. после присоединения Армении и Месопотамии). Однако подавление непокорных воинственных племен по северным границам Дакии далось Траяну очень дорогой ценой: потери среди его легионеров были огромны.

Но в результате император вернулся в столицу не просто триумфатором, а героем, бросившим к ногам Рима неслыханную добычу: одного только золота было захвачено пять миллионов фунтов (2 тыс. тонн!), серебра – 10 млн. фунтов. В стоимостном выражении – это 30 (!) годовых имперских доходов.

Празднества по этому случаю прошли по всей бескрайней империи. Посольства иностранных держав (даже из Индии) спешили в Рим, чтобы засвидетельствовать самые теплые и дружеские чувства (дабы ненароком не повторить участь Дакии). Каждый римский гражданин получил от Траяна в дар 2000 сестерциев; 150 дней из последующих двух лет устраивались игры, где дрались между собой 11500 гладиаторов; на искусственных озерах разыгрывались настоящие морские бои – беспрецедентному безумству не было конца.

4.
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОНТРОЛЬ

Повелевать толпой

В последней главе мы увидели, что в республиканский период сильные мира сего – Помпеи, Крассы, Цезари – тратили свои богатства как для пользы общественной, так и своей собственной; и вполне успешно. Также мы отметили, что пришедшие на смену Республике императоры взяли дело благотворительности в свои руки, превратившись в этаких универсальных благодетелей, даруя своим подданным «хлеба и зрелищ» (теперь в разряде «зрелищ» и гладиаторские бои). Блестящие записки Корнелия Фронто (95-166 гг.), доверенного лица Марка Аврелия, раскрывают нам подоплеку такой интересной политической метаморфозы. Почему же императоры так рьяно взялись за роль радеющего за свой народ патрона? Фронто объясняет это тем, что на карту были поставлены их статус, престиж и даже безопасность. Каким бы небожителем не считал себя очередной император, единственным, главным, самым надежным способом обезопасить себя перед лицом сенаторского, и особенно народного, гнева было бесконечное ублажение, умасливание потенциальных бунтовщиков и заговорщиков; другими словами – перманентное «выпускание пара» из время от времени закипающего котла общественного недовольства. Фронто пишет, что Траян уделял необычайно пристальное внимание театральным подмосткам, бегам и гладиаторским боям, потому что, на его взгляд, это были зрелища, наилучшим образом отвлекавшие внимание народа от трудностей обыденной жизни, гасившие возможный ропот народа. Кстати, по Фронто, Траян по-разному оценивал значение «хлеба» и «зрелищ». Бесплатный хлеб, считал он, кроме того что развращает, еще и достается не всем страждущим, а только занесенным в особые списки. Зрелища же самого разного рода доступны многим слоям общества и, учитывая какую-то маниакальную любовь древних римлян ко всякому публичному мероприятию, необычайно укрепляли авторитет императора. То есть между обустройством театральной сцены и эффективным управлением государством Траян ставил знак равенства.

А теперь три забавных анекдота: первый о юном Октавиане, которому вскоре предстояло стать императором Августом. Разбив у мыса Акций флот Марка Антония и Клеопатры, он вернулся в Рим фактическим правителем. Триумфатора встречали восторженные толпы сторонников, среди которых стоял человек с птичьей клеткой в руках. В клетке размахивал крыльями старый ворон, кричавший: «Хайль, Цезарь, победоносный повелитель! ». Октавиана так умилила эта необычайная сцена, что он распорядился выдать хозяину ворона совершенно умопомрачительную сумму в 20 тыс. сестерциев. Вскоре выяснилось, что у человека был компаньон, у которого также был ворон, правда, умевший кричать: «Хайль, победоносный повелитель Антоний!» Ко времени разоблачения находчивая парочка уже успела спустить часть фантастического подарка.

Вторая история – об императоре Адриане, не «вылезавшем» из поездок по провинциям. Однажды утром в одном городке он спешил на судебное разбирательство, когда его остановила женщина с какой-то просьбой. Император направился было прочь от просительницы, заявив, что слишком занят, чтобы ее выслушать. «Тогда не будьте императором», – спокойно сказала женщина. Пришлось Адриану остановиться и выслушать ее.

Третья зарисовка рассказывает о том, как однажды Юлию Цезарю пришлось посетить игры, которые он сам же и организовал. Во время зрелища, которые он, кстати, недолюбливал, Цезарь углубился в чтение каких-то государственных документов. Публика на трибунах заметила это и неодобрительно зашикала. Император тут же отложил важные дела и устремил свой взор на арену.

Возможно, истории эти и неправдивы; да это и не важно. Точно так же, как нам не важно, ложился ли, не снимая футболку с надписью «Челси», в постель с актрисой Антонией де Санчес бывший член парламента Дэвид Мэллор.

Мы увидели, что народу было небезразлично, кто ими правил, а императоры понимали, что с народом шутки плохи. Обоюдозависимые, обе стороны получали взаимную выгоду, несмотря на неизмеримое всесилие одних и бесконечное ничтожество других. Это ярчайший пример социально-политического симбиоза, когда любой, самый простой гражданин мог остановить всемогущего императора на улице со своей просьбой и при этом дождаться «персонального» ответа. Одно из сотен тому свидетельств – письмо некоего больного работника, адресованное императору Антонию Пию. Работник жаловался на своего отца, который лишил его содержания и вообще стал относиться к нему неподобающим образом. Ответ императора Антония был следующий: «Если вы обратитесь к соответствующим лицам, они должны будут приказать вашему отцу выделять вам содержание, так как вы, как говорите, являетесь работником и, будучи больны, не можете продолжать свою работу». Документ, совершенно непохожий на формальную отписку.

В ответе на петицию одной женщины, некой Флавии Тертуллии, которую выдали замуж за родного дядю, император постановил считать ее детей законнорожденными. Некой Себастиане было позволено (видимо, против воли ее мужа) привести свои доводы в пользу бигамии. Еще одной женщине император разрешил подать в суд иск на своего зятя, если действительно была им обманута. И так далее. Здесь мы видим всемогущего правителя самой величайшей империи, который выслушивает частные прошения – очень важные для просителей, но совершенно ничтожные для владыки мира. Правитель не просто выслушивает – он отвечает. Кто из нас может похвастать тем, что написал петицию кому-то из кабинета министров и дождался ответа?

Иными словами, жизнь императора вовсе не состояла из бесконечной череды оргий, как бы в это не хотелось верить. В первые годы становления империи, когда имперская бюрократия была невероятно малочисленна, жизнь владыки действительно была чередой, но не оргий, а бесчисленных больших и малых проблем, ждавших своего решения. До аскетизма, конечно, было далеко, но в отсутствие разветвленного бюрократического аппарата (в первые годы жизни имперской, самовластной, диктаторской системы) о каждодневном веселье не могло быть и речи. Как пожаловался один из императоров: «Если бы люди знали, как утомительно читать, а затем реагировать на бесчисленные письма, они даже не подобрали бы корону, упавшую с моей головы».

Однажды было найдено свидетельство такого монаршего переутомления – хорошо известная переписка между Плинием Младшим, правившим в Вифинии (ныне Северная Турция), и императором Траяном. Многие просьбы и вопросы Плиния кажутся нам совершенно пустяковыми, однако Траян всегда с неизменной вежливостью отвечал на все письма. И лишь однажды не выдержал, когда на просьбу молодого губернатора осветить некоторые вопросы социального характера раздраженно заметил: «Послушайте, дружище Плиний, я поручил вам вести все дела в провинции по вашему усмотрению. Так занимайтесь же делом, черт возьми!»

Так и представляется хныкающий Гордон Браун, предводитель огромной армии бюрократов, которым он не верит ни на дюйм: «Я же поручил вам вести дела по моему усмотрению. Так займитесь же делом, черт возьми!»

Одной из важнейших описательных характеристик всей древнеримской и, как мы увидим далее, древнегреческой политической жизни является понятие «свобода». Действительно, концепция «свободы» в западноевропейском понимании этого слова родилась и оформилась в этой части Средиземноморья. «Свобода для кого?» – спросит кто-нибудь с изрядной долей цинизма. Если подразумевать под «свободой» вовлеченность народа в принятие каких-либо политических решений, то это понятие у древних римлян и греков было применимо лишь к гражданам, но не к остальным. То есть с высоты нашей эпохи античная свобода кажется неразвитой, половинчатой. Считается, что свобода (как философская категория и общественный механизм) обрела свою полную силу в современном западном обществе лишь в последние сто с небольшим лет.

Я считаю, что и греки и римляне вкладывали в слово «свобода» несколько иной смысл, а именно – обеспечение интересов и безопасности граждан со стороны государства. Возможно, мы вольно или невольно окрашиваем древний мир, жестокий и безжалостный, в розоватые тона, но по сути своей античное общество по многим критериям действительно являлось свободным. Взглянем на уже знакомые нам Помпеи. Около трех тысяч предвыборных надписей (чуть не сказал – плакатов) украшают стены этого заштатного провинциального городка. Они агитируют за кандидатов на общественные должности. Победившие должны были войти в состав советов, руководивших каким-либо районом, кварталом или улицей с населением в 80-100 граждан, – этот общественный орган, отвечавший за общую политику на вверенном участке, а также за деятельность местных чиновников. Написанные красным предвыборные «агитки» выведены на стенах домов, в которых проживали кандидаты, а также общественных зданий в самых людных местах. Анализ показывает, что настенная кампания в основном организовывалась самими кандидатами.