Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
Жанр:
Героическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
* * *
Двадцать шестого ноября утром Гомель был наш.
Мы вошли в него с юга, по раскисшей дороге, мимо сгоревших складов, мимо вокзала, от которого остались стены. Город горел по краям. Немцы, уходя, жгли то, что не успели взорвать. Пахло мокрой гарью и почему-то яблоками.
Зельцер подошёл к Ремезу на привале. Встал, как положено, руки по швам. Голос у него был ровный, обычный, каким он переводил немецкие газеты.
– Товарищ капитан. Разрешите отлучиться. На два часа.
Ремез посмотрел на него. Не спросил куда. Не спросил зачем. Посмотрел на часы.
– Два часа.
Зельцер ушёл в город один. Шёл быстро, не оглядываясь, по улице, которую явно знал, сворачивал не думая.
Я знал, что он там найдёт. Вернее, чего не найдёт. Это была строчка в Википедии, сухая, с цифрой и датой: ноябрь сорок первого. Я эту строчку помнил. Зельцер её не читал. Зельцер шёл её узнавать.
Он вернулся через два часа. Минута в минуту.
Сел на ящик у кухни. Степаныч, не говоря ни слова, налил ему кружку чая и поставил рядом. Зельцер кружку не взял. Сидел, смотрел на свои руки. Руки у него были в чём-то сером, в золе или в штукатурке.
Шилов подошёл, открыл рот.
– Про Гомель не надо.
Шилов закрыл рот.
Больше Зельцер про Гомель не сказал ни слова. Ни в тот день, ни потом. Через час чай остыл, и Степаныч молча вылил его и налил новый. Зельцер выпил.
В тот вечер Калужский не вёл лист наблюдений. Единственный вечер за всю войну.
* * *
– Становись!
Снег шёл с утра, мелкий, сухой, первый настоящий, и на плечах у строя лежали белые погоны поверх суриковых лычек. Полковник из дивизии шёл вдоль строя с адъютантом, адъютант нёс коробочки.
– Младший сержант Шилов.
– Я.
– Орден Славы третьей степени.
Звезда была серебряная, пятиконечная, с Кремлём посередине, на колодке с лентой: оранжевое и чёрное, полосами. Полковник прикрепил её Шилову на левую сторону, пожал руку, пошёл дальше.
Шилов стоял и не дышал.
– Младший сержант Клюев.
– Я.
Клюев получил свою спокойно, кивнул, встал обратно. Клюеву было за что, и Клюев это знал.
После построения Шилов пришёл в блиндаж, снял орден с гимнастёрки, бережно, двумя пальцами, как снимают паутину, и подошёл к Калужскому.
– Прими.
– Что принять?
– Его. – Шилов протянул орден на ладони. – На учёт. В опись. На хранение.
Калужский посмотрел на орден. На Шилова.
– Вась. Награды в опись не вносятся.
– А куда?
– На грудь.
Шилов посмотрел на свою грудь, на Калужского, снова на орден. У него было лицо человека, которому вручили ключи от квартиры и забыли сказать адрес.
– Он же ценный.
– Ценный.
– Ценное – в опись. Всегда так было. Часы Коробова – в опись. Лошадка – в опись. Кисет Гончара – в опись. А это куда?
– Это за тобой числится. – Калужский говорил медленно, как объясняют ребёнку очень важное. – Лично. В приказе. В наградном листе. В наградной книжке. Фамилия, имя, отчество. Он твой. Его никто не нашёл. Тебе его выдали.
Шилов молчал долго. Я понимал, о чём.
Тридцать месяцев войны всё, что у Шилова было, у Шилова лежало. Ложка с чужими буквами «Г. К.» лежала. Треугольники к званиям, которые он носил заранее, лежали. Печка по акту, немецкие одеяла, бутылки с горючкой под Понырями – лежали. Он их находил. Всё, что у него было, он нашёл сам, у мира, который ему ничего не давал. А тут ему дали. Просто так. С фамилией.
В той жизни у меня был сослуживец, который до тридцати лет получал всё в конвертах, по-серому, а потом в первый раз получил белую зарплату с расчётным листком. Неделю ходил с этим листком в кармане и не знал, куда его деть. Выбросить жалко, а хранить – непонятно зачем.
– За мной, – Шилов произнёс это вслух, на пробу. – Числится.
– Числится.
– За мной ничего никогда не числилось.
Калужский не ответил. Взял у него с ладони орден, сам прикрепил обратно на гимнастёрку, на то же место, поправил колодку, чтобы ровно.
– Теперь числится.
Гринюк сидел в углу, точил стамеску. Посмотрел на ленточку, оранжевую с чёрным, дольше, чем на сам орден. Ничего не сказал. Снова стал точить.
* * *
Ночью Шилов не спал. Я слышал, как он ворочается на нарах.
Потом ворочаться перестал. Я приоткрыл глаза. Шилов лежал на спине, шинель натянута до подбородка, а под шинелью, на груди, лежала его ладонь. Прямо на звезде. Как будто проверял, не убежала ли.
Не убежала.
Рахим заводил часы Коробова. Семь оборотов. Циферблатом к стене.
Шилов уснул так, с рукой на груди. Последнее, что он пробормотал, было не «лежало».
– Выдали.
Глава 25
Гринюк гнул лозу через колено.
Лоза была молодая, зелёная, гнулась с тихим скрипом и не ломалась. Гринюк сводил её в кольцо, потом в овал, длиной в полтора сапога, перехватывал крест-накрест, оплетал. Пальцы ходили быстро, не глядя. Готовые лежали рядом стопкой, штук сорок, похожие на корзинки, которые кто-то сплющил ногой.
– Это чего? – Пыжова больше не было, и спрашивать теперь приходилось самому Шилову.
– Мокроступы.
– Чего-чего?
– Мокроступы. – Гринюк привязал к овалу два ремешка. – Зимой снегоступы. Летом мокроступы. Под сапог. Чтоб не провалиться.
В той жизни такие продавали в туристических магазинах, пластиковые, с титановыми креплениями, по цене хорошего телефона. Гринюк делал их из того, что росло вокруг, по штуке за десять минут. За два дня он сплёл на всю роту. На всю роту и ещё одни, маленькие, размером с ладонь, с ремешками из бинта.
– А эти кому? – Клюев взял маленькие двумя пальцами.
Гринюк посмотрел в сторону корзины. Из корзины торчала белая шея.
Пахома обували вчетвером. Шилов держал, Клюев подставлял мокроступ, Рахим привязывал, Вожатый советовал. Пахом терпел ровно до того момента, когда Рахим затянул второй ремешок. Потом встал. Посмотрел на свои ноги. Поднял одну, с мокроступом, подержал на весу, как поднимают что-то неприличное. Опустил. Снял мокроступ клювом. Потом второй. Отнёс оба к ногам Гринюка, положил и ушёл к краю болота.
И пошёл по болоту. Сам. Босой, если про гуся можно сказать «босой». По кочкам, по мху, по чёрной воде между кочками, не проваливаясь, не торопясь, с таким презрением ко всему, что было сделано руками, что даже Гринюку стало неловко.
– Ну и чего теперь? – Гринюк смотрел ему вслед.
– Не будет, – Шилов вздохнул. – Он же гусь.
Гринюк поднял мокроступы, повертел, положил их себе в сидор. На всякий случай.
* * *
– Не сходится.
Калужский лежал на краю леса, на сухой гриве, с прицелом и листом. Перед нами, до самого горизонта, лежало болото. Зелёное, ровное, обманчивое, с кривыми берёзками и редкими островками ольхи. Где-то за ним, километрах в десяти, была немецкая оборона.
– Что опять?
– Немцы. – Палец пошёл по листу. – Справа, на дороге, на Паричи, у них всё. Траншеи в три линии, доты, мины, артиллерия. Разведка говорит, танки за ними. А тут, напротив болота, – ничего. Посты. Одна линия. Пулемёт на сто метров фронта.
– А почему?
– Потому что тут болото. Кто ж через болото пойдёт.
Я знал, кто. Это был тот кусок Википедии, который я в той жизни читал дважды, потому что не поверил с первого раза. Рокоссовский на совещании в Ставке. Ему говорят: один удар, как все. Он говорит: два, и второй – через болота. Его дважды выставляют за дверь подумать. Он возвращается и говорит то же самое. Так, по крайней мере, он потом напишет в мемуарах. И пошёл.
Сказать это Калужскому я не мог. Но Шилов, лежавший рядом, справился без меня.
– Где болото – там не ждут. – Он жевал травинку и смотрел на зелёную гладь, как смотрел на всякое место, где что-то плохо лежит. – Значит, туда и надо. Должно быть.
Калужский посмотрел на него. Записал в лист, сбоку: «Шилов: должно быть».
* * *
– Узкоколейка.
Вожатый ступил на гать первым. Гать была из жердей и хвороста, уложенных поперёк, прямо на болото, в два слоя. Её стелили три ночи подряд всем полком, тихо, без огня, и она уходила в утренний туман узкой бурой полосой. Под ногами она пружинила, чавкала и ходила волной.
– Скорость не превышать. – Вожатый пошёл, мелко, ровно, как ходят по шпалам. – Интервал держать. Посторонись, граждане.
Двадцать четвёртое июня. Справа, у дороги на Паричи, уже второй час грохотало: там шли в лоб, туда, где ждали. А мы шли туда, где не ждали.
«Максимы» ехали на волокушах. Гринюк сделал их как маленькие лодки, плоскодонки из досок, с загнутым носом, и пулемёт на станке стоял в такой лодке, как пассажир. Тащили на лямках, по двое. Где гать кончалась, волокуша шла прямо по мху и по воде, скользила, плыла, снова скользила. Мы шли рядом в мокроступах, проваливались по колено, по пояс, вылезали, шли дальше.
Пахом шёл сам. Не по гати. Рядом, по кочкам. Иногда останавливался и ждал, пока мы его догоним, с таким видом, будто это он ведёт роту, а не Ремез.
Белобрысый ушёл под мох без звука.
Только что шёл впереди меня, второй номер Клюева, с коробкой лент на плече, курский, с цыпками на руках, – и нет его. Мох сомкнулся, качнулся и лёг ровно, зелёный, как ковёр в приличном доме. На месте белобрысого торчала из мха одна рука с коробкой. Коробку он не бросил.
Окно. Здешние так называют место, где под мхом не земля, а вода, и дна у неё нет.
Я рванулся к нему и тут же провалился сам, по пояс, и мокроступы потянули вниз, как гири. Клюев бросился с другой стороны и ушёл по грудь. Шилов лёг плашмя на гать и тянул руку, не доставал.
– Отойди.
Вятка встал на краю гати, широко расставив ноги, упёрся. И протянул над окном палку. Ту самую, с которой ходил с сорок второго года, на которую опирался, с которой учил пополнение и держал когда-то с Калужским «палочный совет». Палка была длинная, крепкая, сучковатая, и сучок пришёлся точно под руку, которая торчала из мха.
Рука бросила коробку и схватилась за палку.
Вятка потянул. Сопел, багровел, упирался здоровой ногой в жердь, но тянул ровно, без рывков, как вытаскивают ведро из колодца, чтобы не расплескать. Из мха показалась голова, белая, облепленная тиной, с открытым ртом. Потом плечи. Потом белобрысого перехватили Клюев и Шилов и выволокли на гать.
Белобрысый лежал, кашлял чёрной водой и смотрел в небо.
– Ну, – Вятка опёрся на палку и отдышался. – Вот это как не надо.
Коробку с лентами выудили потом жердью. Белобрысый первым делом проверил, не намокли ли ленты. Намокли. Он чуть не заплакал.
– Высушим, – Клюев хлопнул его по плечу. – Ты сам вон высох.
Гринюк молча достал из сидора маленькие гусиные мокроступы, которые взял на всякий случай, и привязал их белобрысому поверх больших, к носкам. Для плавучести. Пахом смотрел на это с соседней кочки. С осуждением.
К полудню мы вышли к немецким постам.
Пост стоял на сухом острове посреди болота, на бугре с тремя соснами. Окоп, накат, пулемёт. Стволом на восток, туда, где кончалась старая гать и куда, по немецкой логике, только и мог кто-то выйти. А мы вышли с юга, из камыша, где никакой гати не было, и до острова оставалось метров двести мха и воды.
Ремез посмотрел на остров. Посмотрел на мох между нами и островом. Посмотрел на меня.
На болоте пулемёт не поставишь. Станок уходит в мох по самый щиток, сошки тонут, лечь некуда: ляжешь – и через минуту лежишь в воде. В той жизни нас учили выбирать огневую позицию: сухо, твёрдо, обзор, укрытие. Здесь не было ни сухо, ни твёрдо.
Зато была лодка.
– Клюев. Не снимай.
Клюев понял. Лёг за пулемёт прямо в волокуше, не снимая её с лямок. Волокуша осела в мох, качнулась и встала, плоская, широкая, как плот. Гринюк делал её под пулемёт, не под стрельбу. Но держала она одинаково.
– Тяните тихо. Вон к той кочке.
Волокушу потащили по мху ползком, Соломин и белобрысый, по-собачьи, за лямки. Метров сто. Кочка была высокая, с кривой берёзкой, и из-за неё остров был виден сбоку, весь: окоп, накат, спина пулемётчика, котелок на бруствере. Немец пил что-то из котелка и смотрел на восток.
Фомичёв со своей волокушей ушёл влево, к другой кочке.
– Чик-чик, – Фомичёв шепнул это сам себе, укладываясь, как напоминание.
Ремез поднял руку. Опустил.
Два пулемёта ударили по острову с двух сторон, сбоку и сзади. Котелок слетел с бруствера. Немецкий пулемёт дёрнулся, начал поворачиваться, но поворачиваться ему было трудно: окоп был вырыт на восток, и стенка мешала. Пехота пошла по мху, проваливаясь, падая, вставая, в мокроступах, с винтовками над головой.
Через пять минут на острове подняли руки.
Немецкий пулемётчик, пожилой, с усами щёточкой, стоял у своего окопа и смотрел, как из болота выходят люди в корзинках на ногах, мокрые, грязные по грудь, с пулемётами в лодках. Смотрел долго. Мне кажется, он решил, что это не мы. Что это болото.
Калужский подошёл к немецкому указателю у тропинки, на столбике, фанерному, со стрелкой. Прочёл вслух, медленно, по-немецки, как читают вывески в чужом городе:
– Bobruisk. Пятьдесят два.
Я посмотрел на стрелку. Пятьдесят два километра. И от Бобруйска ещё двадцать. Я посчитал в уме раньше, чем успел себе запретить.
* * *
Абонент пропала на третий день наступления.
Мы шли уже по сухому, по лесным дорогам, на северо-запад, а впереди, говорили, немцы бросали всё: машины, пушки, обозы. На одной лесной дороге стояла немецкая колонна, брошенная целиком. Подводы, кухня, штабной автобус, лошади, выпряженные и привязанные к деревьям. Лошади ржали. Абонент посмотрела на колонну, посмотрела на меня и убежала туда, в обоз, не дожидаясь разрешения.
Я её не звал. Знал, куда она ходит. Немецкий обоз, немецкие подводы, немецкие запахи. Хексе. Ведьма. Она пропала у них прошлой весной с донесением, и, может, теперь искала своих. Может, кого-то из своих.
К вечеру она вернулась. Не одна.
Рядом с ней шёл пёс. Немецкая овчарка, кобель, крупный, чёрный с рыжим, с обрывком ремня на шее и с выражением на морде, как у новичка в чужой роте: всем кивает и никому не верит. Абонент подвела его к кухне. Посмотрела на Степаныча. Степаныч посмотрел на пса. Пёс посмотрел на котёл.
– Это ещё кто?
Абонент села рядом с кобелём. Плечом к плечу. Это был ответ.
Степаныч вздохнул и отрезал два куска хлеба. Абонент свой взяла сразу. Кобель свой не взял. Подождал, пока Абонент съест свой, посмотрел на неё, получил, видимо, разрешение и только тогда взял.
– Воспитанный, – Степаныч кивнул. – Не то что наши.
Калужский открыл опись. Карандаш завис.
– Принадлежность подвижная. Одна. – Он подумал. – Трофейная. В сопровождении.
– В чьём сопровождении?
– Абонента.
Чистяков, узнав, пришёл на следующее утро с папкой. Смотрел на кобеля долго. Кобель лежал рядом с Абонентом и при виде папки зарычал тихо, без злобы, скорее для порядка.
– Категорию уточню, – Чистяков закрыл папку. – Потом.
Уточнял он, по-моему, до конца войны.
* * *
Двадцать седьмого вечером ветер принёс дым с востока.
Дымом пахло весь день. Бобруйск горел, и сам город, и всё вокруг. Позади нас, к востоку, в кольце, сидели немцы, говорили, несколько дивизий, и весь день над ними висели наши самолёты: шли волнами, по сорок, по пятьдесят, и сыпали, и уходили, и возвращались. Земля дрожала с утра до вечера.
Наш батальон стоял на северо-западной дороге из Бобруйска, у леса, на опушке. Это была дорога, по которой немцы могли выйти из кольца. Больше дорог у них почти не осталось.
– Сюда пойдут, – Ремез стоял у карты. – Ночью.
– Пойдут.
Ремез посмотрел на меня. Он всегда смотрел так, когда я соглашался раньше, чем он закончил. Ничего не записал.
Бобруйск. От Бобруйска до Заболотья было двадцать километров. Я это знал не из Википедии. Это было у Довнара в документах, в карточке, в каждой анкете, которую он заполнял до войны: Заболотье, Бобруйского района. Я заполнял их тоже, его почерком, его фамилией. Двадцать километров. Полдня пешком. Час на машине. Там, в двадцати километрах, его мать прожила три года под немцем. Жива или нет, я не знал.
Я никому этого не сказал. Ни Шилову, ни Вятке, ни Калужскому. Держал при себе с самого Полесья, с первого дня, как увидел на немецком указателе слово «Bobruisk». Как держат в кармане монету, которую нельзя потратить.
Сейчас было не до этого.
Пулемёты мы поставили так, как я ставил всю войну. Не в линию. Уступом, с перекрытием, чтобы каждый видел соседа и бил ему под ноги. Клюев на опушке. Фомичёв справа, у сгоревшей риги. Сычёв, с рукой на перевязи, но со своим расчётом, у ручья. Запасные стволы, вода, ленты, ленты, ленты. Я велел набить всё, что было. Шилов где-то нашёл ещё десять коробок.
Вятка ходил от расчёта к расчёту с палкой и проверял, как набито.
Шилов притащил последние коробки уже в темноте, сел рядом со мной на бруствер, отдышался.
– Федь.
– Чего?
– Ты ж бобруйский. – Он кивнул на восток, на зарево. – В газете писали. «Белорус, уроженец Бобруйского района». Я помню.
– Ну.
– Далеко отсюда твоё?
Зарево над Бобруйском было рыжее, ровное, на полнеба. На его фоне чернели верхушки сосен, и где-то там, за ними, за городом, за двадцатью километрами, стояла деревня, в которой я никогда не был.
– Война покажет.
Шилов посмотрел на меня. Он знал меня три года. Он видел, как я вру немцам, как вру начальству, как вру Чистякову про категорию собаки. И, видно, понял, что сейчас я не вру. Сейчас я молчу.
– Ладно, – Шилов поднялся. – Покажет так покажет.
И ушёл к Клюеву, не оборачиваясь. Расспрашивать больше не стал. Ни в тот вечер, ни потом.
* * *
Они пошли в полночь.
Не цепью. Не перебежками. Колонной. По дороге и по обе стороны от дороги, широкой серой массой, с криком, который начался где-то далеко и катился к нам, как волна. Впереди шли пешие. За ними тянулись машины с выключенными фарами и подводы, и на подводах лежали раненые.
Ракета. Ещё ракета. Поле стало белым.
Клюев ударил первым.
Я не буду рассказывать эту ночь подробно. Я её не люблю.
Мастер «по двое» нас читал, и мы его читали. Под Понырями «Фердинанд» был железный, и мы искали в нём слабое место. Это было ремесло. Это можно было потом рассказывать у печки, с паузами, с «а он», с «а я». А здесь читать было нечего. Здесь не было слабого места, потому что здесь всё было слабым. Они просто шли. Плотно, вперёд, на пулемёты, потому что сзади было кольцо, а впереди хоть какая-то дорога.
Мы стреляли.
К двум часам у Клюева покраснел ствол. Сменили. К трём покраснел второй. Рахим лил воду в кожух из ведра, из котелка, из фляги, руками, пригоршнями, и кожух шипел, и пар поднимался над опушкой белым столбом, и немцы, наверное, видели этот пар и шли на него. Вятка сидел рядом с Клюевым и набивал ленты. Молча. Всю ночь. Даже «ну» не говорил.
Пахом всю ночь просидел в корзине и не издал ни звука. Ни разу за всю войну он так не молчал.
Под утро, часа в четыре, они пошли в последний раз. Меньше. Медленнее. Уже без крика.
Потом перестали.
* * *
На рассвете с поля стали подниматься белые тряпки. Одна, другая, десять. Потом люди. Они вставали из ржи, из канав, из-за брошенных машин и шли к опушке, медленно, держа руки над головой, и было их так много, что Калужский бросил считать на третьей сотне.
Один, совсем молодой, без каски, с перевязанной головой, подошёл к нашему пулемёту и остановился. Посмотрел на Рахима. Выговорил одно слово. Зельцер мог бы и не переводить.
– Вассер.
Рахим посмотрел на него. На ведро. В ведре оставалось на донышке, то, что не успели вылить в кожух. Рахим наклонил ведро, налил в котелок и отдал.
Немец пил долго, двумя руками.
Я сидел на бруствере, курил и не мог докурить. Руки не дрожали. Просто не хотелось. Левая, которая не раскрывается, лежала на колене, и я на неё смотрел.
Шилов сел рядом. Посидел. Не стал ничего говорить. Только через какое-то время поставил рядом со мной котелок с чаем, которого никто не варил, – где-то нашёл, как всегда. Подвинул ко мне.
– Лежал?
– Стоял, – Шилов не улыбнулся. – Прямо.
Я выпил.
К полудню двадцать девятого Бобруйск взяли. Ветер стих, и дым над городом стоял ровным столбом, до неба.
Ремез подошёл ко мне вечером, когда рота спала. Сел рядом на бревно. Достал книжечку, раскрыл, посмотрел в неё и не стал ничего писать. Закрыл.
– Довнар. Вы откуда родом?
Я помолчал. Столько, сколько нужно было, чтобы голос стал обычным.
– Бобруйский район, товарищ капитан.
Ремез кивнул. Посмотрел на запад, на дорогу, на столб дыма над городом. Встал. Ушёл.
Книжечку он, по-моему, так и не открыл.
Я остался сидеть. Двадцать километров. Монета в кармане потяжелела.
Глава 26
– Товарищ капитан. Разрешите обратиться.
Ремез сидел на снарядном ящике у штабной палатки и брился, глядя в осколок зеркала, прислонённый к котелку. Не обернулся. Добрил щёку. Вытер бритву о полотенце.
– Обращайтесь.
– Прошу отпустить. На сутки.
– Куда?
– Заболотье. Бобруйский район. Двадцать километров.
Ремез посмотрел на меня в зеркало. Долго. Потом сложил бритву, вытер лицо, повесил полотенце на шею. Полез в нагрудный карман за книжечкой. Раскрыл, что-то написал, коротко, в одну строчку, и убрал обратно. Что – я не видел.
– Повозку возьмите. И людей, сколько надо. Дивизия стоит до послезавтра. – Он поднялся и только тогда повернулся ко мне. – Сутки, Довнар.
– Есть сутки.
Больше он ничего не спросил.
* * *
Машка шла неторопливо, и Вожатый её не торопил. Дорога была песчаная, белорусская, между соснами, и по обе стороны от неё стояло то, что стояло по всей Белоруссии: печи. Деревня, печи, лес, деревня, печи. Иногда целая хата, одна на всю улицу, и у хаты баба с ребёнком, смотрит на дорогу, на нас, не машет.
В телеге ехали Шилов, Калужский, Рахим и Гринюк. Пахом в корзине. Я никого не звал. Они просто сели в телегу, когда Вожатый её запрягал, и никто не стал объяснять, зачем.
Я не знал дороги. Довнар знал. Довнар ходил по ней в Бобруйск на базар, на призывной пункт, в двадцать лет на станцию. Я ехал по ней впервые. На развилке у сожжённой мельницы Вожатый натянул вожжи и обернулся ко мне.
– Куда?
Я смотрел на две дороги. Обе песчаные. Обе в сосны.
– Налево. – Калужский успел раньше меня. Он смотрел в планшет, где у него лежала трофейная немецкая карта. – Заболотье налево. Тут написано.
Вожатый повернул налево. Я промолчал. Калужский тоже промолчал, но, по-моему, заметил.
* * *
Первым нас увидел мальчишка.
Он сидел на заборе у крайней хаты, целой, с заколоченным окном, и болтал ногами. Увидел телегу. Увидел меня. Рот у него открылся, ноги перестали болтаться. Он спрыгнул с забора и побежал по улице, босой, по песку, и кричал на бегу так, что, наверное, слышали в Бобруйске:
– Ганна! Цётка Ганна! Федька ваш! Довнар! З газеты!
С газеты.
Из хат стали выходить. Из целых и из тех, что стояли полусгоревшие, с одной стеной, из землянок, вырытых в огородах. Бабы, старики, дети. Мужиков почти не было. Они шли к телеге, сначала по одному, потом толпой, и останавливались в трёх шагах. И смотрели.
Смотрели на меня.
Я слез с телеги. На гимнастёрке у меня висело всё, что за три года повесили: «За отвагу», «За боевые заслуги», две красные нашивки за ранения. Я никогда об этом не думал. В роте медали ни на кого не производили впечатления. В роте у всех что-нибудь висело.
Здесь на это смотрели так, как смотрят на иконостас.
Старик в солдатской шинели ещё той, германской войны, на голое тело, подошёл ближе всех. Протянул руку и тронул медаль. Одним пальцем. Осторожно, как трогают то, что может исчезнуть.
– Наш. – Это было не мне, а всем. – Заболотский.
В той жизни такое называлось фан-встречей. Звезда приезжает в маленький город, и весь город выходит на площадь. Я видел это по телевизору сто раз и никогда не думал, каково звезде. Теперь знал: неловко. Хочется спрятать руки. Хочется сказать: «Это не я». А сказать нельзя.
– Похудал, – старик отступил на шаг и посмотрел на меня сверху вниз, сличая с чем-то, что у него было в голове. – На фронте-то. Похудал.
– Это он ещё с прошлого раза сбросил. – Шилов из-за моей спины, совершенно серьёзно.
Калужский закашлялся. Гринюк отвернулся и стал смотреть на Машку. Рахим не понял, но на всякий случай тоже отвернулся. Вожатый держал лицо так, как держат его кондукторы, когда пассажир объясняет, что проездной дома забыл.
На фото в газете был Семён Баранчук. Широкое лицо, шапка набекрень, улыбка человека, который нёс на себе Калужского. Все в роте знали, кто на фото. Никто в Заболотье не знал.
Толпа раздвинулась.
* * *
Она шла по улице быстро, почти бежала, в платке, сбившемся на плечо, в фартуке поверх юбки, и вытирала руки о фартук на ходу. Маленькая. Седая. Лет пятидесяти, а может, и сорока пяти: три года под немцем добавляют. На полпути она остановилась. Посмотрела на меня. И пошла уже медленно, шаг за шагом, как идут к краю колодца.
Я не знал, как её называть.
Довнар знал. Довнар двадцать два года звал её как-то. Мамой, мамкой, матулей, я не знал. Я стоял и ждал, что сделает она.
Она подошла. Подняла руки и взяла моё лицо в ладони. Ладони были шершавые, тёплые, пахли землёй и луком. Посмотрела мне в глаза. Близко. Долго.
– Федзечка, – выговорила она. – Сынок.
И заплакала. Без звука, без всхлипа, просто слёзы потекли по щекам, а лицо осталось улыбаться.
Я обнял её. Левая рука не раскрылась, и я обнял её правой, а левой, сжатой, прижал к себе за плечо. Она была лёгкая, как ребёнок.
Деревня стояла вокруг и молчала. Потом какая-то баба тоже заплакала, громко, в голос, и её увели.
* * *
Хата у Ганны Яковлевны была целая. Наполовину. Левую половину, где была кладовая и сени, немцы сожгли в сорок третьем, когда искали партизан, а правая, с печью и красным углом, уцелела. Сени она заложила досками, дверь подпёрла колом.
Гринюк посмотрел на дверь, на кол, на доски. Ничего не сказал. Пошёл к телеге за ящиком с инструментом.
В красном углу висели образа. Два, тёмные, старые, с вышитым рушником поверх. А рядом, на гвоздике, на почётном месте, в рамке из четырёх реек, висела газетная вырезка.
Я её узнал издалека. Фронтовая газета, лето сорок второго. «Пулемётчик Ф. Довнар». И фото. Семён. Широкое лицо, шапка набекрень.
Ганна Яковлевна заметила, куда я смотрю.
– Партызаны прынеслі, – она подошла к вырезке, поправила рамку, хотя рамка висела ровно. – У сорак другім, увосень. З самалёта скідвалі ім, газеты, з Вялікай зямлі. А яны па хатах насілі. Чыталі. Прыйшоў да мяне ноччу Андрэй Краўчэня, ты ж яго памятаеш, і кажа: глядзі, Ганна, твой. Немцаў косіць.
Она обернулась ко мне. Глаза у неё снова были мокрые, а губы смеялись.
– На карточке-то ты мордатый, не признать. – Она погладила вырезку пальцем, по Семёновой щеке. – Ну да кормят там, видать, хорошо, слава богу.
Я молчал.
Шилов стоял в дверях. Я видел краем глаза, как он открыл рот и закрыл. Калужский смотрел в пол. Ни один из них в тот день не сказал про газету ни слова. Ни в хате, ни на улице, ни потом, в телеге. Три года в роте меня дразнили этой газетой, Семёном, клише, «текстом из запаса». А тут они увидели, как в эту газету верят. Всерьёз. Вешают рядом с образами.
И перестали шутить. Хотя бы на день.
– Хавала я яе, – Ганна Яковлевна понизила голос, будто немцы ещё стояли за стенкой. – Пад падлогай. Прыходзіў тут адзін, з паліцыі, у сорак трэцім. Пытаўся пра сына з газеты. Я сказала – не мой, аднафамілец, у нас Даўнароў пол-раёна. Ён і пайшоў. – Она махнула рукой, будто отгоняла муху. – Тыдзень як павесіла. Як нашы прыйшлі.
Неделю.
Всё это время, пока мы смеялись в роте над Семёном на фото, это фото лежало у неё под полом. И за него могли повесить её саму.
Я сел на лавку. Она тут же поставила передо мной миску.
* * *
Кормила она всех.
Откуда у неё что взялось, я не понял. Бульба в мундирах, огурцы, яйца, кислое молоко в глиняном кувшине, хлеб, тёмный, с какой-то травой, но хлеб. Шилов потом объяснил, что половину принесли соседи: несли весь вечер, кто что, кто луковицу, кто горсть соли, кто два яйца в платке. Несли не ей. Несли мне. Довнару из газеты.
Шилов ел за троих. Ганна Яковлевна подкладывала, Шилов съедал, Ганна Яковлевна подкладывала опять, глядя на него с тем выражением, с каким матери смотрят на голодных детей чужих людей: этого тоже надо.
Ганна Яковлевна наконец присмотрелась к нему внимательней.
– А ты хто будзеш?
– Шилов, мамаша. Василий. Младший сержант. – Шилов вытер рот рукавом и выпрямился, чтоб видно было звезду. – При нём. Вы, может, по хозяйству чего надо? Я помогу. Найду.
– Што знойдзеш?
– Ну, чего у соседей лежит.
Ганна Яковлевна посмотрела на него. Потом на меня. Потом засмеялась, впервые за вечер в голос, закрыв рот ладонью.
– У суседзяў, сынок, нічога не ляжыць. Усё немцы забралі.
– Должно быть, – Шилов не сдавался. – Что-нибудь всегда есть.
– Ешь ужо.
Шилов ел.
Пахом стоял у порога, просунув голову в дверь, и наблюдал за столом. Ганна Яковлевна увидела его, и лицо у неё изменилось. Стало хозяйственным.
– А гусак чый?
– Наш, – Шилов перестал жевать.
– Добры гусак. – Она поднялась, подошла к двери, осмотрела Пахома, как осматривают корову на базаре. Пахом вытянул шею и посмотрел на неё в ответ одним глазом. – Пакіньце мне. На развод. У мяне гусей няма, немцы ўсіх паелі.
– Мамаша. – Шилов встал из-за стола. Он встал так, как вставал, когда под Понырями шёл к «Фердинанду». – Мамаша, он не на развод. Он на довольствии.
– Дык і хай будзе на даволлі. У мяне.
– Он по описи. Калужский, скажи.
– Числится, – Калужский кивнул. – За подразделением. Птица сторожевая, одна. Особая примета – характер.
– Характар бачу. – Ганна Яковлевна смотрела на Пахома, и Пахом начал тихо шипеть. – Добры характар. Гусі ад такога будуць харошыя.
– Он Днепр переплыл! – Шилов уже почти кричал. – Первым! На него наградной лист писали!
Ганна Яковлевна посмотрела на Шилова, на гуся, на меня. Махнула рукой.
– Ну, раз наградны ліст…
Пахом остался в роте. Но я видел, как Шилов весь вечер держался от Ганны Яковлевны с Пахомом подальше и, ложась спать, взял корзину к себе на сеновал.
* * *
Андрей Кравченя, тот самый, который приносил газету, пришёл уже в сумерках. Без левой руки по локоть, рукав подоткнут под ремень. Сел на лавку напротив меня, положил культю на стол.
– Помнишь меня?
– Помню, – я соврал впервые за этот день и надеялся, что последний раз.
Он засмеялся.
– Не помнишь. Ты мелкий был, а я с твоим батькой на сплаве работал. Ладно. – Он полез в карман, достал кисет, стал сворачивать одной рукой, ловко, прижимая бумагу к столу. – Я не за тем пришёл. Я рассказать. Чтоб ты знал.
Он рассказал.
Газеты им сбрасывали с самолётов, вместе с патронами и толом, с Большой земли, пачками. Свежие, иногда месячные, иногда трёхмесячные. Партизаны разносили их по деревням ночью, читали вслух в хатах, в погребах, на сеновалах, при лучине, при коптилке, а потом уносили, потому что за газету могли сжечь деревню. И в одной из пачек, осенью сорок второго, была фронтовая, с фото и подписью «Пулемётчик Ф. Довнар, уроженец Бобруйского района».
– Мы её по всему району носили, – Кравченя затянулся. – В каждую деревню. Говорили: вот, наш, бобруйский, заболотский, немцев косит. Значит, живы наши. Значит, бьют. Значит, придут. – Он помолчал. – Люди её в руках держали, как… Ну. Как письмо от своего. Даже кто тебя в глаза не видел.
























