444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Павел Смолин » Пулеметчик Федя 2 (СИ) » Текст книги (страница 6)
Пулеметчик Федя 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 31 октября 2026, 06:03

Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"


Автор книги: Павел Смолин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Кравец сложил бумагу и убрал её в карман.

– Снимаю возражения. – Тон у него был ровно тот же, что прошлой зимой.

Потом посмотрел на топор с клеймом, который торчал из-за ремня у Гринюка. На свой бывший топор.

– Живой, – кивнул он на топор.

– Живой. Общий теперь.

– Правильно.

И ушёл. У поворота обернулся и крикнул:

– Если ещё доски нужны будут, приходи. Только сам, без этого твоего. Который находит.

Шилов, сидевший в кармане «Колодец», сделал вид, что это не про него.

Проверка случилась через два дня.

Немец на нашем участке жил по-хозяйски: днём стрелял редко, ночью вешал ракеты, а с утра и под вечер его миномётчики отрабатывали беспокоящий огонь. Бросали мины по траншее, по ходам, по всему, что шевелится. Не прицельно, а для порядка, чтобы мы не расслаблялись.

Нам тоже полагалось отвечать беспокоящим. По их траншее, по их ходам, по их кухне, которую Калужский вычислил по дыму. Три очереди с основной позиции, потом немец засекает, откуда стреляли, и кладёт туда мины. Раньше мы за это время успевали сняться и оттащить пулемёт, только если везло. А если не везло, то мины ложились, пока мы ещё волокли станок по ходу, прямо нам на головы.

Вечером я поставил задачу.

– Фомичёв, три очереди с Избы по их кухне. Потом перекат на Баню. Вожатый, время.

– Есть время.

Фомичёв дал три очереди. Короткие, как всегда, чик-чик-чик. Над немецкой траншеей, у кухни, поднялась пыль.

Вожатый ударил в гильзу. Один раз.

Все, кто был в главном ходе, исчезли в карманах. Сразу, без команды, как пассажиры, которые двадцать лет знают, что будет, если не посторониться. Рахим сдёрнул ленту. Гринюк налёг сзади. Вожатый взял станок за хобот, и конка пошла.

– Остановка «Кухонная». Следующая – «Колодец».

Станок катился по доскам ровно, тяжело, как настоящий вагон. Колёса стучали на стыках. Вожатый бежал рядом, согнувшись, и объявлял остановки, не сбиваясь с шага:

– «Колодец». Следующая – «Баня». Конечная.

Два удара по гильзе. Прибыли.

Фомичёв лёг за пулемёт. Рахим вставил ленту. Всё.

– Сорок секунд, – доложил Вожатый. Он считал про себя всю дорогу, как считал, наверное, двадцать лет перегоны между остановками.

Через минуту немецкие мины легли на Избу.

Легли точно, одна за другой, четыре штуки. По брустверу, по площадке, по тому месту, где только что стоял пулемёт. Там никого не было. Там не было даже гильз: Рахим собрал их в каску, пока Фомичёв стрелял.

Ещё через минуту Фомичёв с Бани дал три очереди по тому месту, откуда стреляли немецкие миномёты. Калужский засёк его по вспышкам.

Вожатый ударил в гильзу.

– Остановка «Баня». Следующая – «Колодец».

Конка пошла обратно.

Вечером в блиндаже было тесно и весело. Недбайло пришёл смотреть на конку сам, покатал станок по доскам, поцокал языком и ушёл просить у Гринюка чертёж. Чертежа не было. Была доска, гвоздь и Вожатый, который объяснял правила голосом.

– Четыре минуты было, – Клюев никак не мог успокоиться. – Четыре! А теперь сорок секунд!

– Тридцать восемь, – поправил Вожатый. – Я обратно замерил.

– Он ещё и обратно мерил, – Клюев повернулся ко мне. – Товарищ сержант, где вы его взяли?

– Сам пришёл.

– Такие сами не приходят.

– Этот пришёл, – пожал я плечами. – Посторониться попросил, и я посторонился.

Шилов сидел в углу и молчал. Весь вечер он ни разу не назвал Вожатого по фамилии. Вообще никак не назвал.

Я вышел из блиндажа, когда все улеглись. Постоял в главном ходе. Доски лежали по дну двумя светлыми полосами, уходя в темноту. У основной позиции на проволоке висела гильза. У каждого кармана была зарубка.

Город в земле строился. Не по плану и не по бумаге, а просто потому, что люди в нём жили и знали, где им удобно ходить. Я сам ничего особенного не придумал. Кухню ближе, сапоги сухие, карманы в ходах. Остальное люди сделали сами, и сделали лучше, чем я бы приказал.

Из темноты, со стороны основной позиции, донёсся голос. Это Вожатый вышел проверить пути перед сном. Он шёл вдоль досок, трогал стыки, поправлял. Потом, уже почти у Бани, остановился у одного кармана, посмотрел на зарубку и произнёс вполголоса, для себя, по старой привычке:

– Следующая – Баня.

Глава 10

Установку привезли в начале октября, на подводе, под брезентом, как привозят что-то хрупкое и дорогое.

Сопровождал её старший лейтенант из седьмого отдела политуправления армии. Фамилия у него была Кошелев, а должность называлась так длинно, что я запомнил только кусок: «по работе среди войск противника». Сам он был худой, в очках, с планшетом, набитым бумагами, и держался так, будто привёз не ящики, а икону.

– Окопная громкоговорящая установка, – объявил он Векшину, когда брезент сняли. – Для ведения устной пропаганды на переднем крае. Приказом политотдела армии закрепляется за вашим участком. Пулемётному взводу – обеспечить охрану и размещение.

Векшин посмотрел на ящики. Потом на меня.

Я посмотрел на ящики тоже. Их было три. В первом – усилитель, тяжёлый, с ручками и шкалами. Во втором – аккумуляторы. В третьем, самом большом, лежал рупор: жестяной, серый, в человеческий рост, похожий на граммофонную трубу, которую долго и хорошо кормили. Отдельно, в чемоданчике, ехали патефон и пачка пластинок.

– Товарищ старший лейтенант, – осторожно уточнил я. – Эта штука громкая?

– Три километра слышимости при хорошей погоде.

– То есть немец её услышит.

– В этом и смысл.

– И поймёт, где она стоит.

Кошелев поправил очки.

– Мы работаем с переднего края, сержант. Это боевая работа.

Я кивнул. Спорить с политотделом я не собирался. Я просто представил, как три километра слышимости встают у меня на участке, прямо над моими пулемётами, и начинают объяснять немцу, где мы сидим. Лучшего ориентира для миномёта не придумаешь.

– Беда, – тихо подвёл итог Клюев, стоя у меня за плечом.

– Беда, – согласился я.

Взвод принял установку так, как принимают тёщу, приехавшую без предупреждения – вежливо, но с тоской.

Шилов первым делом оценил патефон. Он смотрел на него так долго и так нежно, что Кошелев, заметив это, переставил чемоданчик поближе к себе.

– Пластинки какие? – поинтересовался Шилов как бы между прочим.

– Идеологически выверенные.

– А «Рио-Рита» есть?

Кошелев посмотрел на Шилова так, как будто тот попросил у него не пластинку, а трофейный шнапс.

– Нет.

– Жалко, – вздохнул Шилов. – Под «Рио-Риту» немец бы сдавался охотнее.

Гринюк осмотрел рупор. Постучал костяшкой по жести, прислушался. Жесть ответила глухим звоном.

– Жестянка, – вынес он приговор.

– Это громкоговоритель, – поправил Кошелев.

– Громкоговоритель – внутри, – Гринюк ещё раз стукнул. – А снаружи жестянка. Осколок пройдёт насквозь и не заметит.

Кошелев промолчал. Видно было, что про осколки ему в политотделе не рассказывали.

Пыжов ходил вокруг ящиков с дощечкой и не знал, с чего начать. В итоге выбрал главное:

– Товарищ старший лейтенант, а немцы по-русски понимают?

– Передача ведётся на немецком языке.

– А вы по-немецки понимаете?

– Разумеется.

Пыжов подумал.

– А немцы вас поймут?

Кошелев замялся на секунду дольше, чем стоило.

– Разумеется, – повторил он.

Первую передачу назначили на вечер.

Кошелев выбрал место сам. Посреди главной траншеи, между Избой и Сельсоветом, на небольшом бугорке. Оттуда, по его словам, была лучшая акустика. Я предложил отодвинуть установку хотя бы на полсотни метров от пулемётов. Кошелев ответил, что акустику не выбирают. Я не стал спорить, но велел Гринюку вырыть для усилителя нишу в стенке траншеи, поглубже, и накрыть её бревном.

– Зачем? – удивился Кошелев.

– На всякий случай.

Рупор выставили над бруствером, раструбом на немцев. Проводами соединили с усилителем. Кошелев надел наушники, достал из планшета листок с текстом и взял микрофон.

– Внимание, – прошептал он нам. – Начинаем.

И начал.

Говорил он хорошо. По-немецки, правильно, с выражением, как на экзамене в институте. Только тихо. Кошелев был интеллигентный человек, и голос у него был интеллигентный: ровный, приятный, рассчитанный на аудиторию в сорок человек. Установка честно усиливала этот голос, и над нейтралкой поплыло что-то вежливое, неразборчивое и почему-то очень грустное.

С немецкой стороны не ответили ничего. Даже не выстрелили.

– Слышат? – шёпотом спросил Шилов.

– Слышат, – ответил Калужский, который смотрел в трубу. – Один голову высунул. Послушал и обратно спрятался.

– Может, не понял?

– Может, заснул.

Кошелев дочитал текст. Снял наушники. Посмотрел на нас. Видно было, что он и сам понимал: не то.

– Громче надо, – осторожно предложил Клюев.

– Громче установка не может, – Кошелев постучал по усилителю. – Громче должен быть диктор.

Он попробовал громче. Голос сорвался на второй фразе и дал петуха. Над нейтралкой это прозвучало так, что с немецкой стороны кто-то отчётливо засмеялся.

Кошелев замолчал и покраснел. Даже в сумерках было видно.

И тут из-за моего плеча подал голос Вожатый.

– Разрешите, товарищ старший лейтенант?

– Что?

– Прочитать. Громко.

Кошелев посмотрел на него, на рыжую голову, на винтовку, которую тот держал, как лопату.

– Вы знаете немецкий?

– Никак нет. – Вожатый кивнул на листок. – Вы мне русскими буквами напишите. Я прочитаю.

Кошелев подумал. Выбора у него, кажется, не было. Он достал чистый листок и минут пятнадцать переписывал текст русскими буквами, шевеля губами и что-то зачёркивая. Потом отдал Вожатому.

Вожатый взял листок. Прочитал про себя. Потом взял микрофон, отодвинул его сантиметров на двадцать от лица, как будто микрофон был лишний, набрал воздуха и выдал.

– ДОЙЧЕ ЗОЛЬДАТЕН!

Установка крякнула от неожиданности. Рупор загудел. Над нейтралкой прокатилось так, что у немцев на бруствере кто-то упал. Калужский в трубу это видел и потом клялся, что упал от испуга.

Вожатый читал ровно, мощно, без всякого выражения, как читают объявления на остановках. «Ир криг ист ферлорен» звучало у него как «Проходите в середину вагона». «Эргебт ойх» – как «Не задерживайте двери». Произношение было такое, что Кошелев за его спиной сначала морщился на каждом слове, потом перестал морщиться и начал просто зажмуриваться. Но слышно было каждое слово. На три километра.

Дочитал Вожатый до конца. И в самом конце, после последней фразы, по двадцатилетней привычке, машинально, тем же ровным голосом, добавил от себя:

– КОНЕЧНАЯ.

Кошелев открыл глаза.

Над нейтралкой повисла тишина. Потом с немецкой стороны кто-то неуверенно крикнул что-то вопросительное. Видимо, пытался понять, что такое «конечная».

Взвод лежал на дне траншеи и беззвучно умирал со смеху. Шилов уткнулся лицом в шинель. Клюев кусал рукав.

– Это… – Кошелев не мог подобрать слов. – Это что было?

– Виноват, товарищ старший лейтенант, – Вожатый вернул микрофон. – Привычка.

Я смотрел на Вожатого и думал про Мишку Зыкова. Зыков бы этот текст прочитал голосом Геббельса. Или немецкого фельдфебеля. Или кого угодно, так, что немцы бы сами поверили, что с ними разговаривает начальство. Зыков показывал людей. А Вожатый никого не показывал. Он просто объявлял, как объявлял всю жизнь, громко и так, чтобы дошло до последней площадки.

Разница была большая.

После текста Кошелев поставил пластинку.

Патефон завели, иглу опустили, и над нейтралкой поплыла «Катюша». Бодрая, громкая, с оркестром. Немцы послушали первый куплет спокойно. На втором куплете по рупору ударил пулемёт. Пули прошли над бруствером, и одна звякнула по жести.

– Не нравится, – прокомментировал Клюев.

– Идеологически невыверенные, – отозвался Шилов из-под шинели.

Кошелев быстро снял иглу. «Катюша» оборвалась на полуслове.

Больше в тот вечер не передавали.

Ночью немец накрыл установку.

Не сразу, часа через три после передачи, когда все уже спали. Две мины легли у траншеи, третья прямо на бугорок, где стоял рупор. Грохнуло так, что проснулась вся рота.

Утром мы вышли посмотреть.

Рупор лежал на дне траншеи, смятый и дырявый в трёх местах. Раструб выгнуло наружу, как лепесток. Провода порвало. Бугорок, откуда была лучшая акустика, стал ямой.

Усилитель уцелел. Он стоял в нише, которую Гринюк вырыл накануне, под бревном, и на нём не было ни царапины, только земля насыпалась сверху.

Кошелев стоял над рупором долго. Потом поднял его, повертел в руках. Жесть скрипела.

– Как они узнали? – спросил он растерянно.

– По звуку, товарищ старший лейтенант, – объяснил я. – Три километра слышимости – это три километра в обе стороны. Вы им вчера час объясняли, где стоите.

Кошелев посмотрел на меня. Потом на рупор. Потом на нишу, где стоял целый усилитель.

– Это вы велели вырыть нишу?

– Я.

– Зачем?

– На всякий случай.

Он молчал. Потом поставил рупор на землю, снял очки и протёр их.

– Что вы предлагаете, сержант?

Вот тут я и сформулировал. Ничего нового я не придумал: этому мы с немцем научили друг друга ещё прошлой зимой, под Рожновом, на снежных лёжках.

– Громкоговоритель у нас тоже не живёт, товарищ старший лейтенант. Громкоговоритель кочует.

Рупор Гринюк чинил полдня.

Дырки запаял оловом, которое Шилов нашёл неизвестно где. Раструб выправил киянкой, аккуратно, по миллиметру, как выправляют помятое крыло. Провода срастил. Когда закончил, рупор выглядел не как новый, но и не как вчерашний покойник.

– Звучать будет? – спросил Кошелев.

– Будет, – ответил Гринюк. Помолчал и добавил: – Хуже, чем был. Но будет.

Потом рупор поставили на конку.

Вожатый посмотрел на рупор, на усилитель, на доски по дну главного хода и произнёс только одно слово:

– Грузовой.

Через час на досках стояла небольшая тележка, сколоченная Гринюком из двух снарядных ящиков. На тележке лежал усилитель, рядом аккумуляторы, а рупор был закреплён сверху на стойке, раструбом вбок. Тележка катилась по тем же доскам, что и станок, только медленнее.

Схема получилась простая. Передача с Избы. Пять минут текста, одна пластинка. Потом звонок, и тележка уезжает на Баню, а немецкие мины ложатся на пустую Избу. Следующая передача – с Бани. Потом с Сельсовета. Потом опять с Избы, но уже с другого кармана. И так пока немцу не надоест тратить мины и немного после этого – для закрепления.

Кошелев смотрел на это с лицом человека, у которого на глазах его идеологическое оружие превращают в трамвай.

– Это же установка политотдела армии, – пробормотал он. – А вы её… на рельсы.

– На доски, – поправил Вожатый. – Рельсы – это другое.

Вторая передача прошла с Избы. Вожатый объявил текст, поставили пластинку и начали сваливать. На втором куплете немецкий пулемёт ударил по Избе. К этому времени тележка уже стояла на Бане, а Вожатый объявлял с неё: «Следующая – капитуляция», чего в тексте, конечно, не было, но Кошелев уже не зажмуривался. Он смотрел в трубу Калужского, как немецкие мины ложатся на пустую позицию, и лицо у него было такое, как будто он впервые увидел свою работу со стороны.

– Работает, – произнёс он тихо.

– Работает, – согласился я.

Серга пришёл к нам в середине октября.

Я его сначала не узнал. Прошлой зимой это был ефрейтор с виноватыми глазами, последний живой из разведвзвода, которого выбили за одну ночь. Тогда мы с ним ходили за связистом-линейщиком и притащили вместе с немцем ящичек с ручкой и трубкой. С этого ящичка у нас и началась телефонная жизнь.

Теперь у Серги были три треугольника и глаза совсем другие. Спокойные, усталые, внимательные. Он командовал отделением полковой разведки.

– Довнар, – он присел у пулемёта. – Помнишь меня?

– Помню. Ящичек с ручкой.

Серга улыбнулся краем рта.

– Ящичек, – повторил он. – Я его до сих пор вспоминаю. Первый раз тогда в жизни видел, как немца берут вместе с мебелью.

Он развернул карту на снарядном ящике.

– Нам поиск нужен. На вашем участке. Вот тут, напротив Прыща, у немца боевое охранение. Два пулемёта и человек десять. Надо сходить, посмотреть, что за часть, и, если повезёт, привести кого-нибудь разговорчивого.

– Прикрыть?

– Прикрыть. С флангов. Если там начнётся – чтобы они на нас не навалились всей траншеей. – Он посмотрел на мою руку в бинте. – Сам сможешь?

– Сам не смогу. – Я кивнул на Фомичёва. – Он сможет.

Серга посмотрел на Фомичёва. Фомичёв посмотрел на Сергу. Потом Серга кивнул. Разведчики разбираются в людях быстро, у них на это другого времени нет.

– Охранение злое, – продолжил он. – Мы к нему уже раз ходили, в сентябре, соседним участком. Не дошли метров сорок. У них там слушач сидит, ночью в яме у проволоки. Уши как у зайца. Шорох услышал – ракета, пулемёт, и до свидания. Двоих я там оставил.

Я посмотрел на карту. Потом через плечо, в главный ход, где в кармане «Колодец» стояла под брезентом тележка с рупором. Кошелев сидел рядом на ящике и переписывал русскими буквами новый текст для Вожатого, шевеля губами.

– Серга, – начал я. – А если твоему слушачу будет что послушать?

* * *

Вечером мы собрались в блиндаже впятером: я, Серга, Калужский, Вожатый и Кошелев. Кошелев сначала не понял, зачем его позвали. Потом понял и снял очки.

– Вы хотите использовать установку для отвлечения, – медленно проговорил он.

– Хочу.

– Установка предназначена для устной пропаганды.

– Так мы и будем пропагандировать, товарищ старший лейтенант. Громко и долго. Просто в нужное время и с нужного места.

Кошелев надел очки обратно. Видно было, что внутри у него борются инструкция и что-то ещё. Что-то, что появилось вчера, когда он смотрел в трубу, как немецкие мины ложатся на пустую Избу.

– Продолжайте, – разрешил он.

Схему я нарисовал на обороте калужской картофельной карты – другой бумаги под рукой не нашлось, а эта всё равно лежала в архиве.

– Охранение у немца – здесь, напротив Прыща, правее нас. Разведка идёт туда. А передача пойдёт отсюда, с Сельсовета. Это левее на двести метров. Немец слушает, куда звук. Ему кажется, что всё интересное у него слева. Туда он смотрит, туда стреляет, туда кидает мины.

– А слушач? – спросил Серга.

– А слушачу будет очень громко. Когда над ухом орут на три километра, шорох в двадцати метрах не слышно. Проверено: в трамвае в час пик кошелёк у тебя из кармана вытащат, ты и не заметишь.

Вожатый кивнул с уважением знатока.

– Это верно, – подтвердил он и похвастался очень сомнительным. – У нас на кольцевой на «Вокзальной» каждый день вытаскивали.

Калужский добавил своё. Он с первой передачи смотрел в трубу на немецкое охранение, и у него было наблюдение, которое я сразу оценил.

– Они теперь ждут, – доложил он. – В конце. Когда Вожатый говорит «конечная». Вчера на второй передаче трое голову высунули к концу. Слушали. Потом один другому что-то объяснял, руками показывал. Спорят, по-моему, что это слово значит.

– То есть к «конечной» они смотрят на рупор, а не себе под нос.

– Выходит, так.

Я посмотрел на Сергу. Серга посмотрел на меня. Потом на Вожатого.

– Он может «конечную» подольше подержать? – спросил Серга.

– Могу, – ответил Вожатый. – Могу с объявлением пересадки. Это ещё секунд десять.

– Сколько весь текст?

Кошелев заглянул в листок.

– Минут семь, если медленно.

– Медленно, – попросил Серга. – Очень медленно. Как по кольцевой в гололёд.

Пулемёты я расписал отдельно. Прикрытие никто не отменял: громкоговоритель отвлекает, но от пули не спасает. Фомичёв с Рахимом стоят на Бане, стволом на правый фланг охранения. Клюев – на Прыще, по левому. Недбайло держит основную немецкую траншею, чтобы оттуда к охранению не пришла помощь. Если начнётся стрельба – все трое работают по своим секторам, а разведка отходит под их огнём. Сигнал на отход – красная ракета.

– А тележка? – спросил Вожатый.

– Тележка стоит на Сельсовете до «конечной». На «конечной» – звонок, и она уезжает на Избу. По Сельсовету потом прилетит, и пусть прилетает.

– А вы? – Кошелев посмотрел на меня.

– А я лежу рядом с вами и слушаю. Вы – на немецкий текст, я – на всё остальное.

Кошелев снова снял очки, протёр их и вернул на место. Это у него, как я уже понял, заменяло «есть».

Разведка ушла в час сорок.

Серга и шестеро его людей, в маскхалатах поверх ватников, с автоматами и ножами, без касок. Они перевалили через бруствер у Прыща и растворились в лощине, как будто их и не было. Я лежал на Сельсовете рядом с тележкой. Время мне считал Калужский, лёжа рядом с трубой и трофейными часами.

– Сколько им ползти? – шёпотом спросил Кошелев.

– Минут сорок. По картошке, по ручью, потом к проволоке.

– А если они раньше…

– Раньше не будут. Серга своё дело знает.

Кошелев замолчал. Он лежал в своей шинели на дне траншеи, прижимая к груди листок с текстом, и было видно, что это его первая настоящая ночь на переднем крае. Не с установкой. Вообще.

В два двадцать я тронул Вожатого за плечо.

Вожатый взял микрофон, отодвинул его на привычные двадцать сантиметров и набрал воздуха.

– ДОЙЧЕ ЗОЛЬДАТЕН!

Над нейтралкой покатилось. С немецкой стороны сначала была тишина, потом кто-то там заорал, потом коротко ударил пулемёт – не по нам, наугад, в сторону звука. Пули прошли высоко. Вожатый не сбился. Он читал ровно, медленно, с остановками, как будто за каждой фразой вагон подходил к платформе и открывал двери. Кошелев беззвучно шевелил губами вместе с ним, следя по своему листку.

Я смотрел вправо, туда, где в темноте у Прыща было немецкое охранение. Там было тихо. Ни ракеты, ни шороха. Только один раз оттуда взлетела осветительная, но не над лощиной, а левее, в нашу сторону, к Сельсовету. Немец светил туда, откуда шёл звук.

– Правильно светишь, – прошептал я немцу. – Туда и свети.

На третьей минуте немецкие миномёты положили две мины перед Сельсоветом. Недолёт. На пятой – ещё две, ближе. Земля посыпалась на брезент тележки. Кошелев вжался в дно траншеи и продолжал шевелить губами.

– Следующую положат точно, – предупредил я Вожатого одними губами.

Вожатый кивнул, не отрываясь от микрофона. Шла седьмая минута. Текст заканчивался.

И тогда Вожатый выдал «конечную».

Не так, как в первый раз, мимоходом. Он выдал её по всем правилам, с чувством, с паузой, как объявляют последнюю остановку поздним вечером, когда в вагоне остались одни уснувшие:

– КОНЕЧНАЯ! ВАГОН ДАЛЬШЕ НЕ ИДЁТ! ПРОСЬБА ОСВОБОДИТЬ ВАГОН! ПЕРЕСАДКА НА КОЛЬЦЕВОЙ МАРШРУТ – С ПРОТИВОПОЛОЖНОЙ СТОРОНЫ ПЛАТФОРМЫ!

Двенадцать секунд над нейтралкой гремело по-русски, на три километра, и немецкое охранение, я не сомневаюсь, в эти двенадцать секунд смотрело на рупор с тем же выражением, с каким мы смотрели бы на немца, который ночью читает нам меню ресторана.

Справа, у Прыща, глухо хлопнуло. Один раз. Потом ещё.

– Звонок! – приказал я.

Вожатый ударил в гильзу. Тележка пошла. Мы с Кошелевым побежали за ней по ходу, согнувшись, Вожатый впереди, держа тележку за стойку. Через двадцать секунд мы были на «Колодце». Ещё через десять – на Избе.

На Сельсовет легли три мины подряд. Все три точно, на то место, где только что стоял рупор.

А справа, у Прыща, застучал немецкий пулемёт. Коротко, растерянно, не туда. И сразу за ним наш – ровно, чик-чик-чик. Фомичёв. Немецкий пулемёт замолчал. Клюев с Прыща дал по второй точке. Над охранением взлетела красная ракета.

Разведка отходила.

Дальше всё было, как по учебнику, и от этого было почти скучно.

Фомичёв держал правый фланг охранения, Клюев левый, Недбайло не давал поднять голову основной немецкой траншее. Немецкие миномёты ещё минут пять били по пустому Сельсовету, потом сообразили и перенесли огонь на лощину, но к этому времени разведка уже была у ручья. Над лощиной повисли осветительные ракеты, и в их белом свете я увидел, как по перекопанному полю бегут пригнувшись несколько человек. Один бежал, держась за плечо. И ещё одного вели – со связанными руками, спотыкающегося, в шинели без ремня.

Разведка перешла ручей. Полезла вверх по нашему склону, к позициям второй роты.

И тут с охранения второй роты ударили по ним.

Винтовка, две. Потом ручной пулемёт. По своим.

– Свои! – заорал я так, что сорвал голос. – Свои идут! Прекратить огонь!

Стрельба оборвалась. Не сразу, секунд через пять, которые показались минутой. Из темноты донёсся многоэтажный мат, по которому своих узнают лучше, чем по паролю. Серга. Потом голос сержанта из охранения второй роты, испуганный и злой одновременно: «А я откуда знал⁈ Тут орут на весь фронт, потом бегут!»

Разведка ввалилась в нашу траншею через десять минут. Серга, пятеро его людей, шестой с перевязанным плечом и седьмой – немец. Немец был невысокий, в очках, без пилотки, и оглядывался так, как оглядывается человек, который пять минут назад сидел в яме у проволоки и слушал ночное радио, а теперь сидит в чужой траншее со связанными руками.

– Слушач, – объяснил Серга, садясь на дно траншеи и вытирая лицо рукавом. – Тот самый. Заячьи уши.

– Как взяли?

– На «конечной», – Серга ухмыльнулся. – Мы до его ямы доползли, когда ваш рыжий начал про пересадку. Слушач как раз голову поднял – на рупор смотрит. Ну мы его из ямы и вынули. Он даже не пискнул, так заслушался. Второго пришлось положить, тот обернулся.

– Свои все?

– Все. Одного у немцев в плечо зацепило, не тяжело. А ваши вот, – он кивнул в сторону второй роты, – чуть не положили. Сержант говорит – не знал. Днём предупреждали, а ночью смена, и никто не передал. Пули над головой прошли.

Кошелев стоял рядом и смотрел на пленного. Потом на Вожатого. Потом на меня. Лицо у него было странное: как у человека, которому только что сказали, что его диссертация, оказывается, хорошая.

– Он… на пропаганду отвлёкся? – спросил он наконец.

– На пропаганду, – подтвердил Серга. – Заслушался, товарищ старший лейтенант. Наверное, сдаться хотел, только не успел понять, куда идти. Пересадка же с противоположной стороны платформы.

Взвод, который сидел по карманам и всё слышал, беззвучно затрясся.

Кошелев посмотрел на пленного ещё раз и вдруг улыбнулся. Первый раз за три дня, что я его знал.

– Я в донесении так и напишу, – произнёс он. – «В результате устной пропаганды на переднем крае противник понёс потери в живой силе. Один человек. Взят в плен».

– Пишите, – разрешил я. – Всё правда.

Наутро Серга забежал снова, уже из штаба полка, где пленного допрашивали через переводчика.

– Наш слушач говорит, – сообщил он с порога, – у них весь пост к концу передачи уши развешивал. Они спорили, что такое «конечная». Один говорил – фамилия диктора. Другой – что это «капитуляция» по-русски. А унтер сказал, что это код и за ним будет атака. Поэтому, говорит, и смотрели все на рупор. Ждали атаку.

– А атака пришла сзади, – кивнул я.

– С противоположной стороны платформы, – ответил Серга.

В тот же день я пошёл к Векшину с предложением.

– Опознавательные знаки, товарищ капитан. Для тех, кто ходит ночью за бруствер. Разведка, поиск, связисты, подносчики. Повязка на левый рукав, белая. Ночью в свете ракеты видно метров с тридцати. Охранение сразу понимает: свои.

Векшин подумал.

– Белая повязка днём – это мишень для снайпера.

– Днём наизнанку. Изнанку сделаем серой.

Векшин кивнул. Идея была здравая, и он это понимал. Опознавательные повязки в ночных боях были делом не новым, их и до нас придумывали.

– Сделайте, – разрешил он. – Только без самодеятельности.

Самодеятельность никаким приказом не задушить, и она закономерно началась к обеду.

Повязки шили из старых бинтов, в два слоя: белый снаружи, серый от шинельного сукна изнутри. Гринюк пришивал, Шилов носил материал. Всё шло нормально до тех пор, пока Шилов, пришив свою повязку, не посмотрел на неё с неудовольствием.

– Пустая, – поморщился он. – Скучная. Надо что-то написать.

– Что?

– Ну… «Смерть фашистам». Или «Пулемётчик Федя». Чтобы было видно, чьи.

В этот момент к нам как раз зашёл политрук батальона. Тот, с язвой. Услышал про «Пулемётчика Федю» на рукаве, поморщился так, что стало понятно: язва не главная его проблема.

– Никаких надписей, – отрезал он. – Самодельные надписи на форме – это нарушение. Хотите опознавательный знак – пусть будет опознавательный. Без лозунгов и без фамилий.

Он ушёл. Шилов посмотрел ему вслед с тоской.

– Скучно, – повторил он.

Гринюк молча взял у него повязку. Достал из кармана кусок тонкой жести от старой консервной банки, нож и за четверть часа вырезал трафарет. Приложил трафарет к повязке, обвёл химическим карандашом, послюнявил, закрасил.

На белом бинте, чётко, одним силуэтом, стоял гусь. С вытянутой шеей, с поднятой головой. В той самой позе, в которой наш гусь каждое утро облаивает проходящую пехоту.

Шилов посмотрел на повязку. Потом на Гринюка. Потом снова на повязку.

– Это ж не надпись, – медленно произнёс он.

– Не надпись, – согласился Гринюк.

– Это ж птица.

– Птица.

Шилов надел повязку, повертел рукой. Потом пошёл к корзине, в которой сидел гусь, и показал ему рукав. Гусь посмотрел на рукав, на своё изображение, потом на Шилова. И вдруг зашипел – коротко, одобрительно, по-уставному.

– Видал? – Шилов обернулся ко мне с сияющим лицом. – В приказе не был, а на рукаве уже есть.

К вечеру гуси были у всего взвода.

Через два дня они были у половины роты. Гринюк сделал ещё три трафарета и раздал их командирам расчётов, а те передавали дальше. Повязки носили ночью белой стороной, днём серой, как я велел. Но многие, выходя днём из блиндажа, забывали перевернуть и ходили с гусями на виду. Пришлось объяснять лично, что белый гусь на рукаве днём виден снайперу за полкилометра и снайпер будет очень рад.

Через неделю у миномётчиков появились повязки с котом. У сапёров – что-то с рогами, то ли козёл, то ли лось. У батареи сорокапяток – лошадь, которую, судя по всему, рисовал человек, никогда не видевший лошадь. Недбайло долго ходил вокруг, завидовал и в итоге попросил у Гринюка трафарет с орлом. Гринюк подумал и отказал: «Орёл – это у немцев. Попутают». Недбайло обиделся на день, потом взял гуся.

Опознавательные знаки расползались по дивизии, как насморк по казарме.

На десятый день пришёл приказ по дивизии. Коротко и сухо: «О запрещении ношения самодельных нарукавных знаков». Коты, лоси и лошади исчезли за один вечер. У миномётчиков был траур.

А гуси остались.

Остались потому, что Калужский за неделю до приказа, не дожидаясь беды, оформил их бумагой. Всё как положено: «Опознавательный знак подвижного пулемётного взвода для ведения ночных действий. Установлен в целях исключения огня по своим подразделениям. Описание: повязка нарукавная, двусторонняя, с силуэтом птицы сторожевой». Векшин прочитал, подписал, не задав ни одного вопроса, и поставил печать. Приказ по дивизии запрещал самодельные нарукавные знаки. Наш знак был не самодельный. Наш знак был официальным.

– Опять вывернулись, – покачал головой Недбайло, глядя, как его гусь остаётся у него на рукаве, а соседский кот уходит в печку.

– Не вывернулись, – поправил Калужский. – Оформились.

* * *

Вечером я долго сидел у Избы.

Установка стояла на тележке в кармане «Колодец», накрытая брезентом. Кошелев уехал в политотдел докладывать и обещал вернуться через неделю с новыми текстами. Вожатый дремал у тележки, привалившись к стенке. Над нейтралкой было тихо.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю