Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
Жанр:
Героическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)
Потому что не хотели светить своего.
– Он ходит по нейтралке, – медленно проговорил Калужский, глядя на лист. – Утром туда, вечером обратно. А свои ему не светят, чтобы мы его не увидели.
– И каждый раз в одно время.
– Каждый раз в одно время, – подтвердил Калужский. – Как часы.
Откуда он стреляет, мы уже примерно знали. По тому, куда ложились пули, по тому, откуда доносился звук, Калужский ещё в первые дни вычислил сектор: остов сгоревшей немецкой полуторки у ручья, метрах в трёхстах от нас, почти посередине нейтралки. Полуторку сожгли ещё в сентябре, во время первых боёв за Прыщ, и она так и стояла там, чёрная, на спущенных ободах. Лучшего места для лёжки не придумаешь: железо от пуль, обзор на весь наш участок, а подходы к нему с немецкой стороны по лощине не видны.
Значит, он шёл к полуторке по лощине. Утром в пять тридцать. Вечером в пять.
– Пулемётчик против снайпера – так не бывает, – засомневался Клюев, когда я изложил план. – Снайпер – он же один, лежит, не шевелится. По кому стрелять?
– По тому, кто ходит, – ответил я. – Лежит он днём. А ходит утром. И ходит по расписанию.
Днём я пристрелял рубеж.
Тропу, по которой немец шёл к полуторке, увидеть было невозможно, но её можно было вычислить. Калужский с Ильёй за три дня по всем приметам, по примятой траве, по тому, как лежала лощина, прочертили на карте вероятный путь: из-за немецкого бугра вниз, вдоль ручья, последние пятьдесят метров ползком к полуторке. Эти пятьдесят метров я и взял.
Пристреливал, как в прошлый раз. По одной пуле, аккуратно, под беспокоящий огонь, чтобы не выдать, что пристреливаю. Колышки-ограничители слева и справа. Доски под колёса. Прицел завязан. Второй ствол, клюевский, я поставил на саму полуторку: если немец успеет до неё доползти, пусть ему там будет неуютно.
Ночью легли. Я, Рахим, Клюев со своим расчётом. Зельцер лёг рядом со мной. Уши у Зельцера за этот месяц стали на участке таким же прибором, как труба Калужского.
В пять двадцать восемь над нейтралкой повисла немецкая ракета. Догорела. Погасла.
Больше ракет не было.
– Метроном остановился, – прошептал Илья сзади.
Я положил руки на ручки. Левую на кожух. Ладонь легла правильно, сама, раскрытая. Рахим посмотрел на неё и ничего не стал поправлять.
Пять тридцать две. Тихо.
Пять тридцать пять. Тихо.
Зельцер тронул меня за плечо.
– Идёт, – одними губами. – Один. Сапоги новые. Скрипят.
Я прислушался. Ничего. Потом, далеко, у ручья, очень тихо – не шаги даже, а намёк на шаги. Хруст мокрой травы под сапогом, раз в две секунды, осторожный. И действительно, еле слышно, скрип новой кожи.
Скрип шёл вдоль ручья. Приближался к пятидесяти метрам, которые я пристрелял.
Потом затих. Немец лёг и пополз.
Пять тридцать девять.
Дал.
Очередь пошла веером, от левого колышка к правому, по пятидесяти метрам перед полуторкой. Ствол не повело. Рахим вёл ленту ровно. И сразу за мной, по самой полуторке, ударил Клюев – коротко, раз, другой, по железу, так что остов загудел, как колокол.
В темноте у полуторки что-то дёрнулось, и всё стихло.
А через секунду немцы ответили пулеметами. С их стороны, из траншеи за бугром, ударили сразу три ствола, по вспышкам наших. Ударили грамотно, с разных точек, перекрывая друг друга.
Я уже собирался командовать звонок, когда Калужский рядом со мной вдруг перестал дышать.
– Товарищ сержант, – прошептал он. – Слушайте.
Я прислушался.
Немецкие пулемёты били короткими. Та-та. Пауза. Та-та. Пауза. Та-та. По две пули. С оттяжечкой между парами. Ровно, как отбивают такт.
Я знал этот такт.
Я слышал его впервые под Ушаковом, в августе прошлого года, из-за плетня у второго дома, когда цепь лежала в ручье и лейтенант Кожемяко ещё был жив. Потом в декабре, на арьергарде. Потом в феврале, у Водокачки и Трубы, когда он оставил мне на бруствере свой битый пулемёт с двумя парами зарубок на прикладе. Этот такт я узнал бы среди тысячи других, как узнают почерк на конверте.
Только теперь он звучал из трёх мест сразу.
Слева – та-та, та-та. В центре – та-та, та-та. Справа – та-та, та-та. Три пулемёта. Три разных ствола. И все три бьют одинаково, с той же самой оттяжечкой между парами, как будто один человек играет на трёх роялях одновременно.
Один человек не может стрелять из трёх пулемётов.
– Звонок, – велел я Вожатому, и тот ударил в гильзу.
Конка ушла на Баню. Клюев откатился на запасную. Немецкие пули ещё полминуты рвали пустую Избу, потом всё стихло.
А я сидел на Бане и не мог отойти от того, что услышал.
– Это он? – спросил Клюев шёпотом. Он подполз ко мне с запасной, и лицо у него в темноте было белое. – Тот, который по двое? Который мне ушанку?..
– Не он, – ответил я. – То есть не только он. Учит. Как я.
Калужский повернулся ко мне.
– Учит?
– Три пулемёта, и все бьют его тактом. Одного человека так не научишь, чтобы он играл чужим почерком. Это школа. Он учит. Своих. Так же, как я учил вас.
Я говорил, а сам думал, что всё это время, полтора года, я считал, что у меня с ним дуэль. Один на один. Он и я. Ушаково, арьергард, Водокачка, Труба. Я его ждал, как ждут партнёра, с которым не доиграли партию. А он, оказывается, тоже не сидел на месте. Он делал то же, что и я. Учил.
И теперь против меня стоял не он. Против меня стояла его школа.
Клюев медленно отполз обратно на запасную. По дороге он остановился у своего сидора, развязал его, пошарил рукой внутри и вытащил старую ушанку. С бороздой по меху, от пули, которая прошла в прошлом феврале в сантиметре от его головы. Посмотрел на неё. Убрал обратно.
Ничего не сказал.
Днём снайпер не стрелял.
Ни в семь, ни в восемь, ни в двенадцать. Весь день над участком было тихо, и к обеду люди начали осторожно, по одному, распрямлять спины. Калужский смотрел в трубу на полуторку. У полуторки, в пятидесяти метрах перед ней, лежало что-то тёмное. Не шевелилось.
Ночью Шилов с Рахимом сползали к полуторке. Я не хотел их пускать, но Шилов сказал «там должно быть», и я, как всегда, сдался. Вернулись они через час, мокрые по уши, и приволокли винтовку с оптическим прицелом и ранец.
– Нашёл, – доложил Шилов, выкладывая добычу на ящик. – Должно быть – и было.
Винтовку сдали в полк, а прицел я снял, оставил и сразу отдал Калужскому. Прицел был хороший, немецкий, с чистыми стёклами. Для наблюдения – лучше любой трубы.
Калужский взял прицел, как берут подарок, которого не ждали. Посмотрел через него на немецкую траншею. Долго молчал.
– Товарищ сержант, – выдохнул он наконец. – Я теперь у них пуговицы вижу.
В ранце было немного. Сухари. Банка консервов. Бритва и осколок зеркала, завёрнутый в тряпочку. Пачка писем из дома, перевязанная бечёвкой. Зельцер взял верхнее письмо, пробежал глазами, помолчал и отложил, не читая вслух. Мы не спрашивали.
Последней появилась сложенная вчетверо немецкая газета. Фронтовая, на плохой бумаге, с орлом на шапке и крупными буквами. Зельцер развернул её, пролистал, хотел уже отложить, и вдруг остановился на третьей странице.
Посмотрел. Поднёс к очкам. Посмотрел ещё раз.
Потом поднял голову и медленно, очень медленно, перевёл взгляд на корзину, в которой сидел гусь.
– Что там? – спросил Шилов.
Зельцер не ответил. Он развернул газету к нам.
На третьей странице, в нижнем углу, стояла маленькая заметка. Без фотографии. Вместо фотографии был рисунок пером, грубый, наспех: тощий гусь на цепи, с опущенной головой и глазами, как у сироты. Цепь шла от его лапы к колышку.
– Это что? – не понял Пыжов.
– Это, – Зельцер откашлялся, – про нас.
– Как про нас?
Зельцер повернул газету к себе и начал переводить. Литературно. Остановить его на этот раз никто не решился.
– «Большевистская жестокость не щадит даже бессловесных тварей. Наши наблюдатели на Восточном фронте ежедневно видят, как славянские недочеловеки в своих траншеях держат на цепи несчастную домашнюю птицу, морят её голодом и принуждают кричать для своей варварской забавы. Германский солдат, воспитанный в любви к животным…» – Зельцер перевернул страницу, пробежал дальше глазами. – Дальше про любовь к животным. Это из запаса. Я такое набирал. Про нас, только наоборот.
В блиндаже стало тихо. Все, как один, посмотрели на гуся.
Гусь сидел в корзине. Толстый, гладкий, с лоснящимися перьями, сытый до такой степени, что ему было лень поворачивать голову. Рядом с корзиной стояла миска с картофельными очистками, наполовину недоеденными.
Первым не выдержал Степаныч, который очень удачно принёс нам ужин и застал всё с самого начала.
– Голодом⁈ – взревел он так, что с потолка посыпалась земля. – Голодом⁈ Да он у меня очистки с сахаром ест! Я ему из офицерского пайка откладываю! Он жирнее моего поварёнка!
Пилипчук, который зашёл в блиндаж за Степанычем, покачал головой с видом оскорблённого ревизора.
– Гусь на довольствии не состоит, – сухо сообщил он. – Но питается сверх нормы. Это я как старшина говорю.
– Цепь! – Шилов вскочил с нар. – Какая цепь⁈ Он на цепи ни одного дня не был! Это он нас на цепи держит! Утром ни один человек мимо корзины не пройдёт, пока он не разрешит!
– Кричит для забавы – это правда, – заметил Клюев, разглядывая рисунок. – Только для своей.
Гусь, услышав, что про него говорят, приоткрыл один глаз, посмотрел на Степаныча и снова закрыл.
Шилов взял газету у Зельцера, долго смотрел на рисунок, потом начал загибать пальцы.
– На рукаве – есть. – Он загнул один. – В дереве – есть. – Второй. – В немецкой газете – есть. – Третий. Он посмотрел на три загнутых пальца, потом на гуся. – А имени – нет.
– Может, у немцев спросить? – предложил Пыжов. – Может, они ему там имя дали?
Зельцер пробежал заметку ещё раз.
– Нет. «Несчастная птица». Больше никак.
– Ну вот, – вздохнул Шилов. – Даже немцы не придумали.
Я смотрел на рисунок и думал, что моя слава ходит по проводам. От коммутатора к коммутатору, от девочек к девочкам. А гусиная слава, выходит, перешла нейтралку. Сама, без проводов, без коммутаторов. Немецкий снайпер неделю смотрел на нашу траншею, и лучшее, что он увидел, был гусь. Так и доложил. А кто-то в немецкой редакции взял его доклад, вставил в заметку из запаса и нарисовал сироту на цепи.
Ответ дали той же ночью.
Установка стояла на Избе. Зельцер написал текст за десять минут, на немецком и русскими буквами для Вожатого, с ударениями. Вожатый прочитал его мощно и почти правильно:
«Немецкие солдаты! В вашей газете напечатана ложь о нашей птице. Птица сыта, здорова и не имеет претензий к командованию. Для опровержения слово предоставляется потерпевшему».
И тут Шилов поднёс корзину к микрофону.
Гусь посмотрел на микрофон. На рупор. На Шилова. Потом вытянул шею, раскрыл клюв и заорал.
Орал он так, как орал каждое утро на проходящую пехоту, только теперь его голос уходил в усилитель, а из усилителя в рупор, а из рупора – на три километра, над лощиной, над Прыщом, над полуторкой, над немецкой траншеей и второй линией обороны. Громче, чем моё «швайне». Три километра чистого гусиного возмущения.
Над нейтралкой повисла тишина.
Немцы молчали долго. Калужский смотрел в новый прицел и шёпотом докладывал: над бруствером головы. Много. Смотрят в нашу сторону. Никто не стреляет.
Потом где-то у немцев неуверенно ударил пулемёт. Одна очередь, куда-то в сторону Избы. Но к этому времени конка уже стояла на Бане, а гусь сидел в корзине и чистил перья, довольный своим выступлением.
Калужский вырезал рисунок из немецкой газеты и повесил его на гвоздь рядом с двумя нашими вырезками. Семён за ручками, Семён за ручками, и тощий гусь на цепи. Шилов посмотрел на эту стенку, взял дощечку и собрался было сделать зарубку. Потом передумал.
– Это не наша, – объяснил он. – Это про нашего. Не считается.
Ночью, когда все улеглись, Гринюк подсел ко мне на нары.
Он долго молчал. Он вообще умел молчать долго, дольше всех во взводе. Потом полез под свои нары, в дальний угол, куда никто никогда не заглядывал, и вытащил оттуда что-то длинное, завёрнутое в старую плащ-палатку и перевязанное бечёвкой.
Развязал.
Внутри лежал немецкий пулемёт. MG-34, битый, с разбитым кожухом и погнутой сошкой. Тот самый, который немец оставил на бруствере у Трубы прошлой зимой. Напоказ. Без крови. Я тогда запретил вносить его в опись и сказал Пилипчуку, что это не трофей, а письмо, а письма подшивают, но не оприходуют.
Гринюк нёс его с собой с тех пор. Через всё лето, через наступление, через Зубцов, Тёщу, Прыщ. Никому не показывал. Я знал, что пулемёт у Гринюка, но за лето ни разу его не видел и ни разу не спросил.
Гринюк повернул приклад к свету коптилки. На прикладе были зарубки. Две пары. Та-та. Та-та.
Он провёл по ним пальцем. Потом посмотрел на меня.
– Доску, значит, не убрали, – произнёс он.
Я кивнул. Прошлой зимой я сказал: партия отложена, доску не убирайте. Гринюк запомнил. И доску не убрал.
А теперь на неё снова садились, только с той стороны за доской сидел уже не один игрок, а целая школа.
Глава 15
Приказы, будучи бедой того или иного плана, по одному не приходят. В середине ноября, во вторник, их пришло два, а к ним в компанию затесалась газета.
Первый был про Векшина. Капитана забирали в штаб полка, помощником начальника штаба по оперативной части. Узнал он о нём накануне вечером и всю ночь, как доложил мне его ординарец, просидел над наставлением с закладками, ничего в нём не читая.
Утром он пришёл прощаться.
Пришёл не в блиндаж, а на участок, и прошёл его весь, от Сельсовета до Бани, как прошёл когда-то в первый раз. Тогда, зимой, он шёл с блокнотом и записывал всё подряд. Теперь блокнот лежал в планшете, а планшет был застёгнут. У Избы ударил звонок, и Векшин шагнул в карман раньше, чем Вожатый успел открыть рот.
– Привычка, – пояснил он, пропуская мимо себя станок. – В штабе полка карманов нет. Буду шагать в стенку, если что-то зазвенит.
Он постоял у сушилки. Оглядел гусей на рукавах и тележку с рупором под брезентом. Повязки с гусём до сих пор держались на его печати. Задержался у гвоздя с вырезками. Потом расстегнул планшет и достал бумагу.
– Последний приказ, который я вам зачитаю, – предупредил он. – Не пугайтесь. Хороший.
Приказ был по полку и короткий. Сержанту Довнару Фёдору Антоновичу присвоить воинское звание «старшина» и назначить старшиной пулемётной роты.
– Представлял я, – добавил Векшин, складывая лист. – Ещё в октябре. Просил лейтенанта, но у вас нет курсов, а без курсов лейтенанта не дают. Дали, что смогли.
Взвод смотрел на меня. Я смотрел на Шилова, потому что знал, что сейчас будет.
Шилов вышел из строя и развернул тряпочку. В тряпочке лежало ровно то, чего не хватало моим петлицам до старшины.
– С четверга? – спросил я.
– Со среды, – поправил Шилов. – Звание старше. Значит, и носить дольше.
Векшин перевёл взгляд с тряпочки на Шилова и спрашивать ничего не стал. За эти месяцы он усвоил, что вопросы к Шилову обходились дороже ответов.
Потом он отвёл меня к брустверу, подальше от взвода.
– Ремез возвращается, – сообщил он вполголоса. – Завтра. Рота снова его. Учтите.
Девять месяцев назад Ремез, уезжая, предупредил меня про Векшина почти теми же словами. Я не удержался:
– Что учесть, товарищ капитан?
– Что он ничего не читает. – Векшин поправил ремень планшета. – Мне в полку рассказали. Он и на курсах ничего не конспектировал. Ходил и смотрел.
Пришлось закусить губу и замаскировать почти вырвавшийся смех вопросом:
– А вы?
– А я теперь буду читать всё, что вы пишете. В штабе полка. Все ваши акты, все принадлежности подвижные, всех птиц сторожевых. – Он глянул на меня почти весело. – Учтите и это.
Он пожал руку мне, Калужскому, Клюеву, который ради такого случая прибежал с Прыща, и, подумав, Пилипчуку. Гусю лапу жать не стал, но у блиндажа задержался: гусь вышел его проводить. Гусь посмотрел на него снизу вверх и не зашипел. Для нашего гуся это было почти объятие.
Векшин ушёл главным ходом, пригибаясь там, где мелел ход. Этому он тоже научился у нас. Наставление он увёз. Я успел заметить, что закладок в нём стало вдвое больше.
* * *
Газета на этот раз была фронтовая. Шилов принёс её с торжеством, но уже привычным, без дрожи в руках, и развернул на ящике. На третьей странице, в нижнем углу, стояли три строчки и фотография.
Фотография была та же. Семён за ручками. Только за осень клише стёрлось окончательно, и там, где у Семёна было ухо, теперь было пятно.
– Я же говорил, – тихо заметил Зельцер. – К зиме.
Заметка вышла вдвое короче той, что была в армейской газете. Подвигов в ней не было вообще, ни моих, ни чужих. Было вот что: «Лейтенант Ф. Довнар – мастер кочевого огня. Его пулемётчики не знают поражений. Так держать, товарищи!»
– Лейтенант, – прочитал вслух Пыжов и перевёл взгляд на мои петлицы, где Шилов час назад закрепил новые треугольники.
Калужский взял газету, чтобы вырезать, и задержался. Учётная душа требовала последней сверки.
– В приказе вы с сегодняшнего дня старшина, – доложил он. – А в газете лейтенант. Весной было наоборот: в приказе сержант, в газете ефрейтор. Вы тогда говорили, что надо бы на упреждение.
– Помню.
– Вот. Написали. На упреждение.
Я посмотрел на Семёна с пятном вместо уха.
– В газете я расту быстрее, чем в приказах.
– Газета всегда торопится, – пожал плечами Зельцер. – У неё номер утром уходит, а приказу спешить некуда.
Шилов сделал на дощечке зарубку.
– Три.
Вырезка повисла на гвозде третьей. Рядом висели дивизионка, вырезка из армейской газеты и немецкий гусь на цепи, который шёл вне счёта. Если читать подписи подряд, в нашей стенгазете был один ефрейтор, один сержант, один лейтенант и одна несчастная птица.
– Старшины для комплекта не хватает, – заметил Клюев.
– Считай, что здесь моя фотокарточка, – указал я и строго посмотрел на приготовившихся бойцов. – Про рожу старшины шутить запрещено.
Народ попытался понять, шучу я или нет, не смог и на всякий случай закусил губы.
Вечером я отдал расчёт Фомичёву. Старшине роты за ручками лежать некогда, да и не положено. Фомичёв принял пулемёт, посмотрел на свои руки, как после первого боя, и кивнул.
– Виски не трогай, – напомнил я.
– Не трону. Как было.
Ремез приехал на следующий день к обеду, на подводе с сеном, и слез с неё так, будто отлучался на неделю.
Кубиков в петлицах у него больше не было. Была шпала. Планшет, книжечка в нагрудном кармане и лицо, по которому ничего нельзя было прочитать, остались прежними.
– Товарищ капитан, пулемётная рота…
– Вижу, – остановил он. – Старшина?
– Со вчерашнего дня.
– Поздравляю. – Он оглядел мои петлицы, Шилова у меня за спиной и, кажется, понял про треугольники всё без объяснений. – Где был, не спрашивайте. На курсах. Курсы шли два месяца. Остальное – дорога обратно.
– Мы и не хотели спрашивать, товарищ капитан, – не удержался я.
Ситуацию спас котелок с горкой, своевременно присланный Степанычем.
Калужский уже стоял рядом с описью. Опись за осень выросла вдвое: конка, установка, сушилка, десять досок фондовых, лист наблюдений, прицел оптический, одна штука. Калужский держал её двумя руками, как торт.
– Опись, товарищ капитан.
– Потом, – Ремез даже не протянул руки. – Покажите участок.
И пошёл.
Ремез не спрашивал ничего. Он смотрел, куда люди ставили ноги, где пригибались, откуда носили воду и в каком месте человек, проходя, машинально трогал рукой стенку. Книжечку за весь обход он не достал ни разу.
У Избы ударил звонок. Ремез шагнул в карман. Ему никто ничего не объяснял: он услышал звонок, увидел, как вся траншея разом раздалась по стенкам, и сделал то же самое. По доскам прокатился станок, за ним Вожатый.
– Посторонись, граждане, – объявил Вожатый уже пустому ходу и тут заметил в кармане шпалу. – Извиняюсь, товарищ капитан. Следующая – Баня.
– Мне не Баня. Мне на Прыщ.
– На Прыщ путей нет, – с сожалением развёл руками Вожатый. – Только пешком.
Ремез кивнул ему и пошёл пешком.
На Прыще он пробыл дольше всего. Лёг на обратном скате рядом с Клюевым, долго смотрел поверх бугра на немецкую сторону, на остов полуторки у ручья, на лощину. Потом повернулся к Клюеву.
Клюев лежал рядом по всей форме: младший сержант, командир расчёта. И сиял так, что демаскировал Прыщ.
– Клюев. Карман.
Карман у Клюева действительно оттопыривался. В кармане лежал ивановский кисет. Клюев схватился за карман, покраснел, заправил тесёмку и продолжал сиять. Про карман ему никто не говорил девять месяцев. Он соскучился.
Ремез двумя пальцами вытянул тесёмку, развернул кисет вышивкой к себе и прочитал: «Стреляй, куда учили». Посмотрел на меня. Рука у него пошла к нагрудному карману и на полпути остановилась.
В блиндаже строгал Гринюк. Строгал он всегда, и вокруг него всегда лежала стружка, как снег вокруг пня.
– Гринюк. Стружка.
Гринюк не поднял головы. Зимой, уезжая, Ремез сделал ему ровно это замечание, и Гринюк ровно так же не поднял головы. С тех пор прошли весна, лето и осень. Стружка была та же.
У корзины Ремез остановился. Гусь поднял голову. Замечания гусю опять не нашлось. Гусь, по-моему, это запомнил.
С новыми людьми Ремез знакомился коротко.
– Наборщик?
– Наборщик, – подтвердил Зельцер.
– Годится. Вагоновожатый?
– Двадцать лет на кольцевой.
– Видно.
Рахим в это время нёс от кухни коробку с лентой, снизу, как носят ведро, и на ходу повернул голову на плеск в чьём-то котелке. Ремез проводил его взглядом и ничего не спросил.
Калужский полез на наблюдательный пункт. Шёл он без палки. Палка стояла на НП, в углу, и ею показывали по карте. Ремез посмотрел на ноги Калужского, потом на палку и кивнул сам себе.
Обход вышел к сушилке. Калужский почти всё время ходил следом и держал опись. Держал уже как букет, который не взяли.
– А опись, товарищ капитан?
– Я всё обошёл, – ответил Ремез и повернулся ко мне. – Где люди спят?
Я показал. Он зашёл в каждый блиндаж, пощупал нары, заглянул в печки, где они были, и постоял там, где их не было. В последнем блиндаже, у Недбайло, было холодно, как в погребе.
– Зимовать как будете, старшина?
– Печек не хватает, товарищ капитан. И мест.
– Займитесь.
– А Пилипчук?
– Пилипчук у меня по складу и по бумаге. А по земле будете вы. – Он подумал. – Приказа не будет. Будут люди. Ходить к вам.
И ушёл к себе, в бывший блиндаж Векшина.
Вечером в нашем блиндаже было тесно, и говорили шёпотом, как в школе после первого урока нового учителя.
– А что у него в кармане? – спросил Вожатый. – Весь день все на этот карман косились.
Клюев оглянулся на меня, на Шилова и понизил голос.
– Книжечка. Туда записывают.
– Кого?
– Кого надо.
– А за что?
Клюев задумался. Без Ремеза он успел стать младшим сержантом и командиром расчёта, отрыть образцовую оборону не в том месте и выкурить немецкую точку рикошетом от брусчатки. А объяснить книжечку не мог.
– Если посмотрел, записал и не запретил, – нашёлся он наконец, – это высшая степень.
– А если посмотрел и не записал?
– Тогда он думает, – мрачно вставил Шилов. – А что думает, не скажет.
– Сегодня он не записал ни разу, – сообщил Калужский, который такие вещи считал.
В блиндаже стало тихо. Раньше Ремез записывал по три раза на дню. Сегодня он весь день смотрел и думал. Про всех.
С утра участок было не узнать. Вожатый объявлял остановки вполголоса, и траншея расступалась не сразу. Зельцер переписал графу «Что кричат» начисто и убрал подальше. Фомичёв никого не стриг. Шилов ничего не нашёл, а если и нашёл, то не принёс. Пыжов до обеда не задал ни одного вопроса, и это пугало больше всего.
Не прятался только Рахим. Он и накануне работал так, будто на него никто не смотрит, и теперь работал так же.
* * *
Ночью ударил первый мороз. Люди пошли ко мне с утра. Ремез, как всегда, не ошибся.
Мест не хватало. В холод весь участок полез в блиндажи с печками, а блиндажей с печками было меньше, чем желающих.
Первым пришёл Недбайло. Встал в дверях и сообщил стенке:
– Пополнение мне прислали. Одного. Класть некуда.
– К себе возьми.
– Храпит.
– Откуда знаешь? Он у тебя ещё не ночевал.
– По лицу видно.
Вторым был Степаныч, с половником, как с жезлом.
– Федя. У меня дрова уходят. Ночью. На ваши печки. Я кухню чем топить буду? Приказами?
Третьим пришёл Зельцер. Долго мялся, протирал очки, потом решился.
– Товарищ сержант… старшина. Он объявляет во сне.
– Кто?
– Вожатый. Остановки. Всю ночь, по порядку.
– И что?
– Ничего. – Зельцер надел очки. – Я уже знаю, когда моя.
К обеду до меня дошло, что командую я не ротой, а коммуналкой на девяносто жильцов, с общей кухней, общей сушилкой и собственным трамваем. В коммуналке я никогда не жил.
Пилипчук, узнав, чем я занялся, пришёл с тетрадью.
– Заведём книгу, – предложил он. – Домовую. Кто где живёт, чья печка, кто топит. С подписями.
– Не надо книги.
– Почему?
– Книга – это канцелярия. А у нас коммуналка.
– А разница?
– В канцелярии все всё пишут. В коммуналке все всё и так знают.
Пилипчук подумал и слегка обиделся, но виду не подал.
– Бумага, Федя, всё-таки старше.
– Старше. Но не теплее.
Он убрал тетрадь, постоял и уже от двери обернулся.
– Двое нас теперь в роте. Один старшина по бумаге, другой по земле. – Он подумал и добавил, как старшина со стажем старшине без стажа: – И запомни. Старшина – это когда тебя ночью будят не из-за немцев.
Два дня я ходил по блиндажам и разговаривал. С каждым отдельно.
Пополненца Недбайло я отвёл на Прыщ сам. Парень был рязанский, тихий, со скаткой под мышкой, и по лицу действительно было видно, что храпит.
Клюев встретил нас на обратном скате и понял всё сразу.
– Храпит?
– Храпит.
– А мне он зачем?
– У тебя ветер.
Клюев прислушался. Ветер гудел над бугром в одну ноту и гнал по брустверу сухую траву.
– Ну, – решил Клюев. – Кто кого.
Утром с Прыща прибежал Пыжов с донесением.
– Товарищ старшина, младший сержант велел передать: ветер громче.
– А ты как спал?
– Нормально – мы привычные. Ухом к ветру лёг.
Потом пришёл Шилов, и лицо у него было оскорблённое.
– По мне ночью ходят.
– Кто?
– Калужский. С листом. На НП и обратно. Три раза за ночь, и все три раза мне на ногу.
Калужский спал у дальней стенки, а НП был в другом конце хода, и ночью он пробирался к выходу через все нары. Я перевёл его к самому выходу. Калужский перенёс лист, карандаш и дощечки, лёг и долго ворочался.
– Сквозит, – пожаловался он.
Вожатого я положил на крайние нары, в другой угол, подальше от Зельцера. Первую ночь Зельцер проспал до подъёма и утром смотрел на меня с благодарностью.
На вторую ночь он разбудил меня около двух.
– Товарищ старшина, – прошептал он. – Верните как было.
– Что вернуть?
– Вожатого. Он теперь бормочет в том углу, а я ничего не разбираю. Лежу и не знаю, где мы едем.
– А тебе обязательно знать?
– Я двадцать лет в типографии. У нас каждая строка знает, где стоит. – Он поправил очки. – А тут тишина, и непонятно, какая следующая.
Вожатого мы перенесли обратно вдвоём, вместе с шинелью. Через десять минут с его нар донеслось вполголоса: «Колодец… Следующая – Кухонная». Зельцер повернулся на бок и уснул.
Со Степанычем мы договорились у котла. Правило было простое: кто берёт у кухни полено, приносит два. Откуда – это уже не моя забота и не его.
Первым правило проверил Пыжов. Утром он стоял у кухни с двумя поленьями, мокрый до колен.
– Откуда? – спросил Степаныч.
– Из лощины. Там ольха.
Степаныч взвесил поленья, одно сунул под котёл, второе отложил на завтра, а Пыжову выдал своё, сухое.
– Это за честность. А в лощину днём не лазь. Там стреляют.
Оставался дым. Днём дым из трубы был для немецкого миномётчика готовой точкой наводки, а печек на участке становилось всё больше. Топить можно было только в темноте. С половины девятого, после их вечерних двух мин, до шести утра, до их кухни.
Я объяснил это Вожатому один раз. Он кивнул, вышел в главный ход и объявил:
– Внимание, граждане! Печное отопление – с двадцати тридцати до шести ноль-ноль! Дым днём – остановка «Миномётная», конечная для всех! Не задерживайте трубы!
К вечеру правило знал весь участок, дословно. Недбайло зашёл после ужина и признался, что три дня топил днём и никто ему ничего не объяснил, а тут объявили – и сразу понятно.
К концу второго дня я охрип так, что последние распоряжения за меня объявлял Вожатый.
На третий день морозов Шилов принёс печку.
Немецкую, чугунную, на гнутых ножках, с дверцей и трубой в три колена. Как и всегда, по Шилову было видно, что взял честно, насколько это слово к нему вообще подходило.
– Давно она у тебя?
– С воскресенья.
– А принёс сегодня?
– Так морозов не было.
Я осмотрел печку и распорядился как старшина.
– К Недбайло. У него холоднее всех.
– Не выйдет, товарищ старшина, – вежливо возразил Шилов и полез за пазуху.
Он ещё не развернул лист, а я уже знал, что там написано. Такие бумаги я писал сам полтора года.
«АКТ. Печь чугунная, трофейная, с дверцей, одна. Найдена рядовым Шиловым. Передана расчёту сержанта Довнара во временное пользование в порядке взаимодействия. Срок возврата – Берлин».
Внизу стояли подписи. «Сдал – Шилов». «Принял – расчёт», и под этим закорючка Рахима, похожая на виноградную лозу. «Свидетель – Пыжов».
– Число посмотрите, – подсказал Шилов.
– Понедельник, – кивнул я, не глядя. – За день до приказа. Треугольники ты со среды носил, значит, знал.
– Знал, – согласился Шилов. – Потому в понедельник и подписал.
Пыжов снял с гвоздя дощечку и повернул ко мне.
– «Срок возврата – Берлин», – зачитал он. – Август, после дождей. Это вы, товарищ старшина. Я записал.
– Это мои слова.
– Ваши, – кивнул Шилов. – А бумага моя.
– Бумага твоя, – согласился я. – Только расчёта сержанта Довнара со вторника нет. Расчёт у Фомичёва, а сержант Довнар вышел весь. Имущество такого расчёта сдаётся старшине роты.
– А старшина кто? – спросил Пыжов и сам же покраснел.
Шилов закрыл глаза.
Я взял у него акт и дописал карандашом, под рахимовой лозой: «Принял старшина роты Довнар. Передал расчёту Недбайло во временное пользование в порядке взаимодействия. Срок возврата – Берлин». И расписался.
– Нечестно, – вздохнул Шилов.
– Да что ты знаешь о бумагах, салага? – ухмыльнулся я.
Печка уехала к Недбайло. Вечером Недбайло зашёл к нам, поставил на стол банку, «от расчёта расчёту».
А наутро и у нас у двери появилась печка. Печка была похуже, из бочки из-под солидола, но с трубой. Откуда, я не спрашивал. Акта на неё не было.
* * *
На другой день к нам подселили жильца из тыла.
Военветфельдшер Чистяков пришёл после обеда. При нём была полевая сумка, свёрток жестяных бирок и толстая тетрадь в клеёнке. Два кубика в петлицах, лет тридцати, выбрит до блеска, шинель без единой лишней складки.
– Мне сказали, у вас зверинец, – начал он без предисловий.
– Кто сказал?
– Все. – Он раскрыл тетрадь. – Миномётчики сказали, что зверинец у вас, а у них только кот. Сапёры сказали, что у вас, а у них только козёл. Связисты сказали, что у вас, а у них ёж, но ёж зимой спит и не считается.
























