444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Павел Смолин » Пулеметчик Федя 2 (СИ) » Текст книги (страница 18)
Пулеметчик Федя 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 31 октября 2026, 06:03

Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"


Автор книги: Павел Смолин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Мина упала у него за спиной.

Я добрался до него через минуту. Через вечность. Он лежал на боку, на глине, лицом вниз по склону, к нам. Шинель на спине была тёмная. Глаза открыты.

Я перевернул его осторожно, на спину. Он смотрел на меня. Узнал.

– Довнар.

– Товарищ капитан. Сейчас. Санитары.

Он покачал головой. Чуть-чуть. Рука у него поползла к груди, к нагрудному карману гимнастёрки. Долго ползла. Пальцы не слушались. Я понял, расстегнул карман за него. Достал.

Книжечка. Маленькая, в клеёнчатой обложке, затёртая до белизны по краям. Он носил её с сорок первого.

Он взял её у меня. Положил мне на ладонь. На левую. На ту, которая не раскрывается. Она раскрылась ровно настолько, чтобы книжечка в неё легла.

– Там ваши.

Больше он ничего не сказал.

Наверху, на гребне, кто-то закричал «ура». Клюевский пулемёт смолк, потом ударил снова, коротко, вдогонку. Пехота перевалила через гребень.

Высоты взяли на третий день.

* * *

Похоронку писал Илья Федин. Он долго сидел над листом, прежде чем начать, и я видел, как у него дрожит перо. За три года он написал их больше сотни. Все одинаково. Ровно. Без помарок.

На этой сделал помарку. Одну. Зачеркнул и написал заново.

Ремеза похоронили на гребне. Под одинокой сосной, из которой осколки повыбивали кору. Гринюк сделал столбик со звездой, вырезал фамилию и даты. Работал долго, медленно. Потом отошёл. Посмотрел. Вернулся и что-то подправил ножом, мелко, у основания столбика.

Я подошёл посмотреть. У основания, там, где обычно никто не смотрит, было вырезано маленькое, в одну строчку, как запись в книжечке:

«Ушёл, не запретив».

Гринюк убрал нож. Посмотрел на меня.

– Ну и чего теперь?

Я не ответил. Он и не ждал. Пошёл к саням.

* * *

Вечером девятнадцатого пришёл комбат. Нашёл меня у пулемёта, на гребне, откуда видно было на запад: поле, лес, деревни, дымы. Где-то там, за дымами, за горизонтом, в семидесяти километрах, был Берлин.

– Довнар. Принимайте роту.

– Есть.

Комбат постоял. Посмотрел на запад. Хотел что-то сказать, видно было. Не сказал. Ушёл.

Я сидел на бруствере. Книжечка лежала в нагрудном кармане, рядом с компасом Кожемяко. Я её не открывал. Не мог. Не сейчас. Она давила на грудь, маленькая, лёгкая, как будто в ней было не тридцать страниц, а три года.

Шилов сел рядом. Посмотрел на мой карман. Ничего не спросил.

Рахим заводил часы Коробова. Гринюк повесил их на сосну у могилы, на гвоздь. Семь оборотов. Циферблатом к стволу.

Клюев сидел у пулемёта с дощечкой на коленях и писал. Пыжовским карандашом. Крупно, медленно. Я видел, что он пишет одно слово. Только одно. Длинное.

Внизу, в канаве у канала, Пахом шипел на последнюю немецкую ракету.

Ему не делали замечания. Делать было некому.

Глава 29

– Довнар! Живой?

Конь под всадником плясал, косил глазом на наши сани, на гуся, на собаку с щенком. Всадник держал повод левой рукой, на отлёте, как держат, когда привык держать его двадцать лет. Борода, обожжённая с одного бока. Погоны с тремя лычками.

– Гончар.

– Он самый. – Гончар осадил коня у самых саней. – Мы на запад, к Эльбе. Нам сказали, вы тут где-то. Я и свернул.

Мимо, по обочине, шли его эскадроны. Лошади, тачанки, пулемёты на тачанках. Кавалерия шла по берлинскому пригороду, мимо аккуратных домиков с палисадниками, мимо трамвайной остановки с расписанием под стеклом, и это было так странно, что даже Шилов не нашёл, что сказать.

Гончар полез за пазуху. Достал кисет. Синий, суконный, с вышитым конём: шёлковая грива, четыре ноги палками, хвост трубой. Кисет выцвел, нитки на гриве посеклись, но конь был на месте.

– Видал? Довёз.

– Вижу.

– Конь вышитый – на месте. – Гончар покосился на Калужского. – Так ведь у вас пишут?

– Так, – Калужский кивнул серьёзно.

Гончар убрал кисет. Посмотрел на нас по очереди, как пересчитывают: Шилов, Клюев, Калужский, Гринюк, Рахим, Вожатый, Вятка с палкой. Задержался взглядом на пустом месте рядом с санями. Там, где мог бы стоять Ремез. Не спросил.

– Запад-то, – он тронул коня, – кончается.

И ушёл со своими эскадронами туда, где кончался запад.

* * *

– Улица – не наша.

Я лежал за углом дома, в подворотне, и смотрел на улицу. Улица была прямая, широкая, длинная, вдоль неё стояли дома в пять этажей, с лепниной, с балконами, с вывесками. Ни одного человека. Ни одной машины. Только на перекрёстке впереди лежала опрокинутая афишная тумба.

Из каждого окна на эту улицу смотрела смерть. Я её не видел. Но знал.

– По улице ходит тот, кому жить надоело. – Это было моё правило с Зубцова, и рота знала его наизусть. – Мы по улице не ходим. Мы ходим сквозь.

Гринюк уже стоял у стены с ломом.

Лом этот он подобрал в Зубцове, в сорок втором, на развалинах, в первом нашем городском бою, и с тех пор не расставался. Три года лом ехал в санях, в телеге, на волокуше, под досками, рядом с битым MG мастера, который он потом оставил на мельнице. Лом остался. Лом ждал.

Гринюк ударил в стену. Немецкая кирпичная кладка, толстая, старая, на извести. Гринюк ударил ещё раз. И ещё. Кирпич посыпался внутрь. Через пять минут в стене была дыра, в которую можно было пролезть, согнувшись. За дырой была чужая квартира. Гостиная. Ковёр, рояль, портреты на стенах, фикус в кадке.

Клюев втащил «максим» через дыру, поставил у окна, выходящего на перекрёсток, за фикусом. Гринюк уже долбил следующую стену. В соседнюю квартиру.

Так мы прошли весь квартал. Не по улице. Сквозь дома. Из гостиной в спальню, из спальни на кухню, из кухни в чужую гостиную, через дыру в стене, через ещё одну. Немцы ждали нас на улице. Немцы стреляли по улице из окон. Немцы не понимали, почему пулемёт вдруг бьёт по ним из окна соседнего дома, куда, как они думали, никто не мог попасть.

В той жизни у меня была компьютерная игра, где можно было ломать стены. Я ломал. Мне нравилось. Здесь это не было игрой, но принцип был тот же. Кратчайший путь – не по улице. Кратчайший путь – сквозь.

– Ну и чего теперь? – Клюев выглянул из очередной дыры.

– Будет, – Гринюк вытер лоб и примерился к следующей стене.

* * *

Вожатый нашёл трамвай у перекрёстка, за углом.

Он стоял на рельсах посреди улицы, брошенный, с открытыми дверями, жёлтый, двухвагонный. Стёкла в окнах были побиты, на боку чернели дыры от пуль, на крыше болталась оборванная дуга. На табличке спереди белым по чёрному был номер маршрута и название конечной. По-немецки. Тока не было. Тока в Берлине не было уже неделю.

Вожатый подошёл к трамваю. Медленно. Как подходят к человеку, которого не видели много лет и не уверены, узнает ли он тебя.

Положил ладонь на борт. Подержал.

Потом поднялся в кабину. Сел на место вагоновожатого. Взялся за рычаг контроллера. Посмотрел вперёд, через разбитое стекло, на улицу. Улица уходила к большому перекрёстку, где из углового дома с башенкой бил немецкий пулемёт.

Вожатый вылез из кабины. Посмотрел на рельсы. Поставил на рельс сапог, нажал, перенёс вес.

– Нормальная колея. – Он присел, потрогал головку рельса. – Как у нас. Стыки хорошие. Покатится.

Я понял раньше, чем он объяснил. Двухвагонный трамвай. Железный. Высокий. Стоит на рельсах, а рельсы идут прямо к перекрёстку. Прямо к дому с башенкой.

– Толкать?

– Толкать, – Вожатый уже упирался плечом в задний борт. – Конка. Помнишь конку, старшина? Под Зубцовым. Двенадцать досок. Так это ж то же самое. Только больше.

Толкали всей ротой. Двадцать человек, плечами, руками, упираясь сапогами в брусчатку. Трамвай не хотел. Потом скрипнул. Потом сдвинулся. Потом покатился, медленно, тяжело, по рельсам, к перекрёстку, и мы шли за ним, пригнувшись, как пехота шла за «Фердинандом» под Понырями.

Клюев с «максимом» лежал на задней площадке, за бортом, стволом вперёд, через выбитое окно передней кабины.

Немецкий пулемёт ударил по трамваю. Пули загремели по жести, как град по крыше. Трамвай ехал. Немцы били по нему, а он ехал, жёлтый, побитый, с оборванной дугой, прямо на них.

Вожатый шёл рядом с передней площадкой, держась за поручень, пригнувшись. И объявлял.

– Следующая – Перекрёсток. – Голос у него был ровный, служебный, как на кольце в Калинине. – Граждане, не толкайтесь. Выход через переднюю площадку. Посторонись.

До дома с башенкой оставалось сто метров. Пятьдесят.

– Клюев.

Клюев ударил. Из выбитого окна передней кабины, через весь вагон, по башенке, длинной, ровной лентой. Немецкий пулемёт замолчал.

Трамвай докатился до перекрёстка и встал. Сам. На стрелке.

Вожатый отпустил поручень. Выпрямился. Посмотрел на трамвай, на рельсы, на дом с башенкой, из окон которого уже высовывались белые тряпки.

– Конечная, – он произнёс это негромко, почти ласково. Потом, подумав, добавил: – Трамвай дальше не идёт.

* * *

– КОНЕЧНАЯ.

Голос гремел над кварталом из рупора, жестяной, оглушительный, с хрипом. Кошелев стоял у машины с установкой посреди площади и держал микрофон, а на нём были те же очки, те же погоны, тот же вид человека, который три года не понимает, как сюда попал.

– КОНЕЧНАЯ. – Кошелев сделал паузу и посмотрел в бумажку. – ЭНД-ШТАЦИОН.

Зельцер стоял рядом и поправлял. Шёпотом.

– Не «энд». «Энт». Энтштацьон.

– ЭНТ-ШТАЦИОН. – Кошелев поправился. Протёр очки. – ВСЕМ ВЫЙТИ ИЗ ВАГОНОВ. ПОЕЗД ДАЛЬШЕ НЕ ИДЁТ.

Зельцер переводил. В рупор, своим смешным немецким, которым он говорил «смешно, но понимает всё». Три года назад, под Зубцовым, он писал для немцев меню. Теперь писал им расписание.

Из подвалов вокруг площади стали выходить люди. С белыми тряпками. С поднятыми руками. Мальчишки в шинелях до пят, старики в кепках с повязками фольксштурма. Они выходили и строились у стены, не дожидаясь команды, аккуратно, по росту, как банки на полке той немецкой кухни.

Вожатый смотрел на них с профессиональным одобрением.

– Выходят по одному, – он кивнул. – Не толкаются. Культурные пассажиры.

* * *

Гмыря нашёлся тридцатого апреля, в парке, у разбитого фонтана.

Парк был огромный, весь перепаханный, деревья стояли без веток, без коры, как обглоданные. Мы вышли к нему с севера. А с юга, с другой стороны парка, к фонтану вышли гвардейцы. Чужая армия, чужие погоны с гвардейскими значками. Мы сошлись у фонтана, как сходятся две колонны на параде, и остановились друг против друга.

Усатый старшина вышел из их рядов и встал напротив меня. Усы седые, лицо обветренное, на груди орденов как на ёлке. Посмотрел на меня. На мою звёздочку младшего лейтенанта. На Гринюка за моей спиной.

– Довнар.

– Гмыря.

Он полез за голенище. Достал ложку. Алюминиевую, гнутую, с нацарапанными буквами. Повернул к нам буквами.

ГМЫРЯ.

– Шестьдесят вторая, – он кивнул на свою колонну. – Сталинград. Теперь восьмая гвардейская. А вы?

– Мы с Ржева.

– Слыхал. – Гмыря убрал ложку. – Газету видал. «Пулемётчик Довнар». Мордатый на карточке.

– Это не я.

– Знаю, что не ты. – Гмыря посмотрел на Гринюка. Гринюк смотрел на ложку. – Ты не мордатый. Ты злой.

Помолчали. Оба по-старшински, руки за спиной.

– Часы живы?

– Живы. Рахим заводит.

– Добро.

Гмыря протянул руку. Я пожал. Он пожал руку Гринюку. Кивнул Калужскому. Посмотрел на Пахома, который шипел на гвардейцев. Хмыкнул.

– Тоже живой.

И ушёл к своим. Без «до свидания», без «увидимся». Две колонны разошлись от фонтана в разные стороны.

* * *

Второго мая на рассвете стало тихо.

Не так, как бывало тихо под Ржевом, когда немцы уходили. По-другому. Тихо, как в квартире, из которой вынесли мебель. Где-то ещё стреляли, далеко, одиночными, но это было уже не то. Это было как дождь, который кончается.

Мы стояли у Рейхстага.

Он был серый, огромный, с выбитыми окнами, с дырами в колоннах, с обгоревшим куполом, от которого остались только рёбра, как от рыбы. Над куполом висело красное знамя. Вокруг стояли наши. Сотни. Тысячи. Из всех армий, из всех дивизий, с автоматами за спиной, с вещмешками, в пыли. Все смотрели вверх. На знамя.

Потом кто-то полез к стене с куском угля и написал на колонне свою фамилию.

И началось.

Писали все. Углём, мелом, штыком, кирпичом, гвоздём, карандашом. Фамилии, города, номера частей, «Дошли», «Смерть фашистам», «Из Сталинграда», «Мы из Ленинграда», «Здесь были». Стена покрывалась надписями снизу вверх, как будто кто-то её разлиновывал.

Шилов писал на колонне, встав на ящик. Высоко. Долго выбирал место. Потом вывел угольком, крупно:

ДОЛЖНО БЫТЬ – И БЫЛО. ШИЛОВ.

Отошёл. Посмотрел. Кивнул сам себе.

Калужский писал аккуратно, мелом, столбиком, как в описи:

РОТА – ДОШЛА. ЧАСЫ – НА МЕСТЕ. ГУСЬ – НА МЕСТЕ. КАЛУЖСКИЙ.

Подумал. Дописал ниже, мельче: «Палка – на НП под Зубцовым».

Вятка подошёл к стене, опираясь на палку. Взял у Шилова уголёк. Долго смотрел на стену. Нашёл свободное место, низко, на уровне колена. Написал одно слово:

НУ.

И вернул уголёк.

Рахим писал по-узбекски, мелко и красиво, как вышивал на изнанке погона. Прочесть никто не мог. Рахим не объяснил. Только потом, отходя, положил ладонь на стену и подержал, как на кожух.

Клюев достал из кармана Пыжовский карандаш, огрызок, сточенный почти до пальцев. Послюнил. И написал на колонне крупно, медленно, с нажимом, как пишут люди, которые пишут редко:

ПЫЖОВ. ДОШЁЛ.

Потом достал дощечку, посмотрел на неё и убрал обратно в карман. Дощечка ехала дальше.

Я взял уголёк последним.

Долго стоял. Не знал, что писать. Довнар? Федя? Пулемётчик? Кто я вообще такой, человек из чужой жизни, с чужой фамилией, с рукой, которая не раскрывается?

Написал:

ПУЛЕМЁТЧИК ФЕДЯ. ЖИВЁМ.

И отошёл.

Гринюк подошёл к стене. Достал гвоздь из кармана, тот, что носил всегда. Выбрал место, у входа, рядом с колонной. Ударил камнем. Раз, два, три. Гвоздь вошёл в немецкий кирпич. Гринюк достал из-за пазухи часы Коробова. Старые, со стёртым циферблатом, с трещиной на стекле, с которыми мы прошли от Могилёва до Берлина. Повесил их на гвоздь.

Циферблатом к стене.

Рахим подошёл и завёл. Семь оборотов.

– Ну и чего теперь? – Шилов смотрел на часы.

Гринюк посмотрел на часы. На Рейхстаг. На знамя. Вытер руки о ватник.

– Будет.

Пахом сидел на ступенях Рейхстага, на самом верху, у входа, и шипел на всех, кто проходил мимо. На наших. На пленных. На американского корреспондента. Шипел по-хозяйски. Как будто это был его Рейхстаг, а все остальные пришли без приглашения.

Ниже, на цоколе, почти у самой земли, кто-то написал кухонным карандашом, мелко, наискось:

БАЧОК ВЕРНИТЕ. СТЕПАНЫЧ.

* * *

– Айвен Даунар?

Американец стоял на перекрёстке у Бранденбургских ворот, в зелёной куртке, с фотоаппаратом на шее, с блокнотом. Рядом с ним стоял наш переводчик из штаба, растерянный. Американец смотрел на нашу роту и повторял:

– Айвен Даунар? Мэшин-ганнер? Хиро оф зе пикча?

Он достал из блокнота вырезку. Ту самую. Американскую. С Семёном.

Я понял каждое слово. Я понимал по-английски с той жизни. Американец искал героя с фото. Хотел сфотографировать. Хотел написать: «Мы нашли Ивана Довнара в Берлине».

Я посмотрел на вырезку. На Семёна. На роту.

И шагнул назад.

– Вот он. – Я обвёл рукой всех. Шилова, Клюева, Калужского, Гринюка, Рахима, Вятку, Вожатого, Зельцера, белобрысого, Степаныча с черпаком, Пахома на ступенях. – Все мы Иваны.

Переводчик перевёл. Американец посмотрел на роту. На меня. На роту. Что-то понял. Улыбнулся широко, как улыбаются только американцы.

– Окей. Олл оф ю.

Мы встали у ворот. Всей ротой. В три ряда. Калужский протиснулся вперёд, в первый ряд, и достал из планшета вырезку. Нашу, советскую, первую, фронтовую, стёртую до неузнаваемости, с Семёном на фото. И поднял её перед собой, на вытянутых руках, лицом к камере.

Чтобы Семён тоже попал.

Американец щёлкнул.

Шилов стоял рядом со мной. Он вытащил из-за голенища нож, а из-за пазухи дощечку со счётом вырезок. Дощечку он возил с Зубцова. На ней было пять зарубок. Он вырезал шестую.

– Напечатают, – Шилов спрятал нож. – Должно быть.

– А если нет?

– Напечатают. – Шилов посмотрел на американца. – Шесть. Последняя – с Рейхстагом.

* * *

Девятого мая в два часа ночи небо над Берлином загорелось.

Не прожекторами. Стреляли все. Из автоматов, из винтовок, из пистолетов, из пулемётов, из ракетниц. Трассеры летели вверх, красные, зелёные, белые, и рассыпались, и падали, и снова летели. Кто-то кричал «Победа!». Кто-то плакал. Кто-то обнимался с незнакомыми. Немецкие пленные выглядывали из подвалов и смотрели на небо с испугом, не понимая.

Клюев лёг за «максим». Поднял ствол вверх. Посмотрел на меня.

– Можно, товарищ лейтенант?

– Можно.

Клюев ударил вверх. Лентой. Длинной, бесконечной, на всю ленту. Как не надо.

Вятка стоял рядом и смотрел. Не останавливал.

Я сидел на ступенях дома, у которого мы встали на ночь, и достал из нагрудного кармана книжечку. Ремезовскую. Маленькую, в клеёнчатой обложке, затёртую до белизны.

Я не открывал её три недели. С Зееловских высот.

Открыл.

На первой странице стояла дата: «Февраль 1942». И ниже, ремезовским почерком, мелким, наклонным: «Довнар. При вручении. „Стреляйте, куда учили. Живите долго“. Хорошо».

Я листал. Страница за страницей.

«Клюев. „Булькает“. Про кожух. От Вятки. Принять».

«Довнар. „Пулемёт не живёт – пулемёт кочует“. Разошлось по дивизии. Автор забыт. Записать автора».

«Шилов. „Должно быть“. Находит. Не спрашивать как».

«Гринюк. „Будет“. Делает молча. Замечание за стружку – для порядка».

«Недбайло. „Встал – стой“. Стоит».

«Довнар. „Сугроб спишем – людей не надо“. Списали сугроб».

«Калужский. „Бумага живучей людей“. Спорно. Но верно».

«Довнар. „Пусть растит калибр“. Про Клюева. Растёт».

«Рахим. „Буль-кает“. Слышит воду. Беречь».

«Пыжов. Задаёт вопросы. Правильные».

Страницы, которых нет в уставе. Фразы, которые разошлись по фронту, стали народными, потеряли авторов. Их повторяли в чужих дивизиях, не зная, кто сказал первым. А Ремез – записывал. Три года. С фамилией и датой. Он знал, что фразы уходят. И держал авторов.

Рота собралась вокруг меня. Сама. Шилов, Клюев, Калужский, Гринюк, Рахим, Вожатый, Вятка. Смотрели на книжечку.

– Читай, – Шилов сел рядом. – Вслух.

Я читал. Вслух. Каждую страницу. Каждую фразу с фамилией. Когда доходил до чьей-то, тот, чья она была, вздрагивал. Как будто его окликнули по имени. Шилов на «Должно быть» засмеялся и вытер нос. Гринюк на «Будет» отвернулся. Калужский на «Бумага живучей людей» снял пилотку.

Последняя страница была отдельная. Без даты. Почерк крупнее обычного, буквы стоят твёрже, как будто Ремез писал её медленно, с нажимом, долго думая над каждым словом.

Я прочёл её про себя.

«Довнар Ф. А. Знает то, чего знать не может. Не спрашивал. Не спрошу. Делает правильно раньше, чем успеваю приказать. Своих не теряет, если может не потерять. Если меня не будет – роту ему. Пусть живёт долго».

Я сидел и смотрел на страницу. Буквы расплывались.

Он знал. Три года знал. И ни разу не спросил. «Ушёл, не запретив» – это была высшая степень его одобрения. А он молчал, не спрашивая, три года. Это было выше.

– Что там? – Шилов заглядывал через плечо.

Я закрыл книжечку.

Вслух я её не прочёл. Никто не попросил. Как Клюев тогда, в подвале под Понырями, с дощечкой Пыжова. Есть страницы, которые не читают вслух.

Я убрал книжечку в карман, к компасу Кожемяко.

Над Берлином всё ещё стреляли. Клюев кончил ленту и лежал за «максимом», глядя в небо, где падали последние трассеры. Белобрысый подавал ему новую ленту, но Клюев покачал головой. Хватит.

Вятка подошёл ко мне, опираясь на палку. Встал рядом. Посмотрел на небо, на роту, на меня. Засопел.

– Ну что, Федь. – Это было больше слов, чем он сказал мне за последний год. – Живём?

Я помолчал. Столько, сколько нужно было помолчать.

– Живём.

Вятка кивнул. Положил ладонь мне на плечо. Подержал. Как на кожух.

Впереди у них была жизнь. Я знал её всю, наперёд, на восемьдесят лет, до самого конца, до той минуты, когда я сам возьмусь рукой за раскалённый кожух в степи. Им этого знать было не нужно. Им было нужно домой.

Эпилог

Эшелон стоял в Смоленске четыре часа. Мы с Гринюком и Шиловым успели на попутку до Ельни.

Кладбище было там же, где было в сорок первом. Ограда, побитая осколками, заросшая крапивой. Липы. Могилы, свежие и старые, с крестами и со звёздами. Мы искали долго. Потом я остановился у ограды, у того места, где она поворачивала. Здесь. Я это место помнил не по Википедии.

Холмик. Столбик со звездой, покосившийся, с облезлой краской. На столбике, вырезано ножом, неровно, ещё тогда, в сорок первом:

ЗЫКОВ М. 1941

Гринюк выпрямил столбик. Подбил камнем. Достал нож и подновил буквы.

Я встал у холмика. Долго стоял.

– Дошли, Миша, – я произнёс это вслух. – Зашли.

Шилов положил на холмик немецкий монокль. Где он его взял, я не спросил. Должно быть.

* * *

В Рожново мы приехали через неделю. Отпросились. Ехали на телеге, со станции, по той же дороге, по которой ехали в сорок втором, только тогда был снег, а теперь пыль, и рожь по обе стороны, и васильки.

Деревня стояла. Половина. Остальное отстраивали: свежие срубы, белые, ещё пахнущие смолой. Дед Никанор сидел на лавке у своей бани, постаревший, но живой, и смотрел на дорогу.

Колодец был на месте. Тот самый. С журавлём.

У колодца стоял парень. Высокий, худой, лет шестнадцати, в отцовской гимнастёрке с подвёрнутыми рукавами, с ведром в руке. Он увидел телегу. Поставил ведро. Выпрямился.

Я слез с телеги. Подошёл. Он смотрел на меня, на погоны, на медали, на руку. Узнал.

– Хранитель колодца и наблюдатель тыла Васильев. – Голос у него был ломкий, наполовину мужской. – Пост сдал… То есть. Пост держал.

Он полез за пазуху и достал бумажку. Сложенную в восемь раз, истёртую, с размытой синей печатью. Ротной. Той, которую ему поставили в сорок втором.

– Проверка поста, – я взял бумажку. Развернул. Посмотрел на печать. – Пост принят.

Саня стоял прямо, как по команде. Губы у него дрожали. Он посмотрел на меня, на Шилова, на Гринюка, на гуся в корзине на телеге.

– Вернулись?

– Вернулись.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю