Текст книги "Голосуйте за Цезаря"

Автор книги: Питер Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Возмездие

Древнегреческий мыслитель, поэт и политический деятель VI в. до н. э. Солон заметил, что общество одинаково сплочено как наградами, так и наказаниями. Римлянин Цицерон (I в. до н. э.) думал, что «vindication» (отсюда – «вендетта») – «жажда мести, наказания» – изначально заложена в каждом человеке. Однако я думаю, что общество вздохнуло бы куда свободнее, если бы преступность исчезла совсем. И в древности, и сейчас ключом к «решению» проблемы кажется ужесточение наказаний из того логического посыла, что чем больше лихие люди будут бояться последствий преступления, тем меньше они будут их совершать. Мы, конечно, слышали о жутких пытках и наказаниях, практиковавшихся в древние времена: распятие, закапывание в землю и сожжение живьем, сбрасывание со скалы. Преступников даже бросали на съедение диким животным, в их горло вливали расплавленный свинец – даже не хочется продолжать этот кошмарный список.

Софист Критий, тем не менее, придерживался иной линии. В одной из своих пьес устами несчастного грешника Сизифа он попросил богов придумать так, чтобы люди стали бояться божьего возмездия и подчинялись земным законам:

«...и тогда законы отвратили людей от открытого насилия, но они продолжали творить зло в скрытности, нашелся умный и тонкий человек, заставивший нечестивых бояться божьей кары. И сказал он, что есть дух, наслаждающийся бесконечной жизнью, единовременно мудрый и всевидящий, носитель божественной природы. Он слышит все, что говорится среди людей, и видит все, что делается. И если вы молча творите зло, его не утаить от взора богов – так они мудры и проницательны.

Тот человек создал самое притягательное учение и заставил людей поверить в существование богов и божественного духа».

А Критий был прав в том смысле, что, пока мы не приняли и не уверовали в божественное око, никакая гора законов не заставила бы нас стать добрее и цивилизованнее. Это же касается и возмездия, и той жестокости, с которой это возмездие свершается. Только страх перед небесной карой может остановить лиходея – остановить и заставить задуматься. Древнеримский поэт Овидий много позже скажет:

Как хорошо, что боги существуют! Так давайте же верить, что они Действительно существуют!

Преступление и наказание

В отсутствие цивилизованной правоприменительной практики, профессиональных судей и четких законов преступников в древности судили «на глазок», а наказания им выносили согласно тяжести содеянного и сообразно представлениям о справедливости. Кто-то убил своего отца? В таком случае негодяя помещают в кожаный мешок в компании с собакой, обезьяной, змеей и петухом и бросают в реку.

Возникает вопрос: чего, по мнению древних, можно было добиться применением наказания? В чем его смысл? Какую цель преследует институт наказания вообще? Ответа мы не знаем до сих пор. Например, недавно принято решение ежегодно освобождать 25 тысяч заключенных на 18 дней раньше окончания срока лишения свободы. Сразу же раздались крики возмущения и предостережения: выпуская преступников на свободу раньше положенного срока, мы тем самым провоцируем среди них соблазн совершения новых преступлений. А разве две с половиной недели отсидки способны предотвратить рецидив?

Какие наказания предлагал Платон?

В Афинах V в. до н. э., насколько мы видим, концепция правосудия была уже довольно понятна и относительно развита. Демократический стиль жизни и управления способствовал общественным спорам и дебатам по совершенно различным сторонам жизни. Естественно, не избежала этой участи и система наказаний преступников. Древнегреческие философы полагали, что наказание должно нести воспитательную нагрузку, быть адекватным, а главное, справедливым (то есть преступник должен быть наказан «для чего-то», «ради чего-то» и «из-за чего-то»). Были выделены пять целей, для достижения которых и должно применяться наказание. Три из них, я думаю, актуальны до сих пор:

• Возмездие.

• Материальная компенсация потерпевшему.

• Защита общества от преступности.

• Запугивание настоящих и потенциальных преступников.

• Исправление преступников.

Возможно, наиболее интересные мысли о наказании высказал Платон. Вопросы демократии и народовластия его интересовали мало; не особо интересовала его и повседневная жизнь сограждан (к слову сказать, многие древние греки, например, невысоко ценили культуру своего народа), которых он считал пассивными и равнодушными. Рассуждения Платона зачастую грешили противоречивостью: он был уверен, что преступников нужно держать в изоляции и заставлять их выплачивать компенсацию жертвам или их родственникам, и в то же время настаивал, что в этом деле любые меры хороши – лишь бы вели к исправлению преступника. Он даже считал, что имеет смысл вознаграждать тех злодеев, которые ведут себя смирно (такие же идеи навязываются и современному обществу: «Не убивай ту пожилую леди и выиграй парочку тренажеров!»). Дело в том, что Платон считал преступность болезнью, которую можно вылечить; и его последнее предложение на криминальную тему было как раз о «лечении» преступников от пагубной болезни. В случае невозможности «излечения» Платон не отрицал возможности применения смертной казни, хотя философ считал более действенной мерой именно угрозу ее применения. Интересно, что Платон никогда не рассматривал наказание как возмездие; преступник, по его мнению, был человеком либо слабым, либо больным, либо невежественным, либо сбитым с толку, либо вовсе обманутым и потому несомненно достойным жалости.

Образованность и воспитание, конечно же, наложили свой отпечаток на мировоззрение Платона:

«Когда кто-то совершил акт беззакония (не важно – серьезное или обыденное), то применяемый к нему закон должен совмещать в себе назидание и принуждение. В результате, либо преступник в будущем никогда не совершит преступления по своей воле, либо будет совершать их гораздо реже. Вдобавок, он заплатит компенсацию потерпевшему за причиненный ущерб. Всего этого мы можем добиться, лишь применяя совершенные законы. Мы можем воздействовать на преступника словом и делом; мы можем доставить ему удовольствие либо страдание; мы можем заставить его гордиться собой либо превратить в бессловесное животное. Мы можем сделать его чище либо задарить подарками. Мы можем предпринять любые меры для того, чтобы он возненавидел беззаконие и возлюбил справедливость или, по крайней мере, стал уважать ее.

Предположим, что перед судьей предстал неизлечимо больной. Какое наказание он вынесет ему в таком случае? Вероятно, лучшее, что, по его мнению, можно было бы предпринять – прервать жизнь этого преступника ради облегчения его же участи. Применение смертной казни в данном случае послужит хорошим предупреждением другим преступникам – если вы собираетесь совершить преступление, то вам лучше покинуть страну. В описанном случае я считаю применение казни оправданным, однако это не должно касаться других случаев».

Мне кажется абсолютно несправедливым (и это раздражает все общество), что наши деньги тратятся на такую необъяснимую заботу о заключенных, находящихся в тюрьмах, когда нет никакой гарантии на их примерное поведение после освобождения. Около 76% подростков, оказавшихся на свободе, вновь попадают на скамью подсудимых.

Наказания при демократии

Мы привыкли к тому, что преступление и наказание неотвратимо связаны между собой (по крайней мере, так должно быть в идеале): если некто признан виновным, то ему грозит определенное, четко установленное законом возмездие. Однако в Древних Афинах было одно исключение: в определенных судебных делах, когда уже был вынесен обвинительный вердикт, наказание могло быть предметом споров и разбирательств. Таким случаем как раз было дело 339 г. до н. э., признавшее Сократа виновным в развращении молодежи и в попытке ввести в Пантеон новых богов. Дело было громким, общественно значимым, и потому после признания вины ученого тотчас же разгорелись жаркие дебаты.

А происходило следующее: обвинение и защита выдвигали свои варианты наказания, а последнее слово оставалось за коллегией присяжных. В случае с Сократом обвинители потребовали его смертной казни. Сам Сократ высказался в том духе, что он принес так много пользы государству, что достоин пожизненного содержания в виде бесплатных съестных продуктов и пенсии, а сам он при этом мог бы позволить себе выплатить штраф в размере лишь какой-то сотни драхм. Потрясенные друзья, тотчас же собравшись, предложили суду освободить Сократа под залог в 3 тысячи драхм. Сократ нехотя согласился с решением своих друзей, но коллегия присяжных проголосовала за высшую меру наказания, и великий мыслитель был казнен.

Меня лично в этой истории потрясли демократизм и логичность самой процедуры. Дело в том, что обе стороны, обвинение и защита, имели право высказаться. Согласитесь, если защитник оправдывает в суде точку зрения Сократа, то тем самым навлекает на себя большие неприятности. Однако, когда первым выступал обвинитель, у защиты была возможность подкорректировать и дополнить свое выступление и предложения с учетом общей атмосферы в суде, решимости обвинения и предвзятости коллегии присяжных. Если вторым выступало обвинение, то защите давалось право на ответную реплику. Конечно же, такой человек, как Сократ, не мог не согласиться с такой демократичной процедурой и таким решением, какие бы чувства (обиды или ужаса; или того и другого вместе) его не переполняли.

Представим, что у древних греков появилась возможность что-то изменить в современной судебной системе. Во-первых, как мне кажется, они покончили бы с «неприкасаемостью», несменяемостью судей. Во-вторых, кардинально повысили бы роль присяжных заседателей в принятии судебных решений.

Тем не менее ни один суд, ни одна судебная система не избавила общество от рецидива. Где гарантия, что, освободившись из тюрьмы, преступник не возьмется за старое? Платон поставил этот вопрос иначе: в чем цель наказания, если оно не исправляет оступившегося? Должны ли мы освобождать людей из тюрем, лишь будучи убежденными, что они никогда более не преступят закон?

Древнеафинская судебная система выглядела бы еще более демократичной, если бы жюри присяжных (такие предложения известны доподлинно) влияло на выбор наказания больше, чем оппонирующие на суде стороны. О таких предложениях упоминал Аристотель, который был, в принципе, не против; философа смущало лишь то, что, получи присяжные право на открытые прения, судебные процессы длились бы бесконечно.

Cui bono? (Кому это выгодно?)

Что бы ни говорил закон, древние греки (впрочем, как и древние римляне) задавались вопросами: «А в чем, собственно, заключаются мои права и интересы? Как далеко они распространяются? Насколько они защищены законом? И, главное, как закон соотносит мои личные интересы с интересами государства?» Вот что на этот счет сказал древнеримский оратор Цицерон:

«Наши предки написали законы, единственной целью которых были стабильность и интересы государства. Государство тогда можно назвать процветающим и стабильным, когда оно управляется по закону; однако сами законы должны быть правильно истолкованы (для достижения этих целей). Эпаминонд Фивский справедливо считал букву закона столпом, на котором покоится стабильность и мощь государства. Нельзя не подчиняться закону, потому что это как в государственных, так и в общественных интересах».

Возьмите, к примеру, высшую меру наказания – смертную казнь. Древние греки широко применяли ее, не испытывая угрызений совести. Они запросто казнили даже высших военачальников-стратегов за военные или иные просчеты, причем вполне буднично – по результатам рутинной проверки деятельности чиновника на своем посту. Иные чиновники, заранее предвидя результаты итоговой проверки, попросту сбегали из страны либо, в определенной ситуации, не возвращались из-за ее пределов.

Однако смертные приговоры не всегда выносились автоматически. В 427 г. до н. э. в Народном собрании дебатировался вопрос о наказании мятежного городка Митилены, вздумавшего поднять восстание против Афин. Что делать? Перебить всех мужчин или только зачинщиков мятежа? Казнить всех – решило Собрание. Но на следующий день многие голосовавшие пожалели о своем столь радикальном решении и настояли на повторных дебатах по этому же вопросу (Собрание наделило себя правом и, главное, иногда пользовалось этим правом – вновь голосовать свое буквально вчера принятое решение). Фукидид сообщает, что на Собрании вся борьба разгорелась вокруг двух противоположно направленных выступлений – уже знакомого нам Клеона (довольно реакционного и злого человека, который, естественно, высказывался в защиту первоначального решения) и некоего Диодота, выступавшего за наказание только виновных.

Аргументация Клеона сводилась к той мысли, что власть и авторитет Афин покоятся на силе и решимости эту силу применить. Пустые разглагольствования не заменят непоколебимую твердость государства («Спросите у любого человека с улицы»). Восстание в Митиленах выглядит хорошо спланированным; в нем участвует множество людей, а главное, оно ничем не спровоцировано. Афины не делали соседнему городу никакого вреда и не притесняли его жителей. Мятежники злоупотребили излишней добротой и доверием Афин, и если сейчас не проявить твердости и решимости, то примеру Митилен последуют другие города.

В ответной реплике Диодота прослеживались две линии: во-первых, напомнил он, перспектива казни никого и никогда не пугала и не останавливала. Вряд ли угроза экзекуций сможет предотвратить новые мятежи. Во-вторых, не разобрав, кто прав, а кто виноват, можно озлобить невиновных до такой степени, что они примкнут к восставшим, ибо увидят, что невиновность не останавливает палачей. Стоит ли Афинам после всего этого ждать спокойной жизни?

Аргументация Диодота взяла верх с крошечной разницей голосов, что говорит об известном трезвомыслии афинских граждан. Что бы они не думали о Митиленах и бунтовщиках, как бы их не распирала гордость при мысли о величии и могуществе Афин, участники Собрания пришли к выводу, что «Митилены еще послужит нам» и казнить всех подряд не стоит.

Как и древние греки, древние римляне без колебаний выносили смертные приговоры в тех случаях, когда это казалось уместным, однако так же не торопились их исполнять, как в случае с древнеримским аристократом Капиталиной, например. Он был обвинен в том, что призывал отнимать у богатых их земли и распределять их среди бедных. Капиталина был обвинен чуть ли не в разжигании революции, а Сенат обсуждал вопрос: что делать с пойманными мятежниками? Консул Силанус предлагал Капиталину казнить. Вмешался Юлий Цезарь и напомнил, что «среди заговорщиков много римских граждан; а граждане, приговоренные к смертной казни, могут вместо этого быть изгнаны за пределы империи». Он привел примеры из истории, когда «обвинители шли на поводу у эмоций и совершили ошибки». Его слова приводит историк Саллуст:

«Эти заговорщики заслуживают своей участи, но вы должны учитывать прецедент, который может быть создан. Плохие прецеденты всегда вырастают из мер, которые кажутся правильными. Но когда власть перейдет от вас в руки недостойных и невежественных людей, прецедент, вами созданный, то есть казнь тех, кто даже этого заслуживает, будет применен и к людям невиновным».

Последнее слово взял Катон, которому удалось навязать Сенату свое мнение, и Капиталину задушили. Юлий Цезарь, в принципе, не был против смертной казни; он выступал против ее применения именно на этом этапе, опасаясь прецедента, который впоследствии могут взять на вооружение люди необразованные и жестокие.

Казнь в наши дни

Законодательство европейских стран запрещает парламентам даже обсуждать вопросы, касающиеся смертной казни. Еще в начале XX в. ее применение было широко распространенной практикой почти во всех странах мира. В ряде стран она применяется до сих пор. Зададимся вопросом: почему умерщвление людей по закону в современных западноевропейских странах предано анафеме? Запрет объясняется не только тем, что мы по ошибке можем казнить невиновных людей. Этот аргумент, кстати, присутствовал в истории всегда (вспомните Юлия Цезаря), а в предыдущем столетии стал даже необсуждаемым (и это – несмотря на выдающиеся достижения судебной криминалистики, позволяющие свести все ошибки к минимуму).

Быть может, ответ лежит в религиозной плоскости? С точки зрения христианских догматов, любого человека, в том числе и преступившего закон, ждет суд на небесах, и Бог сам определит, какого наказания он достоин. Возможно, влияние христианской морали на западную юриспруденцию и велико, однако это никак не объясняет того факта, что в США, считающих себя куда как более приверженной христианству, нежели Западная Европа, смертная казнь сохранилась во многих штатах. Что же запретного находит западноевропейское право в казни убийцы, чья вина абсолютно, стопроцентно доказана?

Жизнь человеку дается один раз; другой уже не будет, и потому она бесконечно ценна. Это наше твердое убеждение, убеждение, выстраданное всем западноевропейским обществом. Я согласен с тем, что наше трепетное отношение к отдельно взятой человеческой жизни выросло из христианской концепции ее «святости», – хотя мы знаем о зверствах инквизиции, пытках и истязаниях «от имени Бога». Наше общество считает жизнь человека даром, данным ему при рождении, и у государства нет никакого права – ни морального, ни политического, ни юридического – отнимать ее даже у преступников.

Ко всему сказанному добавлю, что мы живем в государстве «всеобщего благоденствия», чья цель, как иногда кажется, состоит в том, чтобы опекать нас каждый час, каждую минуту; опекать даже тех людей, которых необходимо срочно изолировать от общества. Развитая медицина, похоже, вот-вот предложит нам рецепты бессмертия. Не забудем и о двух мировых войнах, прокатившихся по Европе. Ужасы военных лет оставили в сознании европейцев неизгладимый след, еще более возвысив цену отдельно взятой человеческой жизни.

Есть, на мой взгляд, такие случаи в жизни, когда мы должны сами себе задать вопрос, мучивший древних. Я имею в виду случаи неприкрытого терроризма, когда отдельные мерзавцы лишают жизни большого количества людей – теракты на транспорте, в общественных местах. Ярчайший пример – атака на нью-йоркские «башни-близнецы». Вопрос: как поступить с пойманными злодеями?

Древние были бы бесконечно удивлены, узнав о наших воззрениях и нашей практике на этот счет. Лучшим решением для общества мы считаем строжайшую изоляцию кровавых преступников в условиях, обходящихся налогоплательщикам в 50 тысяч фунтов в год на одного заключенного. Тем не менее древним были вполне понятны аргументы Диодота и Цезаря – применение смертной казни, в определенных условиях, может иметь опасные последствия. Чего они не поняли бы точно – спокойную, сытую тюремную жизнь отъявленных негодяев, место которых на виселице.

Гуманизм или общественная польза?

Когда Цезарь упоминал об изгнании как альтернативе казни, он имел в виду закон «aquae et ignis interdictio», буквально – «отказ в еде и крове». Первоначально этот закон разрешал безнаказанное убийство преступника любым гражданином. Затем закон претерпел некоторые изменения, и если преступник, приговоренный к смерти, являлся гражданином, то он имел право на замену казни изгнанием. То есть страшный приговор не обязательно подразумевал трагической развязки.

Это интересная метаморфоза. Как указал Цицерон, «utilitas publica» («польза для народа») – фактор для римлян решающий как для оценки закона, так и для последующего его применения. Именно по этому закону, например, многие преступники оказались в числе гладиаторов, предоставляя публике невинное (как считали сами римляне) развлечение и подавая ей пример героической смерти (между прочим, очень распространенное в древнем мире оправдание кровавых игрищ).

В то же самое время римляне совершенно искренне гордились своим «гуманизмом». Мы-то прекрасно знаем, как они обращались со своими рабами, преступниками и, зачастую, иностранцами-негражданами, и потому самодефиниция древних римлян как нации «гуманной» выглядит очень странно. Полные чувства «миссианства», они считали себя «цивилизаторами» окрестных «варварских» народов. Плиний Старший, бывший флотоводцем, погиб, спасая людей во время извержения Везувия в 79 г. н. э. Однако его мы помним прежде всего за его научно-литературное наследие, а именно – прекрасную тридцатисемитомную «Естественную историю», по сути, гигантский энциклопедический труд. В нем он определил Италию:

«Матерью всех земель, выбранную провидением богов. Великая миссия Рима – быть небесным светочем, освещающим путь для окрестных народов; объединять под своей сенью рассыпанные здесь и там империи; дать им пример лучшей жизни и свой язык, вносящий гармонию в нестройный хор диких наречий; а главное – показать им, что такое человечность («humanitas»)...»

Позже он радуется разрушению святилищ друидов в Британии:

«Даже нельзя выразить словами, насколько благодарны должны быть в Британии римлянам, которые покончили с этими чудовищными ритуалами и святилищами, где убийство людей было высшим долгом жрецов, а поедание несчастных считалось условием для хорошего здоровья».

Именно так римляне «несли» миру человечность и гуманизм. Вам это ничего не напоминает? Точно так же мы «несли» свою цивилизацию народам нашей империи. По крайней мере, мы использовали ту же риторику, что и древние римляне. В наши дни, конечно, многое изменилось: просвещенный Запад безо всякой иронии выполняет свою просветительскую и гуманитарную миссию, о чем свидетельствуют бесплатные школы и больницы в самых бедных и отсталых странах мира. Тем не менее нужно признать, что за пределами Запада со стороны некоторых людей мы видим враждебное неприятие наших достижений, ценностей и институтов, таких как трансплантация органов и футбол, университетское образование и ракеты «земля-воздух», тренажеры и компьютеры, мобильные телефоны и Интернет, бейсболки и рок-культура. Интересно, что Осама бен Ладен делал бы без этих людей?

Концепция «гуманизма» со временем стала составной частью не только древнеримской юридической мысли, но и практики. К примеру, римляне организовали особые судебные присутствия в провинциях, в которых обиженные плохим отношением граждане могли привлекать к ответственности любых чиновников, даже столичных. Так, в своем романе «Imperium» Роберт Харрис описывает одно из таких дел, где Верес, продажный губернатор Сицилии, был привлечен к суду Цицероном по настойчивому требованию жителей острова. Если некто, приговоренный к смерти, был римским гражданином, то по разрешению императора Клавдия он сам мог выбирать способ казни, а также имел возможность сохранить за своим родом принадлежавшую ему собственность и избежать унизительного публичного умерщвления. Государственная измена по причине того, что это преступление было направлено против одного человека (императора), а не всего общества, наказывалось несколько иначе. Первых христиан, например, сжигали живьем, что вызывало в обществе сильные протесты из-за варварства этого наказания.

Однако не было ничего постоянного под римской луной. Существовала некая коллизия, столкновение двух концепций – «utilitas publica» и «humanitas», – то есть «общественной пользы» и «гуманизма». Всегда существовали доводы за возвращение смертной казни как наказания – меры и средства, которое якобы рано или поздно должно изменить поведение общества к лучшему. Между тем жаждущим крови я посоветовал бы поразмышлять об альтернативе смертной казни, «изгнании» применительно к нашему времени. Существует огромное количество маленьких пустынных островков, рассыпанных по Восточному Средиземноморью, которые, кстати, римляне использовали именно для этих целей. По-моему, это неплохая мысль для пенитенциарной системы Евросоюза! Подумайте, сколько будет создано рабочих мест – от надзирателей до дантистов и прачек, а «переселенные» туда преступники будут пользоваться всеми «благами» заточения, включая свои права. Острова-тюрьмы стали бы прекрасным полигоном для оттачивания своего профессионального мастерства для функционеров Евросоюза, юристов, судей и радетелей за права человека. Для заключенных-островитян можно было бы даже организовывать нечто подобное Олимпийским играм.

С другой стороны, можно было бы высылать криминальные отбросы в страны с богатыми тюремными традициями и возможностями. Как там сейчас поживает русский Гулаг? Официально он был упразднен в 1960 г., но его можно было бы быстро восстановить до оптимальных размеров и сделать этот «наследственный» русский бизнес рентабельным. Хочу напомнить, что многие русские лагеря и тюрьмы находятся в интереснейших с точки зрения климатологии районах, таких, как Северо-Восточная Сибирь и степи. Любопытно, что у древнеримского поэта Овидия, высланного Августом в Констанцу (город на черноморском побережье современной Румынии), богатый тюремный опыт пробудил необычайно яркие образы для создания новых поэтических шедевров.