Текст книги "Сказки Золотого века"

Автор книги: Петр Киле

ГЛАВА X
Интриги у трона. Новая ссылка. Императрица

Алексей Столыпин, влюбленный в графиню Воронцову-Дашкову, не обделенный и ее вниманием поначалу, впал в постоянство, что, впрочем, вполне соответствовало его характеру, но отнюдь не характеру Александры Кирилловны. Лермонтов предупреждал Монго, но его опасения подтвердились. Столыпин, выйдя в отставку, зажил сибаритом и денди и оказался, как смеялся Лермонтов, в положении Онегина, героя романа Пушкина, влюбленного в замужнюю женщину, что, впрочем, даже нравилось Монго, то есть быть похожим на Онегина с его хандрой, с его превосходством личности, который неожиданно для себя полюбил по-настоящему замужнюю женщину. Но здесь лестное сходство кончалось. Графиня, переменчивая в настроении, дорожила равно как свободой своей, разумеется, тайной, от мужа, так и явной – от любовника. Красавец Столыпин вместо того, чтобы отвернуться от своенравной любовницы, все больше привязывался к ней, то есть впадал в хандру. Лермонтов невольно играл роль наперсника то Монго, то графини, что его чрезвычайно забавляло.

В одной из гостиных висел портрет А. К. Воронцовой-Дашковой, литографированный французским художником А. Греведоном. Однажды, приехав на бал, Лермонтов с таинственным видом привел графиню и Монго к портрету и сказал:

– Вот моя запись к портрету, – и прочел не без коварной улыбки:

 
Как мальчик кудрявый, резва,
Нарядна, как бабочка летом;
Значенья пустого слова
В устах ее полны приветом.
 
 
В гостиную потянулась публика; графиня вспыхнула и засмеялась.
Ей нравиться долго нельзя:
Как цепь, ей несносна привычка,
Она ускользнет, как змея,
Порхнет и умчится, как птичка.
 

– Прелестно! – восклицали одни, а другие: – Ужасно!

 
Таит молодое чело
По воле – радость и горе.
В глазах – как на небе светло,
В душе ее темно, как в море!
 

Алексей Столыпин смотрел во все глаза на графиню, точно впервые ее видит такою, какая она есть, а не в неподвижности портрета. Она же, не помня о нем, с восхищением смотрела на поэта, которым могла всерьез увлечься, как ревность подсказывала.

 
То истиной дышит в ней все,
То все в ней притворно и ложно!
Понять невозможно ее,
Зато не любить невозможно.
 

Это был целый спектакль. Вокруг зааплодировали. Графиня тотчас потребовала у Лермонтова стихи, они ей ужасно понравились. Но Монго был задет: ему казалось, что Мишель раскрыл целому свету тайну его любви и страданий. Впрочем, он отлично знал его свойство – выводить всех и каждого на чистую воду, что лишь множило число его недругов.

Лермонтов, довольный тем, что розыгрыш удался, вышел в танцевальную залу и впервые после дуэли увиделся с княгиней Щербатовой; она лишь кивнула издали, как и другие дамы, заметив его появление и взгляд, около нее стоял Эрнест де Барант, рассыпаясь в любезностях; очевидно, и он с нею увиделся впервые после дуэли, и она столь явно обрадовалась ему, что тот растаял, – несколько дней она не встречала ни того, ни другого нигде и у себя, что ее насторожило, впрочем, не в отношении Лермонтова, он служил и мог пропадать в Царском Селе, а то попасть за какую-нибудь шалость под арест, но у Эрнеста пока никаких обязанностей в посольстве не было: отец вызвал его к себе два года назад, чтобы он со временем занял должность второго секретаря, покамест он лишь изучал новую страну и развлекался в полном соответствии с его возрастом и характером, любезным и бойким, серьезным и легким.

Эрнест де Барант, сознавая, что русский офицер пощадил его, тем не менее тешил себя мыслью, что он его чуть не проткнул шпагой в грудь, если бы не проскользнулся и упал; во всяком случае, сознание, что он чудом избежал смерти, подействовало на него так, как будто он перенес опасную болезнь, – он в самом деле был весьма простужен, промерзнув на русском морозе, – и явился в свете, ощущая и печаль, и радость после болезни. Не желая более волочиться за госпожой Терезой, даже избегая встреч с нею, Барант не знал, как повести теперь себя с княгиней Щербатовой, да еще в присутствии Лермонтова; он опасался, что о дуэли она все знает, – и вдруг вспыхнувшая ее радость при его появлении растрогала его почти до слез, и он заговорил с нею томно и нежно:

– Княгиня! Как я рад вас видеть. Вы ослепительны, вы прелестны. И как вам удается при русских морозах, как роза на снегу, не увядать, а цвести еще ярче?

– Это я давно вас не видела и обрадовалась вам, – промолвила в ответ Мария Алексеевна прямодушно.

Барант заметил, как княгиня лишь слегка кивнула в сторону Лермонтова, вошедшего в залу, и выпрямился с торжеством; он заговорил интимно, точно готовясь к объяснению в любви, что женщина всегда чувствует и чему она всегда рада, если даже клянется, что не выйдет вновь замуж. Зачем замуж?

Лермонтов оглянулся: несколько гвардейских офицеров столпились вокруг Монго-Столыпина.

– Каково? Барант ведет себя, как победитель! – воскликнул Лермонтов и громко расхохотался. – Жаль, что я его не пристрелил.

– Мишель, не стоит об этом, – покачал голвой Столыпин.

– О чем? Как! Была дуэль? – офицеры навострили уши.

– Нет, пусть-ка подожмет хвост, как побитая собака. С ним ничего не будет; вернется восвояси, вот и все.

– А тебя снова вышлют на Кавказ.

– Я ведь просился на Кавказ, – Лермонтов отошел, чтобы подойти к Марии Алексеевне, вокруг которой так и увивались поклонники, но она явное предпочтение отдавала французу. Но в это время княгиня снова сошлась с Барантом, собираясь с ним танцевать мазурку.

– Монго! Была дуэль?! – офицеры еще теснее обступили Столыпина.

– Тсс! – поднял палец Столыпин.

– Да, я уже слышал о дуэли Лермонтова с Барантом-младшим, – проговорил Александр Карамзин. – Дрались на шпагах, как французы, до первой крови.

– На шпагах? Это не по-русски, – кто-то заметил.

– Затем перешли на пистолеты, – истины ради добавил Столыпин. – Француз промахнулся, Лермонтов спустил курок, не целясь, с руки.

– То есть выстрелил на воздух?!

– Да! – Столыпин в досаде подтвердил и был вынужден рассказать обо всем, как было дело и чем кончилось.

Звуки мазурки и говор заполняли танцевальную залу. Лермонтов остановился у окна, глядя в темную ночь; он видел там отражение бала, нет-нет мелькала княгиня Щербатова, статная и веселая, очень веселая, но словно бы сквозь слезы, как иногда находит на женщин истерическая веселость. Он не знал, что Мария Алексеевна получила отчаянное письмо из Москвы от мачехи о болезни ее отца. Ей надо было ехать в Москву, ехать одной, без сына, которому исполнилось всего два года. Едва она более или менее оправилась после смерти мужа, весть, которая не предвещала ничего хорошего, кроме еще одной смерти. И она, если печальная, то до слез, веселилась до слез, через край. Вместе с тем постоянно ощущала на себе взгляд – кого, она знала, взгляд таинственной силы, полный неизъяснимой грусти, точно Демона.

– Лермонтов! Вам грустно? Отчего? – нередко она спрашивала, испытывая сама муку сострадания. И сейчас, танцуя, она бросала на него взор с этим вопросом.

– Отчего? – он угадывал ее вопрос; он знал ответ, которого никогда, пожалуй, не выскажет ей, ибо он был слишком интимного свойства.

 
Мне грустно, потому что я тебя люблю,
И знаю: молодость цветущую твою
Не пощадит молвы коварное гоненье.
За каждый светлый день иль сладкое мгновенье
Слезами и тоской заплатишь ты судьбе.
Мне грустно... потому что весело тебе.
 

Княгиня Мария Алексеевна уехала в Москву, а за нею молва о дуэли пронеслась; полетели письма со всякими подробностями и небылицами, чему бы она лишь смеялась, если бы вдруг одно – о смерти ее сына. Что? Боже, что это такое? За что?!

О дуэли Лермонтова с сыном французского посланника заговорили в свете, как о новости, затмившей все другие. Еще бы! Снова стрелялись русский поэт и какой-то француз, как три года тому назад; одни придавали поединку политический смысл в связи с обострением франко-русских отношений, другие, особенно из тех, кто издали наблюдал, как Лермонтов и Эрнест де Барант сходились то у княгини Щербатовой, то у госпожи Бахерахт, указывали то на одну, то на другую, а то и на обеих – как на первопричину ссоры и дуэли.

По всему Эрнест весьма легкомысленно скрыл от отца о происшествии, вряд ли допустимом для будущего дипломата, и когда о дуэли заговорили в свете, это прозвучало, как гром среди ясного неба, для Баранта-отца, в крайней степени озабоченного ошибками во внешней политике правительства короля Людовика-Филиппа.

– Они могут повести к оскорблению французской национальной гордости и к вооруженному вмешательству держав в дела Франции, – говорил Барант-отец сыну. – Будет война, но не 1792 года, а 1813-го". О том же он писал 6 марта 1840 года к Гизо, французскому посланнику в Англии, когда узнал об известии, обрадовавшем его: "Я только что избежал своего рода разрыва. Г-н Пален направляется сегодня к своему посту. Таким образом, я остаюсь на своем, не для того, чтобы трудиться, как Вы, над соглашением, имеющим важнейшее значение, но чтобы ничего не делать, мало говорить, наблюдая за одним из важнейших пунктов Европы".

В эти же дни графиня Нессельроде сообщала сыну: "Со вчерашнего дня я в тревоге за Баранта, которого люблю; у сына его месяц тому назад была дуэль с гусарским офицером: дней пять только это стало известно".

Стало быть, Николай I обсуждал с вице-канцлером графом Нессельроде и графом Бенкедорфом о дуэли Лермонтова с сыном французского посланника 5 марта и тогда же распорядился о возвращении русского посла графа Палена в Париж, о чем графиня Нессельроде 6 марта еще не знала, но знала о том, что "офицера будут судить, а потому его противнику оставаться здесь нельзя", как объявил государь. "Это расстроит семью, что огорчает твоего отца, – пишет графиня Нессельроде сыну. – Напрасно Барант тотчас не сказал ему об этом: он бы посоветовал ему тогда же услать сына".

Какая трогательная забота о Барантах! Можно подумать, граф Нессельроде – министр иностранных дел не России, а Франции. Между тем Барант-отец просто не знал ничего, ветреный сын все скрыл в надежде, что все обойдется, как обошлось на дуэли.

Дуэлью Лермонтова была встревожена и императрица...

Лишь после отъезда графа Пален в Париж факт дуэли русского офицера с сыном французского посланника был обнародован: началось следствие, с арестом Лермонтова 11 марта.

"Государь был отменно внимателен к семье Баранта, которой все высказали величайшее сочувствие, – писала в эти дни та же графиня Нессельроде. – Сын их уезжает на несколько месяцев".

Будут судить офицера, он один виноват во всем. При таковых обстоятельствах Баранты затевают интригу вокруг Лермонтова ради карьеры сына, что собственно и решит участь поэта.

Барант-отец имел время отправить сына из России еще до ареста его противника на дуэли, о чем прямо сказал Николай I, он не ожидал, что его ослушаются, если даже он проявляет вниманье к семье Баранта. Но французский посланник, обрадовавшись, что он в связи с отъездом русского посла в Париж, остается на своем посту в Петербурге, решил, что и сын его может остаться, с назначением его вторым секретарем, о чем он начинает усиленно хлопотать. Ежели услать Эрнеста, все эти планы рушатся, вместе с оглаской дела за границей.

Лермонтов был арестован и предан суду, а Эрнест де Барант как ни в чем не бывало  являлся в свете. У него даже не взяли показаний, узнав о чем, возмутится великий князь Михаил Павлович. Вообще странно поначалу проходил суд – показаниями секундантов тоже не интересовались, их не привлекали к ответственности, чего не мог понять благородный Монго-Столыпин и сам заявил о себе. Сохранилось письмо его к шефу жандармов Бенкендорфу, весьма выразительное:

          "Милостивый государь граф Александр Христофорович.

Несколько времени пред сим, л.-гв. Гусарского полка поручик Лермонтов имел дуэль с сыном французского посланника барона де Баранта. К крайнему прискорбию моему, он пригласил меня, как родственника своего, быть при том секундантом. Находя неприличным для чести офицера отказаться, я был в необходимости принять это приглашение. Они дрались, но дуэль кончилась без всяких последствий.

Не мне принадлежащую тайну я по тем же причинам не мог обнаружить пред правительством. Но несколько дней тому назад узнав, что Лермонтов арестован, и предполагая, что он найдет неприличным объявить, были ли при дуэли его секунданты и кто именно, – я долгом почел в то же время явиться к начальнику штаба вверенного вашему сиятельству корпуса и донести ему о моем соучастничестве в этом деле. Доныне, однако, я оставлен без объяснений. Может быть, генерал Дубельт не доложил о том вашему сиятельству, или, быть может, и вы, граф, по доброте души своей, умалчиваете о моей вине.

Терзаясь затем мыслию, что Лермонтов будет наказан, а я, разделявший его проступок, буду предоставлен угрызениям своей совести, спешу по долгу русского дворянина принести вашему сиятельству мою повинную.

С глубоким почтением имею честь быть вашего сиятельства покорнейшим слугою Алексей Столыпин, уволенный из лейб-гвардии Гусарского полка поручик".

Если бы то же самое сделал Эрнест де Барант, возможно, поскольку дуэль закончилась без последствий, никто бы не понес наказанья, даже Лермонтов. Или просто уехал, как посоветовал царь; но он, продолжая вращаться в свете, принялся опровергать показание своего противника о выстреле на воздух, уличая его во лжи. И тут выступил великий князь Михаил Павлович, командир Отдельного гвардейского корпуса. Если Барант не арестован, как был арестован Дантес, он считал, что это не освобождает его от дачи показаний. Вероятно, граф Нессельроде посоветовал Баранту-старшему услать немедленно сына в Париж, чтобы не быть втянутым в следствие. Узнав о проволочках с переводом с русского на французский язык вопросов, предъявленных Эрнесту де Баранту, великий князь вскипел; ему даже доложили, что сын французского посланника покинул Россию, но в это-то время, как выяснилось, он был вызван Лермонтовым в Арсенальную гауптвахту для объяснений, что лишь усугубило его вину.

Лермонтов спросил Баранта, правда ли, что он недоволен его показаниями, как следует из новых показаний поэта.

– Действительно, – отвечал Барант, – я не знаю, почему вы говорите, что стреляли на воздух, не целя.

– Во-первых, потому, что это правда, – отвечал Лермонтов, – во-вторых, не вижу нужды скрывать вещь, которая не должна быть вам неприятна, а мне может служить в пользу.

– Сомневаюсь, вам она была бы приятна, – вполне мог возразить Барант.

– Если вы недовольны моим объяснением, то когда я буду освобожден и когда вы возвратитесь, то я буду вторично с вами стреляться, если вы того желаете, – заключил Лермонтов.

– Нет, – отвечал де Барант, – драться не желаю, ибо совершенно удовлетворен вашим объяснением.

Поверим Лермонтову, ибо он знал, что его новые показания станут известны Баранту. Покидая поспешно Петербург, он полагал, что уезжает в отпуск, значит, не рассчитывал на новую дуэль по возвращении?

В Париже, едва туда приехал Эрнест де Барант, разобрались с его историей, недопустимой для дипломата, и ему было отказано в назначении вторым секретарем посольства, вообще в возвращении в Петербург. Но Барант-отец, словно лишившись разума к старости и во всем поверив вздорному сыну, который и после встречи с Лермонтовым в Арсенальной гауптвахте приватно продолжал обвинять его во лжи, 20 апреля 1840 года писал к своему первому секретарю посольства, который находился в то время в Париже: "Эрнест может возвратиться. Лермонтов вчера должен был уехать, полностью и по заслугам уличенный в искажении истины, без этой тяжелой вины едва ли он был бы наказан. Я хотел бы большей снисходительности – Кавказ меня огорчает, но с таким человеком нельзя было бы полагаться ни на что: он возобновил бы свои лживые выдумки, готовый поддержать их новой дуэлью".

Это поразительно. Барант-отец составил мнение о русском офицере и поэте, которое отдает мнением четы Нессельроде и графа Бенкендорфа, его же сын чист, он может вернуться в Петербург, поскольку оттуда будет выслан на Кавказ Лермонтов.

Благородный жест – выстрел на воздух – это, наверное, трудно понять, – превращен в вину, из-за которой уже после высочайшей сентенции граф Бенкендорф призовет Лермонтова к ответу.

19 марта 1840 года граф Соллогуб при дворе читал свою повесть «Большой свет», посвященную императрице и двум ее дочерям, – великая княжна Мария Николаевна, пока граф со значительными перерывами работал над маленькой повестью, успела выйти замуж. При чтении несомненно присутствовали Аполлина и Софья Виельгорские. Основной интерес заключался в том, что слушательницы должны были узнавать в Леонине Лермонтова, который сидел в это время под арестом в Ордонансгаузе, в князе Щетинине – графа Соллогуба, в Надине – Софью Михайловну; правда, в Леонине, бедном армейском офицере, трудно было признать поэта-гусара с его известностью, да дело было уже не в нем, а в истории любви князя Щетинина и отчасти Леонина к Надине, очевидно, столь убедительной для слушательниц, что у кого-то, скорее всего у великой княгини Марии Николаевны, возникла мысль выдать замуж Софью Михайловну за графа Соллогуба.

В третьей книжке "Отечественных записок" 1840 года повесть графа Соллогуба была опубликована, возможно, с нею автор посетил Лермонтова в Ордонансгаузе, где побывал и В.Г.Белинский, который о повести "Большой свет" отзывается хорошо, ссылаясь при этом на мнение поэта. Лермонтов в Леонине не мог узнать себя, как, впрочем, верно, в князе Щетинине – графа Соллогуба и в Надине – Софью Михайловну Виельгорскую, – слишком все ходульно.

19 апреля 1840 года Николай I подписал две сентенции: о переводе поручика лейб-гвардии Гусарского полка Лермонтова в Тенгинский пехотный полк на Кавказе с тем же чином и о помолвке  фрейлины императрицы Софьи Михайловны Виельгорской и графа Соллогуба. "Не могу объяснить вам, каким образом участь моя так неожиданно переменилась", – писала Софья Михайловна В.А. Жуковскому 28 апреля. Граф Виельгорский тоже пишет о внезапности события: "Вероятно, тебе уже известно важное происшествие в моем семействе. Оно было так неожиданно, некоторым образом наперекор тайных моих желаний и предположений, что первую минуту я не знал (и не могу) радоваться ли или жалеть, – а о Соллогубе добавляет. – Он каждый день все более и более с нами сходится, и Софья, кажется, начинает к нему нежиться. Она сама решила: уж более двух лет, как он ее любит, чувство к ней он описал в лице Надины его повести (читал ли ее?), в трех танцах".

Что же произошло? Отчего все так неожиданно – и для невесты, и для ее отца? И помолвка объявлена в один день с новой ссылкой Лермонтова на Кавказ. Какая тут связь? Можно подумать, что кто-то искусно вел интригу именно против Лермонтова, который о том не ведал, с тем, чтобы Софья Михайловна Виельгорская не связала свою судьбу с ним, а лучше с графом Соллогубом, который уж более двух лет, как любит ее, и даже описал свое чувство в повести в двух танцах (так и есть, вместо глав; граф Виельгорский обмолвился: не в трех, а в двух танцах, еще все неожиданнее).

20 апреля Лермонтов был освобожден из-под ареста, чтобы выехать на Кавказ. Он приехал домой, к великой радости бабушки, которая уже ни в чем не упрекала внука, а, напротив, взяла его сторону от нападок родных, той же тетушки Елизаветы Аркадьевны Верещагиной. Они считали, что все шло хорошо, Лермонтов сам все испортил, не ведая ничего об интриге Барантов, которых поддерживали чета Нессельроде и граф Бенкендорф.

Алексея Столыпина Николай I освободил от надлежащей ответственности, объявив при этом, что в его звании и летах полезно служить, а не быть праздным. Это было, по сути, повеление вновь поступить на военную службу, с превращением ее в подневольную, что Монго-Столыпин тотчас почувствовал. Он подал рапорт о зачислении его на службу, присовокупив просьбу оставить его в Петербурге или вблизи него в виду престарелого возраста Мордвиновых, деда и бабушки. Но получил назначение в Нижегородский драгунский полк, правда, уже капитаном, на Кавказ, чему обрадовалась Елизавета Алексеевна, мол, все будет приглядывать за Мишенькой.

– Мы с тобой решительно неразлучны! – расхохотался Лермонтов. – Скоро ты станешь генералом, а я буду служить у тебя рядовым.

И тут-то явились от графа Бенкендорфа, и Лермонтов отправился к шефу жандармов с недоумением.

– Господин поручик, – граф Бенкендорф встретил его, стоя за столом. – Государь император отнесся весьма милостиво к вашим вопиющим проступкам – к дуэли, да еще с сыном французского посланника во время осложнения отношений между Россией и Францией. Но вы не остановились на этом. Будучи под арестом и следствием, вы устроили встречу с Барантом, который справедливо возмущается вашими ложными показаниями.

– Ложными показаниями? – вскинулся Лермонтов. – Откуда это следует, ваше сиятельство Александр Христофорович?

– Помолчите, Михаил Юрьевич, – кротко заметил шеф жандармов. – Я еще не все сказал, что нахожу нужным вам сказать.

– Если я должен выслушать вас, не высказывая своего мнения, извольте.

– Как я выслушиваю просьбы и жалобы вашей бабушки почтенной Елизаветы Алексеевны, мне пришлось выслушать и чету Барантов, обеспокоенных судьбою сына.

– Чета Барантов не присутствовала на дуэли, чтобы уверить вас в ложности моих показаний, ваше сиятельство.

– Вы знаете, какое показание дает о вашем выстреле ваш секундант, благородно сам явившись с повинной?

– Примерно, да. Будучи предельно щепетильным в вопросах чести, Алексей Аркадьевич Столыпин не стал прямо заявлять о том, что я ему прежде сказал, что выстрелю на воздух, и спустил курок. Он показал, что я стрелял, не целясь, с руки. Это же одно и то же!

– Не одно и то же. Я прошу вас для вашей же чести написать письмо Баранту-младшему с признанием ложности ваших показаний.

Лермонтов вскинул голову, глаза его вспыхнули огнем, так что граф Бенкендорф опустил глаза, точно в поисках чего-то на столе. Поскольку поэт молчал, словно решил больше не проронить ни слова, Александр Христофорович продолжал:

– Теперь я думаю, мне следовало вас вызвать раньше. Стихотворение "1 января" очень не понравилось его императорскому величеству. Ваша ненависть к высшему свету, в котором бывать вам так нравится, непостижима. А вот еще стихотворение – "И скучно и грустно". Жизнь для вас – "такая пустая и глупая шутка"? При таком взгляде на жизнь немудрено не различать правду от лжи, добра от зла. Куда же это поведет вас, молодой человек?

– Туда же, куда и вас, Александр Христофорович! – громко расхохотался Лермонтов и выбежал вон.

На улице, сидя в коляске, его ожидал Алексей Столыпин; он и привез домой Лермонтова, который был вне себя, как в дни, когда от раны умирал Пушкин.

– Ну, что? Что еще такое случилось?

– Ложь плодит ложь в мире, называя истину ложью. Все великое и прекрасное – ложь, иначе ей не выжить "пред солнцем бессмертным ума". Когда этому будет конец?! – носился по кабинету Лермонтов, не находя себе места, а в дверях стоял Столыпин, опасаясь оставить его одного, да пока он здесь, Елизавета Алексеевна не станет беспокоить внука.

– Неужели надо было пристрелить Баранта, чтобы не оказаться в этом положении?

– Не надо было болтать о дуэли.

– Я не вынес этого зрелища, достойного Гоголя, как Барант петушится перед княгиней Марией Алексеевной, получив щелчок по лбу от госпожи Терезы Бахерахт, да и от меня тоже.

– На дуэли не следует стрелять на воздух. Такое благородство трудно оценить противнику, будь и он исполнен истинного благородства. Но если ты стрелял на воздух, нельзя говорить об этом. Иначе правда отдает ложью, а ложь правдой.

– Значит, один я кругом виноват?! – вдруг громко расхохотался Лермонтов.

Алексей Столыпин понял, что его друг, взыскательный к людям, но еще более взыскательный к себе, рад и тому, что один кругом виноват.

– Что ты намерен сделать?

– Напишу письмо, – и снова расхохотался. – Ну уж, конечно, не к Баранту, а к великому князю Михаилу Павловичу. Он меня не любит, но и Баранта не жалует, как граф Бенкендорф. Ведь речь идет о чести русского офицера.

– Как бы не навлечь тебе, Мишель, новых гонений, – усомнился Столыпин.

– Государь не переменит своего решения, он таков, тем самым интрига Барантов и Бенкендорфа будет отбита.

– Хорошо, пиши.

– А ты найдешь способ, как доставить письмо по назначению.

Письмо Лермонтова, очевидно, через его родственника генерала А.И.Философова, дошло до великого князя, а он передал его государю. На письме сохранилась помета: "Государь изволил читать. К делу, 29 апреля 1840". Николай I, по сути, наложил вето на интригу, затеянную Барантами и графом Бенкендорфом. Он принял решения как в отношении Лермонтова, так и Баранта, который был выслан из Петербурга не для того, чтобы вернуться, как надеялась чета Барантов еще не один год, плохо зная характер русского царя.

До Лермонтова, верно, дошла благая весть, что в его деле поставлена точка, и через несколько дней, в начале мая, он, распрощавшись дома с бабушкой и родными, на тройке подъехал к дому Карамзиных.

На прощальном вечере у Карамзиных присутствовал граф Соллогуб. Очевидно, говорили об его помолвке, об успехе его повести "Большой свет", равно о выходе в свет романа Лермонтова "Герой нашего времени". Чувствовал ли граф Соллогуб, как князь Щетинин в отношении Леонина, которому было предписано покинуть Петербург, себя победителем в отношении Лермонтова, завоевав сердце и руку Софьи Михайловны? Вряд ли. Пусть его интрига, начиная со стихов Лермонтова якобы посвященных Софье Михайловне, с написанием повести "Большой свет" по заказу великой княжны Марии Николаевны, и увенчалась полным успехом, не без прямого участия императорской семьи, граф Соллогуб, обладая вкусом к поэзии, не мог сознавать, что между его повестью и романом Лермонтова, не говоря о лирике, – великая разница, по сути, как между ложной готикой, делающей все ничтожным, и классикой, воссоздающей действительность во всем ее богатстве и красоте.

Говорят, Софи Карамзина была неравнодушна к Лермонтову, она ужасалась войны на Кавказе, откуда возвращались молодые офицеры, преждевременно постаревшие и больные. Каково было ей привечать гостей, по своему обыкновению?

Лермонтов стоял у окна с видом на Летний сад и Неву, по небу уносились облака, и он произнес стихи, возможно, уже мелькавшие в его голове, но тут оформившиеся вдруг вполне:

 
Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто, как я же, изгнанники,
С милого севера в сторону южную.
 
 
Кто же вас гонит: судьбы ли решение?
Зависть ли тайная? злоба ль открытая?
Или на вас тяготит преступление?
Или друзей клевета ядовитая?
 
 
Нет, вам наскучили нивы бесплодные...
Чужды вам страсти и чужды страдания;
Вечно холодные, вечно свободные,
Нет у вас родины, нет вам изгнания.
 

– Изумительно! Это стоит Пушкина! – восклицали гости.

Софи Карамзина, встречая новых гостей, говорила с восторгом о новом стихотворении Лермонтова:

– Попросите его прочесть!

Лермонтов снова прочел, вокруг тут же стали записывать. На дорогу князь Одоевский подарил ему большую тетрадь с тем, чтобы он привез ее всю исписанную. В ночь Лермонтов унесся на тройке.