Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
Жанр:
Героическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)
Я поймал себя на том, что слушаю эту тишину.
Жду так, будто оттуда, с немецкой стороны, должен был прийти какой-то голос. Знакомый. Простуженный. Ворчливый, как у человека, которому опять не выдали вовремя провод и который об этом думает вслух.
Голос не пришёл.
Я знал, почему. Знал точно. Знал рукой, в которой до сих пор при сгибе тянуло шов.
Я встал, отряхнул шинель и пошёл в блиндаж. Слушать было некого. И нечего было себе выдумывать.
Глава 11
Калужский каждое утро сидел с трубой на Избе и смотрел на немецкую траншею, потому что больше смотреть было не на что. Октябрь стоял серый, сырой, война на участке шла вполсилы. И вот однажды он доложил мне, почти между делом:
– Товарищ сержант, у них кухня топится в шесть десять.
– Каждый день?
– Третий день подряд. Я случайно заметил. Дым встаёт над их блиндажом за бугром, минута в минуту.
Я посмотрел на него. Он смотрел на меня с лёгким недоумением: мол, ну топится и топится, что тут такого.
А я вдруг вспомнил свою войну. Там у нас для этого было длинное иностранное слово, которое переводилось примерно как «рисунок жизни». Смотришь за противником неделю, записываешь всё: когда встают, когда едят, когда меняются, когда спят. А потом бьёшь туда, где он в эту минуту беззащитен, потому что он в эту минуту ест.
Здесь этого слова не знали. Здесь это делали, если делали, на глаз и без записи.
– Калужский, – позвал я. – Заведи лист.
– Какой?
– Лист наблюдений. Графы: время, что видел, где. Всё подряд, любая мелочь. Кухня, смена, миномёт, кто вылез, кто залез, когда ракеты. Пиши сам и научи Илью. И всех, кто стоит на посту.
– Это же не акт, – Калужский посмотрел на меня с некоторым подозрением.
Бумага без подписей и печатей его смущала.
– Не акт. Это расписание. Только не наше, а их.
Первые дни лист заполнялся плохо.
Наблюдатели записывали что попало. Пыжов, которого я поставил на пост к трубе, в первый же вечер записал: «18.40. Немец чихнул». Калужский вычеркнул. Пыжов обиделся и спросил, откуда тот знает, что это не важно. Калужский не нашёлся, что ответить, и чих пришлось вернуть.
Но к концу недели лист заговорил.
Оказалось, что немец на нашем участке живёт, как на заводе. В шесть десять у него топится кухня. В шесть тридцать меняется боевое охранение, в том числе на Прыще. В семь пятнадцать от дальнего блиндажа к передовой проходят двое с термосами. В восемь ноль-ноль первый беспокоящий налёт, по две мины на наш участок. В двенадцать обед, и час после этого тишина. Почта приходит по вторникам и пятницам, её видно по тому, как люди ходят по траншее с конвертами и перестают смотреть в нашу сторону. В двадцать двадцать снова миномёт. Потом ракеты – через каждые семь минут, как по метроному.
Через неделю я знал их день лучше, чем собственный.
– Товарищ сержант, – Калужский однажды вечером долго смотрел на свой лист. – Это ж получается, они как часы.
– Как часы.
– А часы… – он запнулся. – Вы ж говорили когда-то. Прошлой зимой. Про того связиста, который звонил по расписанию.
– Говорил. Часы хитрить не умеют.
Калужский кивнул и снова уткнулся в лист. Было видно, что ему нравится. Акты он писал хорошо, но без удовольствия, а этот лист вёл так, как ведут дневник: с любовью и с отдельными пометками на полях.
Илья Федин помогал ему по ночам. Почерк у Ильи был ровнее, а глаза, как выяснилось, зорче: однажды он разглядел в трубу, что немецкий часовой на Прыще каждую ночь в два пятнадцать отходит от пулемёта на пять минут.
– Куда? – спросил я.
– По нужде, наверное, – Илья смутился. – Он всегда в одну сторону уходит. К воронке.
Я записал это отдельно. Пять минут без пулемётчика у пулемёта – это не мелочь. Это подарок.
Звонить в полк мне приходилось через коммутатор.
Коммутатор у нас на участке был один на батальон, в блиндаже штаба, и на нём сидела телефонистка. Лица её я никогда не видел. Позывной у неё был «Сирень», и за этот позывной её знал весь батальон. Голос был спокойный, чуть низкий, с лёгкой хрипотцой, как у людей, которые много говорят в холодных помещениях.
– «Сирень», дайте мне «Берёзу».
– Даю «Берёзу», – ответила она.
Потом, уже соединяя, вдруг добавила:
– Это пулемётчик Федя?
– Он самый.
– Который «стреляйте, куда учили»?
Я не сразу нашёлся, что ответить.
– Откуда вы знаете?
– Да все знают. – Судя по голосу, она улыбнулась. – Мне девочки с дивизионного рассказывали. А им – с армейского. Про гуся вашего тоже знаем. И про собаку, которая донесения носит. И про то, как у вас немцы на «конечную» в плен сдаются.
– Не сдаются. Одного вынули из ямы.
– Ну вот, а у нас говорят – сдаются. Взводами. – Она помолчала. – Соединяю, пулемётчик Федя.
Щелчок. «Берёза» ответила басом.
Я поговорил с «Берёзой» про патроны и про глицерин. Повесил трубку. И долго сидел над аппаратом.
До сих пор я думал, что моя слава ходит по газетам. Газета вышла, её прочитали, её пересказали. Всё понятно. А оказалось, что газета тут ни при чём. Слава ходила по проводам. От коммутатора к коммутатору, от «Сирени» к «Незабудке», от «Незабудки» к «Ромашке», девочками в наушниках, которым в долгие ночные смены было скучно и которые рассказывали друг другу, что слышали. А слышали они всё. Каждый разговор, каждый доклад, каждую шутку. Через них проходила вся армия.
Легенда шла не по бумаге. Легенда шла по линии связи.
И по пути, как по любой линии, в ней копились помехи.
Первую я поймал через два дня.
К нам на участок пришёл связной из соседнего полка – молодой сержант, с пакетом для Векшина. Пакет отдал, а сам присел у Избы покурить. Пыжов, который, как всегда, был рядом и всё хотел знать, спросил его, как у соседей дела.
– Да нормально, – сержант затянулся. – Стоим. Немец кроет, мы кочуем.
– Как – кочуете?
Сержант посмотрел на Пыжова, как на ребёнка.
– Ты чего, не знаешь? Пулемёт не живёт – пулемёт кочует. Три очереди – и переезжай, пока он не ответил. Это ж все знают.
– А кто это придумал? – не унимался Пыжов.
Сержант пожал плечами.
– Да никто. Так говорят. Народное.
Пыжов открыл рот, посмотрел на меня. Я едва заметно покачал головой. Пыжов закрыл рот.
Сержант докурил, попрощался и ушёл. Пыжов проводил его взглядом.
– Товарищ сержант, это ж ваше. Про «кочует». Вы ж это ещё под Рожновом придумали. Мне Шилов рассказывал.
– Моё, – согласился я.
– А он говорит – народное.
– Значит, теперь народное.
Пыжов подумал.
– И вам не обидно?
Я честно задумался. Обидно не было. Было странно. Мои слова и практики шли по армии сами, без меня, и теперь возвращались ко мне из чужих уст. Правильные слова. Правильно пересказанные. Только без автора.
– Не обидно, – ответил я. – Главное, что кочуют.
Пыжов записал это на дощечку. Потом, подумав, дописал сверху: «Народное».
Потом случилась путаница с фамилиями.
В штаб полка пришла бумага: направить пулемётчика Федю на двое суток в дивизию, для инструктажа пулемётных расчётов нового пополнения по кочевому огню. Бумага была подписана каким-то майором, которого я не знал, и адресована, почему-то, не мне и не Векшину, а в штаб батальона.
Писарь в штабе батальона, получив бумагу, долго чесал затылок. Кто такой «пулемётчик Федя», он, конечно, знал. Но в бумаге стояло не «Федя», а «сержант Федин». Видимо, кто-то в дивизии решил, что «Федя» – это уменьшительное от фамилии.
Писарь нашёл в списке Федина, который нихера не сержант, а рядовой, но это была уже мелочь – Илью отправили в дивизию, а мы с мужиками с нетерпением ждали новостей.
Илья вернулся через двое суток. Усталый, растерянный и с лицом человека, который сорок восемь часов играл роль, которую ему не объяснили.
– Ну? – спросил я.
– Они думали, я – это вы, – Илья снял очки и потёр глаза. – Посадили передо мной сорок человек. Сказали: рассказывайте про кочевой огонь. Я спросил: «А почему я?» Они говорят: «Вы же пулемётчик Федя». Я говорю: «Я Федин». Они говорят: «Ну да».
– И что ты сделал?
– Рассказал. – Илья пожал плечами. – Я ж всё слышал, у меня ж лист. Про три очереди рассказал. Про лёжки. Про звонок на конке. Они записывали.
Взвод, который слушал вокруг, начинал хихикать.
– А потом капитан один подошёл, – продолжил Илья. – Спрашивает: «Ты чей?» В смысле, из какого полка. А я говорю: «Федин». Он говорит: «Чей?» А я говорю: «Ничей. Фамилия такая».
Шилов захохотал первым, за ним Клюев. Вожатый издал звук, похожий на гудок трамвая на повороте.
Где-то в дивизии сорок человек записали про кочевой огонь со слов человека, которого считали мной. И теперь они будут рассказывать дальше, что им рассказывал пулемётчик Федя, который на самом деле был Федин. Легенда обрастала не только словами. Она обрастала людьми.
– Молодец, – кивнул я Илье и больше к этому не возвращался.
* * *
Газету принёс Шилов, и принёс с торжеством.
Это была армейская газета. Не дивизионка, как весной, а уровнем выше, с другим шрифтом и с другой бумагой. На третьей странице, в нижнем углу, стояла заметка под заголовком «Мастер кочевого огня». И та же фотография.
Та самая, могилёвская. Баранчук за ручками, держит их, как плуг, лицо торжественное. Подпись: «Сержант Ф. Довнар, мастер кочевого огня».
Звание подросло, а заметка – наоборот: вдвое короче весенней. Я прочитал её вслух, потому что взвод потребовал.
Газетный Довнар, оказывается, лично вынес из-под огня раненого командира. Это сделал Баранчук под Истрой, и нёс он не командира, а Калужского, и Калужский сидел сейчас рядом со мной. Газетный Довнар лично обнаружил обход противника по ручью. Это сделал Калужский, весной, за что и получил медаль. Газетный Довнар лично доставил донесение под артиллерийским огнём. Это сделала собака.
– Абонент, – уточнил Клюев. – Она.
– Она, – согласился я.
– А вы, выходит, всё сами.
– Выходит, сам.
Абонент, услышав своё имя, подняла голову от лап и посмотрела на меня с лёгким укором – как будто понимала, что у неё увели подвиг.
– Про гуся ничего? – спросил Шилов с надеждой.
– Про гуся ничего.
– Жалко, – Шилов покачал головой. – Гусь бы в армейской газете хорошо смотрелся.
Калужский взял газету, аккуратно вырезал заметку вместе с фотографией и повесил на гвоздь рядом с первой вырезкой. Они висели рядом, и с обеих на нас смотрел Семён.
– Две, – подвёл итог Шилов и сделал на дощечке зарубку.
– Две, – согласился я. – Врут они там, где буквы. А где карточка, там у них всё честно.
Калужский посмотрел на обе вырезки, потом на Абонента, потом на свои ноги.
– Я не в обиде, товарищ сержант, – тихо проговорил он. – Там же не я написан. Там Семён. А Семён меня нёс. Пусть.
Немец пришёл к нам ночью, в середине октября, в три часа.
Вылазка была небольшая: человек восемь, с автоматами и гранатами, без артподготовки. Они проползли по лощине, мимо Прыща, и вышли к нашей траншее у поворота, между Сельсоветом и позициями второй роты. Вышли точно в три.
В три у нас менялись посты.
Я проснулся от гранаты. Одна, вторая. Потом автомат, немецкий, очередью по ходу. Потом наш винтовочный выстрел, крик, мат.
– Взвод! К бою!
Выскочил из блиндажа в главный ход. Темно. В двадцати метрах, у поворота, кто-то дрался: слышно было, как бьют прикладом, как хрипят, как кто-то упал.
Пулемёт тут был бесполезен. В траншее, в темноте, где наши и немцы перемешались на двух метрах, пулемёт стреляет по всем. Здесь работали гранаты, автоматы, лопатки и кулаки.
Рука у меня всё ещё не держала ничего тяжелее ложки. Я вытащил из кобуры наган – Векшин выдал мне его на время, пока ладонь не заживёт, – и побежал к повороту.
Добежать я не успел.
Мимо меня, пригнувшись, промчался Клюев с автоматом, за ним Рахим с лопаткой, за ним Гринюк с ломом. Лом был тот самый, зубцовский, которым он пробивал стены. У поворота Клюев дал короткую очередь поверх бруствера – туда, откуда немцы лезли. Рахим нырнул в темноту, где дрались. Гринюк встал в проходе, заслонив его собой, и поднял лом.
Я остановился. Моё дело в эту минуту было не бежать, а думать.
– Вожатый! – крикнул я. – Звонок!
Вожатый не понял, но ударил в гильзу. Звонок разнёсся по всему ходу. И все, кто был в ходе, по привычке, выработанной за месяц конки, вжались в карманы.
Все, кроме немцев. Немцы остались посреди хода, стоя, растерянные, не понимая, почему русские вдруг исчезли.
– Клюев, вдоль хода!
Клюев дал очередь вдоль траншеи.
Двое немцев упали. Остальные полезли обратно через бруствер. Ещё одного у бруствера достал Рахим. Лопаткой, одним движением, как выворачивают хлипкий куст.
Через пять минут всё было кончено. На дне траншеи лежали трое немцев. Остальные ушли в лощину, и Фомичёв с Бани проводил их короткими, но в темноте, по вспышкам, вряд ли кого-то достал.
У нас был ранен Пыжов. Посекло осколком гранаты руку выше локтя, неглубоко. Он сидел на дне траншеи и смотрел на свою руку с восторгом.
– Товарищ сержант! Меня ранило!
– Вижу. Не шевелись, сейчас фельдшер.
– А нашивку дадут?
Я посмотрел на него. Он смотрел на меня с таким сиянием в глазах, как будто ему обещали медаль.
– Дадут, – ответил я. – Красную.
– Как у вас!
– Как у меня.
Пыжов откинулся на стенку траншеи и блаженно закрыл глаза. Фельдшер, подползший через минуту, долго не мог понять, почему раненый улыбается.
Утром я сидел над листом наблюдений и думал.
Немцы пришли в три. Точно в три, минута в минуту. В три у нас менялись посты. Старая смена уходила греться в блиндажи, новая ещё не успевала выйти, и минуты на три траншея оставалась почти пустой. Так было каждую ночь, по расписанию.
Немцы это знали.
Я смотрел на лист Калужского, где было записано, когда у немцев топится кухня, когда меняется охранение, когда часовой на Прыще уходит к воронке. А где-то там, с той стороны, у немецкого наблюдателя, наверное, лежал точно такой же лист. И в нём было записано, когда у нас топится кухня. Когда меняются посты. Когда Степаныч везёт бачок.
– Калужский, – позвал я. – С сегодняшнего дня прячем своё расписание.
– Как прячем?
– Смена постов – в разное время. Каждую ночь по-другому. Сегодня в два сорок, завтра в три двадцать, послезавтра в час пятьдесят. Кухня – тоже вразнобой. Беспокоящий огонь – никогда два дня подряд в одно время.
Калужский записал. Потом поднял голову.
– А Степаныч?
Со Степанычем разговор получился тяжёлый.
– Каша по часам варится! – Степаныч махал черпаком так, что пришлось отступить на шаг. – Каша не может вразнобой! Каша – продукт! Она или готова, или нет!
– Пусть варится по часам, – согласился я. – Носить будем вразнобой. Сегодня в семь, завтра в семь сорок, послезавтра в шесть с половиной.
– Остынет!
– В термосах не остынет. А если немец увидит, что каждое утро в семь пятнадцать по одному ходу идут двое с термосами, он туда в семь четырнадцать мину положит. Проверено. На них же проверено.
Степаныч замолчал. Опустил черпак. Посмотрел на меня долгим взглядом повара, которому только что объяснили, что его кухня – военная тайна.
– Значит, у нас теперь каша секретная, – вздохнул он.
– Совершенно секретная.
– Ладно, – Степаныч махнул рукой. – Только в рапорте не пиши, что я на это согласился. Засмеют.
Вечером, когда я возвращался с Бани, в главном ходе меня обогнала конка. Пустая, без пулемёта: Вожатый гонял станок на пробу после ночного боя, проверял, не разбили ли немцы доски. Шилов шёл рядом и придерживал станок за колесо.
На повороте станок качнуло на стыке. Шилов придержал его и, не глядя, бросил через плечо:
– Вожатый, тут стык разошёлся. Подбей.
– Есть подбить, – отозвался Вожатый.
Они прошли мимо меня дальше, по ходу. Никто из них ничего не заметил.
Месяц. Ровно месяц Шилов звал его Рябовым. А тут просто, мимоходом, по делу – Вожатый. Как будто так было всегда.
Ночью я долго не мог уснуть.
Лежал на нарах и думал о том, как странно всё устроено. Немец знал моё расписание лучше меня. Я теперь знал его расписание лучше него. Армейская газета знала мои подвиги, которых я не совершал. Девочки на коммутаторах знали мои слова, которые я уже не узнавал. Где-то в дивизии сорок человек записали лекцию пулемётчика Феди, прочитанную красноармейцем Фединым. А соседний сержант курил у моей Избы и учил моего бойца моей же поговорке, называя её народной.
Меня в этой армии знают лучше, чем я сам себя.
Причём с чужих слов.
Глава 12
К концу октября у нас скопилась пачка бумаг, которые никто не мог прочитать.
Лежали они в планшете у Калужского, в отдельном конверте, на котором он вывел печатными буквами: «Документы на неизвестном языке». Надпись он сделал ещё весной, когда из грязи вытащили немецкого разведчика, и с тех пор конверт только толстел. Там было донесение из капсулы немецкой овчарки, которое так никто и не прочитал с прошлой зимы. Там были бумаги, которые Серга принёс с поиска. Там была книжка Пауля Хеннинга, которую Калужский тогда разобрал по слогам, но только первую страницу. И ещё с десяток писем, записок и листков, собранных по траншеям за осень.
А главное – там был лист наблюдений. Точнее, в листе была графа, которую Калужский назвал «Что кричат». Немцы по ночам в траншее переговаривались, иногда окликали друг друга по именам, иногда ругались. Наблюдатели записывали, что слышали, русскими буквами, как могли. Получалось что-то вроде: «02.15. Кричат: Карл, ком хир. Или комм хер». Это-то мы понимали, но с остальным возникла проблема.
– Переводчик нужен, – решил я и пошел к Векшину.
– Кошелев вернётся через неделю, – постучал он карандашом по какому-то докладу.
– Кошелев вернётся с текстами для немцев. А мне надо, чтобы кто-то каждую ночь слушал, что немцы говорят. И читал, что они пишут. Кошелев в траншее жить не будет.
Векшин подумал.
– Ищи в батальоне. Найдёшь – переведу к тебе.
Искали неделю.
Первым нашёлся повар из третьей роты. Про него сказали, что он «понимает по-немецки». Повар был толстый, добродушный и действительно понимал по-немецки. Три слова: «бутер», «бротхен» и «шнель».
– Откуда знаешь?
– До войны в Ленинграде при ресторане работал. Там немец-кондитер был, всё время орал: «Бутер! Шнель!» Масло, значит. И быстрее.
– А «бротхен»?
– Булочка. Он булочки пёк.
– Ещё что-нибудь?
Повар подумал, наморщил лоб.
– «Шайсе», – вспомнил он. – Это он говорил, когда булочки подгорали.
Я поблагодарил повара и отпустил его обратно к котлу. С таким словарём можно было разве что заказать немцам завтрак и выругаться, если его не подадут.
Вторым был боец из пополнения, тихий парень с Волги. Про него рассказал Клюев: слышал, как тот ночью напевал что-то не по-нашему.
– По-немецки знаешь?
– Не знаю, – парень покраснел. – Только песню.
– Какую?
Он помялся, потом тихо пропел: «Шлаф, киндляйн, шлаф». И дальше куплет, чисто, с выговором.
– Это что?
– Колыбельная. Соседка пела. У нас на Волге немцы жили, до войны. Соседка своим детям пела, а я через забор слушал.
– А что значит?
– Спи, дитя, спи. Там про овечку дальше, я не помню.
Взвод, слушавший вокруг, притих. Колыбельная посреди траншеи, по-немецки, от парня с Волги – это было как-то неожиданно. Пыжов даже перестал записывать.
– Хорошая песня, – я вздохнул. – Только немцам её петь не будем. Не заснут.
Калужский, который присутствовал при всех собеседованиях, мрачно подвёл итог:
– Масло, булочка, ругательство и колыбельная. Товарищ сержант, с таким набором можно открыть детский сад при ресторане, а воевать нельзя.
Переводчика в итоге нашел Пыжов, и нашел случайно.
Вечером Вожатый вёл очередную передачу с Бани. Читал новый текст, который Кошелев прислал с посыльным, опять русскими буквами. Читал, как всегда, мощно, ровно и чудовищно. Пыжов в это время бегал к соседям во вторую роту за махоркой и вернулся с круглыми глазами.
– Товарищ сержант! Там у них боец… Он Вожатого поправляет!
– Как поправляет?
– Сидит в окопе и шепчет. Вожатый говорит «фирлорен», а он шепчет «ферлорен». Вожатый говорит «эргебт ойх», а он морщится и шепчет по-другому. И так весь текст. Ребята во второй роте ржут, а он злой сидит, как будто ему в тарелку плюнули.
Через десять минут я был во второй роте.
Боец сидел в ячейке, маленький, сутулый, лет тридцати пяти, в очках с толстыми стёклами, в шинели, которая ему была велика в плечах. Лицо узкое, нос длинный, пальцы тонкие, в чёрных точках, будто въевшихся в кожу. На меня посмотрел исподлобья.
– Вы Вожатого поправляете?
– Я его не поправляю, – он поджал губы. – Я его терплю. Поправлять там уже нечего. Там надо заново.
– По-немецки знаешь?
– Я знаю идиш. – Он пожал плечами. – Идиш и немецкий – это как родственники. Не близкие, но на свадьбе друг друга узнают. Говорю я по-немецки смешно, так они говорят. А понимаю всё.
– Фамилия?
– Зельцер. Абрам Зельцер. Наборщик.
– Какой наборщик?
– Типографский. Двадцать лет в типографии, в Гомеле. Газеты набирал, книги, бланки, афиши. Всё, что с буквами.
Я посмотрел на его пальцы. Чёрные точки на них были не грязью, а въевшимся за двадцать лет свинцом.
– Про Гомель, – начал было я.
– Про Гомель не надо, – ровно ответил Зельцер.
Не резко, не грубо. Просто так, что стало понятно: не надо.
Я кивнул.
Векшин подписал перевод в тот же вечер.
Первым делом Зельцер снял со стены газеты.
Он пришёл в наш блиндаж, огляделся, поздоровался с Гринюком за руку, с Рахимом кивком, с гусём настороженно. Потом увидел на гвозде у описи две вырезки – весеннюю дивизионку и осеннюю армейскую – и подошёл к ним, как подходят к знакомой вещи. Снял, повернул к свету коптилки, поднёс к самым очкам.
– Это вы? – Он показал на фотографию.
– Вроде как я.
Зельцер посмотрел на фотографию. Потом на меня. Потом снова на фотографию.
– Вы на карточке крупнее, товарищ сержант.
– Газета полнит.
– Газета не полнит. – Он посмотрел ещё раз, внимательно, профессионально, как смотрят на гранку. – Это другой человек.
В блиндаже стало тихо.
Полгода эти вырезки висели на гвозде. Полгода их видели все: взвод, пехота, связисты, Векшин, генерал на смотре, Гмыря. Все знали. И за полгода ни один человек не сказал этого вслух. Даже Шилов. Даже Пыжов, который спрашивал обо всём.
Новенький сказал это через пять минут после того, как вошёл.
– Это Семён, – тихо ответил Калужский. – Баранчук. Он погиб.
Зельцер кивнул. Помолчал. Потом ещё раз посмотрел на фотографию, уже по-другому, без профессионального прищура.
– Хорошее лицо, – произнёс он. – Для газеты лучше вашего.
Шилов фыркнул первым. Потом Клюев. Потом весь взвод, и даже Калужский улыбнулся, глядя на Семёна на вырезке. Семён смотрел торжественно, держал ручки, как плуг, и был, в самом деле, для газеты лучше меня.
Но Зельцер уже не слушал. Он смотрел на вырезки, как смотрит часовщик на чужие часы, которые кто-то уронил.
– Клише старое, – пробормотал он. – Стёртое. Видите, у него ухо поплыло? Это значит, его уже раз пять печатали. Может, шесть. В дивизионке и в армейской одно и то же клише, его просто переслали.
– Какое клише?
– Пластинка, с которой печатают картинку. Металлическая. – Зельцер показал пальцами размер. – Сделали один раз, весной. Потом возят по редакциям. Каждый раз, как печатают, она чуть стирается. К зиме у Семёна будет не ухо, а пятно.
– А текст?
Зельцер повернул армейскую вырезку к свету.
– Текст из запаса.
– Как – из запаса?
– В каждой редакции лежит такой очерк. «Мастер огня». Готовый, набранный, в металле. В нём оставлены пустые места: фамилия, звание, часть, количество уничтоженных. Нужен очерк в номер – вставили фамилию, отпечатали. – Он вздохнул, как вздыхает мастер над халтурой. – Я такой сам набирал. Раз сорок. У нас в Гомеле мастером огня был сталевар. Потом доярка. Потом лётчик. Один раз был бухгалтер, он хорошо считал. Слова одни и те же, я их наизусть знаю.
Он ткнул тонким пальцем в строчку.
– «Презирая опасность». Это оттуда. «Не дрогнувшей рукой». Тоже. «Грозное оружие» – это у них вместо слова «пулемёт», они слово «пулемёт» стесняются, оно слишком простое.
Взвод слушал, как слушают фокусника, который показывает, куда на самом деле девается кролик.
– А вот тут, – Зельцер наклонил вырезку, – наборщик торопился. Видите? В слове «кочевого» буква «ч» из другого шрифта. Чуть толще, чуть ниже. У него в кассете «ч» кончилась, и он взял из соседней. Ночью набирали. В спешке. Утром номер должен был уйти.
Я смотрел на эту «ч» и не видел в ней ничего. Буква как буква. Но Зельцер видел, и видел с такой уверенностью, что я ему сразу поверил.
Про себя я подумал, что враньё, оказывается, тоже делают руками. Где-то в тылу, ночью, при лампе, живой человек с чёрными пальцами набирал по одной букве про то, что я лично вынес раненого командира. И у него кончилась буква «ч».
– Можно набрать правильно? – спросил Шилов. – Чтобы про всё. И про гуся.
Зельцер посмотрел на гуся в корзине. Гусь посмотрел на Зельцера.
– Набрать можно, – ответил он совершенно серьёзно. – Но гуся в клише нет. Гуся придётся резать по дереву.
Шилов медленно повернулся к Гринюку.
Гринюк ничего не ответил. Он молча встал, взял нож, брусок липы и вышел из блиндажа.
Донесение из капсулы Зельцер прочитал на следующий день.
Калужский отдал ему весь конверт «на неизвестном языке», и Зельцер разложил бумаги на ящике, как пасьянс. Донесение лежало сверху. Мятое, потёртое на сгибах, пролежавшее почти год, с тех пор как Шилов привёл немецкую овчарку, которая стала нашей Абонент. Весь взвод знал, что в капсуле была бумага. И весь взвод, кажется, втайне надеялся, что там что-то важное. Секретный приказ. План наступления. Хоть что-нибудь.
Зельцер развернул листок, пробежал глазами, поджал губы и начал переводить. Вслух, торжественно, как будто читал со сцены.
– «Настоящим имею честь почтительнейше довести до сведения господина обер-лейтенанта, что в течение истекших суток…»
– Короче, – попросил я.
– Я не могу короче, там так написано.
– Там правда так написано?
Зельцер посмотрел в листок и слегка смутился.
– Там написано проще. Но я перевожу литературно. Меня так учили: текст должен звучать.
– Пусть звучит проще.
Зельцер вздохнул, как вздыхает человек, которого заставляют набирать афишу для цирка вместо собрания сочинений Ленина.
– Ладно. Проще. «Докладываю. За сутки на участке без изменений. Полевая кухня прибыла с опозданием на сорок минут. Суп холодный. Двенадцать порций масла не довезли. Прошу разобраться с каптенармусом Вагнером, это уже третий раз. Лошадь из обоза, кличка Лиза, хромает на левую заднюю, нужна подкова. Ефрейтор…» Дальше подпись, не разобрать.
В блиндаже повисла тишина. Потом Шилов тихо спросил:
– И всё?
– И всё.
– Год лежало. Собака под обстрелом несла. А там – масло?
– Масло, – подтвердил Зельцер. – Двенадцать порций. И лошадь.
Клюев медленно откинулся к стенке блиндажа.
– Хоть что-то в этой войне одинаковое, – проговорил он. – Что у нас, что у них. Кухня опаздывает, масло не довезли, лошадь хромает.
– Левая задняя, – задумчиво повторил Калужский. – У Машки летом тоже левая задняя была. Гринюк перековал.
Абонент, лежавшая у входа, подняла голову, когда Зельцер положил листок на ящик. Посмотрела на него, понюхала воздух и опустила голову обратно на лапы. Свою работу она выполнила ещё прошлой зимой. Что там внутри, её никогда не интересовало.
Кошелев вернулся к концу недели, с новыми текстами, и Зельцер прочитал их, пока Кошелев раскладывал бумаги.
– Это кто писал? – спросил он.
– Отдел, – Кошелев поправил очки. – Утверждённые тексты.
– Их не слушают, – ответил Зельцер.
Кошелев посмотрел на него поверх очков. Он был старший лейтенант, а Зельцер красноармеец, и это ощущалось в воздухе блиндажа, как сквозняк.
– Почему вы так думаете, товарищ красноармеец?
– Потому что я двадцать лет набирал такие тексты. На русском. Их тоже никто не читал. – Зельцер пожал плечами. – «Ваша война проиграна» – это немец слышал уже сто раз. Он знает, что вы скажете дальше. Ему неинтересно. Интересно ему другое.
– Что?
Зельцер помолчал.
– Что у нас на ужин.
Кошелев открыл рот, закрыл его. Потом снова открыл.
– Это… несерьёзно.
– Это очень серьёзно, товарищ старший лейтенант. Вы донесение из капсулы читали? Там у немца двенадцать порций масла не довезли и суп холодный. Он сидит в траншее, мёрзнет, и ему холодный суп важнее Гитлера. А мы ему расскажем, что у нас суп горячий. И что именно в нём.
Кошелев думал долго. Видно было, что внутри у него сражаются утверждённые тексты и та ночь, когда немецкого слушача вынули из ямы на «конечной».
– Попробуем, – разрешил он наконец. – Один раз. В порядке эксперимента.
Текст Зельцер написал за полчаса. На немецком, а потом сразу русскими буквами для Вожатого, причём русскими буквами он написал так аккуратно, с такими пометками над каждым словом, что Вожатый, прочитав, уважительно хмыкнул.
– Это кто так пишет?
– Наборщик, – ответил Зельцер. – Читай, как написано. Я поставил ударения.
Вечером Вожатый выдал с Избы. Мощно, ровно, как всегда, но в этот раз почти правильно. Кошелев за его спиной не зажмурился ни разу.
«Немецкие солдаты! Сегодня у русских на ужин: суп картофельный, густой, с тушёнкой. Картошка своя, с поля в лощине. Каша пшённая с маслом. Масло довезли всё. Хлеб свежий. Чай горячий, с сахаром, по два куска на человека. Приятного аппетита. У вас сегодня, наверное, опять холодный суп?»
Конечную Вожатый в этот раз не сказал. Зельцер строго запретил, пригрозив, что больше никогда не поставит ему ни одного ударения.
С немецкой стороны не выстрелили.
Вообще. Ни во время текста, ни после. Калужский смотрел в трубу и докладывал шёпотом: над бруствером три головы, пять, семь. Слушают. Никто не стреляет. Кто-то что-то сказал соседу. Сосед махнул рукой. Потом все головы опустились.
– Они в первый раз дослушали до конца, – прошептал Кошелев. Лицо у него было как у учёного, получившего от эксперимента совсем не тот результат. – Про суп. Они дослушали до конца про суп.
– Про масло, – поправил Зельцер. – Масло – это главное. Масло у них больное место.
Наутро Калужский доложил, что немецкая кухня топилась на полчаса раньше обычного. И дольше.
С того дня Зельцер работал на лист наблюдений.
Ночами он сидел у Избы, рядом с наблюдателем, и слушал. Немцы переговаривались в траншее, окликали друг друга, ругались на погоду, на начальство, на кухню. Зельцер записывал. Утром графа «Что кричат» в листе Калужского выглядела уже не как «Карл, ком хир», а как нормальный протокол:
«02.15. Смена у пулемёта на Прыще. Уходит Карл, приходит Хайнц. Хайнц кашляет, жалуется, что у него нет второй пары носков».
«02.20. Хайнц спрашивает, где унтер Кребс. Карл отвечает, что Кребс спит, и добавляет про Кребса нехорошее».
«04.40. Кто-то зовёт Франца. Франц не отвечает. Потом отвечает, что он не Франц, он Фриц. Спорят».
Лист обрастал именами. К концу недели мы знали, что на Прыще у немецкого пулемёта дежурят по очереди Карл, Хайнц и Отто, что Отто из них самый бдительный, а Хайнц всё время мёрзнет. Что унтера зовут Кребс и что его не любят. Что в два пятнадцать, когда часовой отходит к воронке, это почти всегда Карл. У Карла, видимо, что-то с желудком.
























