444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Павел Смолин » Пулеметчик Федя 2 (СИ) » Текст книги (страница 2)
Пулеметчик Федя 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 31 октября 2026, 06:03

Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"


Автор книги: Павел Смолин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Так и вышло, что первые русские слова в его лексиконе оказались служебными: «булькает» он освоил раньше, чем «спасибо». Ничего обидного я в этом порядке не вижу. «Спасибо» человек говорит за себя, «булькает» – за пулемёт, а пулемёт у нас главнее.

Вечером зашёл Соломин – от Клюева, за глицерином и, как я понимаю, вообще.

Пыжов у них уже прижился: за один день успел спросить сорок вопросов, получить сорок ответов, из которых половина была правдой, и завести себе дощечку – записывать, что удивительного видел. Дощечку ему выдал Шилов, из чего я заключил, что парня приняли.

Рахим сидел у пулемёта. Чистка давно прошла, ужин прошёл тоже, а он сидел рядом со станком на корточках, как сидят у воды, смотрел на замок, на кожух, на ленту в открытой коробке – и молчал. Молчал он старательно, всем собой.

Соломин посмотрел на это дело и понизил голос:

– Он всегда так, товарищ сержант? Сидит и смотрит?

– Пока да.

– А чего смотрит?

– Работу. Ты в марте точно так же смотрел.

– Я хоть спрашивал.

– Ты молчал. Как приказано. Со свистом.

Соломин задумался, честно вспоминая себя мартовского – восторженного, с курсом пулемётного дела и глазами на пол-лица, – и по тому, как у него дрогнул угол рта, было видно: вспомнил. И узнал.

Уходя, он задержался у выхода и обернулся к Рахиму – по-хозяйски, на правах старожила:

– Ты смотри, смотри. Само придёт.

Рахим слов не понял и кивнул. Тон был правильный, мартовский, а тон он понимал лучше слов.

Шилов, наблюдавший проводы из своего угла, дожевал остатки кураги и подвёл итог недели:

– Странный он всё-таки, товарищ сержант. Молчит, шастает, торгуется без слов. Одно хорошо: «булькает» у него выходит – от души.

Лучшей аттестации в нашем взводе пока никто не получал.

Глава 3

Город мы учуяли раньше, чем увидели.

Деревня горит печально и просто – деревом и соломой. Город пах иначе: гарью с примесью извёстки, палёной краской, чем-то аптечным и чем-то железнодорожным. Этот запах появился километров за пять, и колонна, втягиваясь в него, сама собой притихла. За год войны мы все привыкли к деревням. Деревню видно насквозь: вот дома, вот огороды, вот колодец, вот сарай, который просится под пулемёт. А тут из-за горизонта поднималось что-то с трубами, колокольней, водокачкой и окнами на каждом шагу.

– Большой, – уважительно протянул Шилов.

– Зубцов, – уточнил Калужский. – Районный центр.

– Я и говорю. Большой. Это сколько ж там всего лежит.

– Лежит там немец, – охладил я. – Остальное – после него.

Город – это место, где стреляют отовсюду, где карта врёт через дом, потому что дома уже нет, и где любой подвал глубже любого окопа. Работать в нём можно, и работать хорошо, – если помнить главное: по улице ходит только тот, кому жить надоело. Улица – это тир, а ты в нём не стрелок.

Векшин довёл задачу вечером, на разложенной карте, где Зубцов выглядел безобидной серой сеточкой у слияния двух рек.

– Батальон берёт восточную окраину и идёт кварталами к Вазузе. Пехота дробится на группы, по группе на улицу. Пулемётной роте – поддерживать. Довнар, твои как?

– Мои – по группам, товарищ капитан. По стволу на улицу, работаем с фланга и сверху, вперёд пехоты не лезем, вдоль улиц не стоим.

– Всё-то у тебя готово, – Векшин посмотрел с подозрением. – Ты будто в городах уже воевал.

– Я в них жил, товарищ капитан. Этого хватает.

Ночь перед штурмом мы с Калужским провели на чердаке кирпичного дома в пригороде – с трубой, с картой и с керосиновой лампой, прикрученной до синевы. Чердак был высокий, город с него читался до самой реки, и Калужский наносил на карту своё: где у немца что шевелится, откуда бьют дежурные, какие перекрёстки простреливаются и какие дворы сквозные.

На чердак он влез без палки.

Палка осталась внизу, на НП, прислонённая к столу с картой, – и там и стояла всю ночь, пока хозяин лазил по лестницам, по-обезьяньи цепляясь за стропила. Я на это дело посмотрел и ничего не спросил. Нога у него не прошла – нога у него просто перестала быть главной новостью. По лестницам палка мешает, на марше мешает, в городе будет мешать втройне. К утру ею уже показывали по карте – удобная, длинная, до любого квартала достаёт, не вставая.

– Вот тут, – Калужский вёл палкой от вокзала к площади, – двор проходной, я две подводы насчитал за ночь. Тут у них кухня – дым по часам. А вот этот угловой дом мне не нравится совсем.

– Чем?

– Тем, что он целый. Вокруг всё горелое, а он стоит. Так не бывает. Его берегут.

Угловой дом я обвёл на своей карте дважды. Год назад я бы сам искал такие мелочи по полдня. Теперь их находил мой наблюдатель, а мне оставалось соглашаться – приятная, между прочим, перемена в жизни.

Ночью город спал плохо, как больной. Немец вешал ракеты – реже, чем над полем, зато они тут работали иначе: под каждой ракетой город вставал из темноты весь сразу, белый, плоский, с чёрными провалами окон, и в этих провалах мерещилось что угодно. Я на третьей ракете поймал себя на том, что пересчитываю окна углового дома, и заставил себя перестать: завтра эти окна никуда не денутся, а голова понадобится свежей.

– Не любишь города? – вполголоса поинтересовался Калужский, не отрываясь от трубы.

– Люблю. Мирные.

Пошли на рассвете, после короткого плотного артналёта.

Окраину взяли ходом – немец держал её жидко, одиночными постами, и посты эти снялись сами, едва по ним стало прилетать с трёх сторон. А вот дальше начался город настоящий, и город показал, чем он отличается от деревни.

Первую же группу, сунувшуюся по улице в рост, прижало из полуподвала – из отдушины на уровне земли, которую и в бинокль-то не сразу найдёшь. Группа залегла между заборами, где не было ничего, кроме канавы и чьей-то сгоревшей телеги. Ко мне приполз их сержант – молодой, злой, с оторванным хлястиком.

– Товарищ сержант, подавите! Он нам головы поднять не даёт!

– А ты ему зачем головы показываешь? – Я отодвинул его от угла. – По улице он король. Обойди двором, там сквозняк до самого его дома. Мы отсюда пошумим, чтоб ему было чем заняться.

Пошумели. Заняться ему было чем: мой ствол аккуратно крошил кирпич над отдушиной, не столько попадая, сколько объясняя, что высовываться не надо, – а группа тем временем прошла двором, и через десять минут в полуподвале стало тихо. Сержант вернулся довольный, как после экзамена.

– Двором, – поделился он открытием. – А мы по улице шли.

– По улице потом пойдёшь. Строем. С оркестром. Когда война закончится.

Дальше пошло веселее, потому что заработали мои – и заработали так, что мне временами оставалось только смотреть.

Клюев со своим расчётом вычистил два квартала, ни разу не встав туда, где его ждали. Немецкую точку за углом он выкурил, положив очередь мимо угла, в брусчатку, – и той хватило: из-за угла посыпалось эхом и крошкой, и точка снялась сама, прямо под ствол Пыжову, который лежал где положено. Это был мой приём, со станции ещё, годичной давности, – только тогда я его показывал, а теперь смотрел со стороны. Со стороны он выглядел лучше.

Недбайло воевал по-хозяйственному: улиц не признавал вовсе и шёл сквозь квартал дворами, а где двор не пускал – за дело брался лом. Ломом заведовал Гринюк, который на второй час городского боя нашёл своё призвание: он проламывал стенки сараев и заборы с таким точным расчётом, будто всю жизнь только и делал, что ходил через них. У очередного забора его догнал чужой лейтенант:

– Боец, тут прохода нет!

– Будет, – пообещал Гринюк и не обманул.

К полудню у прохода в заборе уже стояла очередь из двух отделений, а Шилов, пропуская их, объяснял желающим, что проход инвентарный и числится за пулемётным взводом.

Сам Шилов переживал в Зубцове лучшие часы своей жизни. Город подтверждал его картину мира каждым кварталом: если в деревне вещь «должна быть» и её надо искать, то в городе она должна быть в нескольких экземплярах и по адресу. К вечеру первого дня он приволок из развалин хозяйственного магазина ящик гвоздей – целый, заводской, чудом не разобранный до нас, – и вручил его Гринюку с торжественностью, с какой вручают знамя.

– Игнатьич. Это тебе. На всю войну.

Гринюк заглянул в ящик, взял гвоздь, посмотрел вдоль него одним глазом, как смотрят ружейный ствол, и убрал обратно.

– Кривых треть, – оценил он. – Но идея правильная.

– Кривых⁈ Они ж заводские!

– Вот именно. Завод торопился. – Гринюк закрыл ящик и придвинул к себе жестом, который отменял разговоры о возврате. – Ничего. Выпрямим. Не люди – выпрямляются.

Рахим в городе оказался на месте так, будто в городах родился. Станок он затаскивал на этажи бесшумно, ставил его у окна не по центру, а сбоку, в глубине комнаты – я показал это один раз, утром, и больше не показывал. Между делом он смотрел на городское хозяйство: на водосточные трубы, на кадки под ними, на грядки в каждом дворе, истоптанные и брошенные, – и по лицу его было видно, что к городу у него вопросов нет, а вот к тому, как тут поливают, есть.

Один раз за день мне пришлось вмешаться всерьёз.

Угловой дом – тот самый, целый, который берегли, – ожил после полудня, когда две группы вышли к площади. Бил он с двух этажей сразу, вдоль обеих улиц, и площадь перед ним вымерла. Соваться на неё было незачем, обходить – долго: дворы вокруг площади немец завалил и заминировал, это уже проверили, и одному сапёру не повезло.

Я забрался на чердак напротив, посмотрел на этот дом минут пять и понял, чем он мне не нравится, – тем же, чем Калужскому ночью. Он был устроен правильно. Так правильно, как у немцев бывает, когда точку готовит не пехотный фельдфебель, а человек с образованием: сектора вылизаны, подходы завалены, первый этаж заложен мешками. Такой дом надо не штурмовать. Такой дом надо выключить.

– Калужский. Чем он дышит?

– Кухней, – Калужский полистал свои листки. – Ночью носили термосы. Со двора, из пристройки. Пристройка вон, с трубой.

Дальше было дело получаса. Мы с Клюевым встали на два чердака – наискось, с разных сторон, – и в четыре ствола отрезали дом от пристройки, от двора и от соседних развалин: не по дому били, по ниткам, которые его держали. Дом сначала огрызался, потом стал беречь патроны, потом замолчал и начал думать. А думать мы ему не дали: пехота вошла с тыла, через ту самую пристройку, в час, когда у гарнизона по всем часам был обед, а обеда не было.

Ждать пришлось дольше, чем стрелять. Мы лежали по своим чердакам часа полтора, дом напротив молчал, экономил и слушал, и Клюев со своего чердака переговаривался со мной через площадь одними жестами – коротко и понятно, как на чистке. Рахим лежал у коробок и ждал своим ровным ожиданием, вполсилы. Один раз он тронул меня за плечо и показал на пристройку: над трубой встал дымок, тонкий, робкий, – кто-то там не выдержал и решил, что обед по расписанию главнее войны. Через пять минут дымок сняло нашей очередью вместе с частью трубы, и больше в доме напротив никто ничего не готовил и ни на что не надеялся.

Пленных вывели семерых, и старший из них, оглядев наши чердаки, что-то спросил.

– Интересуется, сколько нас было, – перевёл кто-то из пехоты, знавший немецкий в объёме допроса.

– Скажи – по штату, – распорядился я. – Пусть с этим и живёт.

Дом я потом обошёл изнутри – по привычке смотреть, как у противника устроено хозяйство. Устроено было с умом: запасные позиции у каждого окна, ходы пробиты через простенки, у пулемёта – упоры под локти, подогнанные по человеку. Человек этот воевал давно и умел, и кто-то его когда-то хорошо учил. Я постоял, посмотрел и ушёл, не взяв ничего: всё полезное отсюда уже забрала пехота, а чужое умение в мешок не положишь – своим до отказа набит.

К вечеру второго дня батальон вышел к Вазузе, и город за спиной стал нашим – весь, с трубами, с колокольней, с водокачкой, пробитой в трёх местах и всё равно гордой.

Из подвалов начали выходить жители. Их было мало, меньше, чем должно быть в городе, и выходили они не как в кино – без цветов, молча, щурясь на свет и первым делом глядя не на нас, а на свои дома: стоит или нет. Старуха в мужском пиджаке долго смотрела на нашу телегу, на Машку, на гуся в корзине, потом поклонилась – не нам, а как-то всему сразу – и пошла к своему крыльцу, у которого не было дома.

Степаныч в тот вечер без всякой команды варил на два котла и раздавал со второго всем, кто подходил с гражданской посудой. Начальство этого не видело, а когда увидело, то оформило задним числом как заботу о населении освобождённых районов – начальство у нас за год тоже кое-чему научилось.

Пыжов притих и полдня не задавал вопросов. Дощечку свою он, правда, исписал с обеих сторон, но вслух не лез – рос человек прямо на глазах.

Ночевал взвод в уцелевшем доме у станции, и Гринюк, обойдя жильё, вбил в простенок гвоздь – из нового ящика, выпрямленный, первый по счёту. Часы легли на него, как к себе домой, циферблатом внутрь. Заводил Рахим: дошла его очередь по дощечке, и семь оборотов он отсчитал вслух, по-своему, на языке, которого никто из нас не понимал, – но число мы в этом счёте узнали все. Порядок перевода не требует.

А на третий день я пошёл взыскивать долг.

Трофейного добра в Зубцове взяли порядочно: склады у станции немец вывезти не успел, и теперь там распоряжалась трофейная команда – лейтенант с ведомостями и двое бойцов, смотревших на всё это богатство глазами людей, которым ничего из него не достанется. Я прибыл к складу с Калужским, с Рахимом и с пустым мешком.

В кармане у меня лежала бумага. Немецкая расписка за овёс, одна из одиннадцати, выданных дедом Никанором под чужую печать прошлой осенью, – «Обязательства противника, к взысканию по мере продвижения». Показывать её я никому не собирался. Хорошая бумага работает из кармана.

– Овёс где? – спросил я у лейтенанта вместо приветствия.

– Какой овёс? – Лейтенант на всякий случай заслонил ведомость локтем.

– Немецкий. Который они тут держали. – Я прошёл вдоль штабелей, читая маркировку с выражением ревизора, которому всё ясно ещё с порога. – Так. Вот он. Рахим, мешок.

– Ты че, сержант? – Лейтенант забегал глазами между мной, Рахимом и штабелем. – Не положено! Всё учтённое!

– Учтённое, – согласился я. – А до того, как стало учтённое, оно было должное. Долг старше учёта. Мешок овса и три мотка изоленты – и мы в расчёте.

– В каком расчёте⁈ Кто в расчёте⁈

– Мы, – я показал подбородком на запад, – и они. У противника перед нашим взводом обязательства. Гасим. Частично.

Лейтенант посмотрел на меня внимательно. Потом на Калужского, который стоял рядом с видом главного бухгалтера при исполнении. Потом на Рахима, который уже нашёл овёс и держал мешок так, что было понятно: вопрос решён, обсуждаются детали.

– Какие обязательства? – сдался лейтенант. – Откуда у противника перед вами обязательства?

– Документально оформленные, – Калужский достал свой лист, но издали, не давая в руки. – Заготовка фуража на оккупированной территории, оплата расписками. Расписки предъявлены к взысканию в порядке продвижения. Погашение натурой, по номиналу, без процентов. Проценты, – он подумал, – противнику ещё выставят. Не мы.

– А изолента при чём?

– А изолента – за просрочку.

Лейтенант молчал секунд десять. За эти секунды на его лице сменили друг друга устав, здравый смысл и что-то третье, человеческое – то самое, которое побеждает у всех, кто имеет дело с бумагой, когда бумага собрана правильно.

– Мешок, – постановил он наконец. – Один. И два мотка.

– Три. Или я вспомню про сено.

– Какое ещё сено⁈

– Заготовленное. По тем же обязательствам проходит фураж грубый, – Калужский перелистнул страницу, не глядя в неё. – Восемь возов. Хотите – поднимем.

Двое трофейных бойцов за спиной лейтенанта смотрели на нас с откровенным восхищением людей, при которых грабят их начальство, и грабят красиво.

Мешок овса поехал к Машке, которая приняла погашение долга как должное, изолента ушла Гринюку в хозяйство, а вечером, при коптилке, Калужский разложил на снарядном ящике свой лист, обмакнул перо и вычеркнул первую строку – с наслаждением, которого даже не прятал. Почерк у него на вычёркивании был торжественный, как на наградном.

Тут-то Пыжов, зашедший к нам от Клюева с каким-то поручением, которое он забыл по дороге, и разглядел новость дня, не выдержал:

– Товарищ ефрейтор… а вы чего без палки?

– А я её там оставил, – Калужский не поднял головы от листа.

– Где – там?

– На энпэ. Ей оттуда виднее.

Пыжов записал это на дощечку – я видел, как записал, дословно, – и я не стал ему мешать. Пусть в его летописи будет и такое: палка, которой человек год мерил собственные шаги, осталась при карте – показывать другим, куда идти.

Калужский тем временем закончил с листом, полюбовался и убрал его к взводным документам, где тот жил между описью и наградными.

– Обязательств противника, – доложил он, – осталось десять.

До Берлина, по моим прикидкам, было ещё тысячи с полторы километров. По расписке на каждые сто пятьдесят. Нормальный график. Взыщем.

Глава 4

Дождь пришел на другой день после Зубцова и решил, что ему у нас нравится.

Первые сутки его никто не принимал всерьёз: август, тепло, зелень – ну мокнет и мокнет, война не сахарная. На вторые сутки дорога превратилась в русло, по которому медленно ехала вниз рыжая каша из глины, воды и всего, что в неё уронили. На третьи сутки штаб ещё писал в сводках «продолжали развивать наступление», а на местности наступление стояло по ступицу и развивалось только вглубь.

Было обидно: зелено, птицы поют, тепло как на курорте – и не пройти.

От сырости у меня заныла прошлогодняя борозда по рёбрам – не больно, а так, для памяти, чтобы я не забывал, что тело у меня теперь с историей. Я эту историю выслушал один раз и велел ей не мешать работать.

Единственным существом на всём участке фронта, которому погода нравилась, был гусь. Он переживал лучшую неделю с начала войны: везде вода, вся его, и в каждой луже он наводил порядок лично. Абонент устроилась под телегой, в сухом, и выходила оттуда только по службе, всем видом показывая, что у неё, в отличие от некоторых, есть голова. Машка терпела. Машка вообще терпела эту войну как большую плохую погоду, и нынешняя погода хотя бы честно называлась своим именем.

Кухня в эти дни превратилась из тыловой службы в передовую. Горячее под дождём – не еда, а лекарство, и Степаныч это понимал лучше любого санупра: варил гуще обычного, возил чаще обычного и лично следил, чтобы каша доезжала кашей, а не холодной глиной. Кухню на переходах вытаскивали из грязи всем миром, без команды и без очереди, – единственный, кажется, вид работ на фронте, на который никогда не приходилось никого назначать.

Пыжов освоился в дождях быстрее старожилов, потому что вопросы у него не размокали.

– Товарищ сержант, а немец тоже мокнет?

– Мокнет.

– А чего ж он тогда не сдаётся?

– А чего ж ты тогда не сдаёшься?

Пыжов задумался надолго и по-настоящему. Ответ он принёс на следующий день, выношенный:

– Так мне домой ближе.

– Вот и воюй в нужную сторону сторону. Чтоб ему стало ближе, чем тебе.

Люди держались по-разному, и по тому, как держались, было видно, кто чего стоит.

Шилов на второй день дождей исчез на три часа и вернулся с рулоном толя – где в сожжённом районе можно найти целый рулон толя, я спрашивать не стал, потому что ответ знал: где-то лежал. Толем перекрыли пулемётные гнёзда, и наше имущество осталось единственным сухим предметом в радиусе километра.

Вечером я застал Рахима за странным: он ходил вокруг позиции, смотрел на землю под дождём – не на лужи, а на то, как они соединяются, – потом взял лопатку и начал резать канавки по какой-то своей логике: здесь прямую, тут с поворотом, там с перепадом, и всё это сошлось в одну канаву, а канава ушла под уклон, в воронку. К утру у всего батальона стояла вода в окопах, а у нас было относительно сухо, и вода уходила сама, журча, как в мирной жизни.

Пришёл Недбайло, постоял, посмотрел на журчание.

– Это как?

– Это Наманган, – объяснил я.

– А у нас можно так?

– Спроси у него.

Недбайло посмотрел на Рахима. Рахим посмотрел на недбайловскую позицию, на его лужи, потом коротко, без единого слова, показал лопаткой: тут, тут и вон туда. Недбайло ушёл копать. К вечеру журчало уже на двух позициях, а через день чужие сержанты приходили к нам смотреть на канавки, как на выставку достижений.

Лопаты в эти дни стали главным оружием фронта. Мои полторы сотни, выбитые ещё в июле под смех снабженцев, работали все до одной: копали водоотводы, резали дёрн на гати, крепили стенки, которые дождь распускал, как старый свитер. И все до одной они были нарасхват – к нам шли одалживаться, как в деревне ходят за солью.

На четвёртый день дождей батальон получил приказ: дорогу на юго-запад не ждать, узел на той стороне леса взять обходом, лесом.

Лес на карте выглядел спокойным зелёным пятном километра на четыре. В жизни он оказался мокрым насквозь миром, где с каждой ветки лило второе небо, под ногами чавкало то, что в сухую погоду называлось тропой, а видимость заканчивалась метров через тридцать, упираясь в серую штриховку дождя между стволами.

Шли повзводно, с дистанцией, с дозорами, и лес глотал колонну по кускам: голову уже не было видно из середины, середину – из хвоста. Клюев вёл свой расчёт следом за моим, и на первом же привале я услышал, как он вполголоса гоняет Пыжова:

– Куда смотришь?

– Вперёд…

– Вперёд я смотрю. Ты смотри вправо. У тебя теперь всей войны – твоя правая сторона, зато вся.

Школа передавалась дальше сама, без моего участия, и слушать это было приятно, как журчание правильной канавки.

Станок в таком грунте не ехал – станок нырял. На первой же сотне метров он зарылся по ось, и мы вчетвером выдирали его из земли, как репку. На второй сотне Гринюк молча снял с плеча две доски, которые тащил от самой стоянки – я ещё утром решил не спрашивать зачем, – и положил их под колёса, одну за другой: станок выкатился на доску, доска закончилась, вторая легла впереди, первую перенесли. Пошло. Не быстро, но пошло – станок катился по доскам, как по своей личной дороге, а дорога перекладывалась вслед за ним.

– Это ж сколько так досок надо, чтоб до Берлина, – прикинул Шилов, перенося очередную.

– Двух хватает, – Гринюк уложил доску в чавкающую колею точным, каким-то укладочным движением. – Если руки есть.

За полчаса к нашей двухдосочной дороге пристроился хвост. Сначала миномётчики со своей плитой – плита в грязи ныряла не хуже станка, – потом санитары с носилками, потом связист с катушкой, которому просто нравилось идти по твёрдому. Шилов, переносивший доски, сам собой оказался при этом движении распорядителем: пропускал, придерживал, объявлял «сначала железо, потом люди» – и его слушались, потому что у человека при досках власть натуральная, не по званию.

– Довнар, – миномётный сержант шлёпал рядом по колее, с завистью глядя, как плита едет. – Продай доску. Одну. У тебя ж две.

– Двумя ходят. Одна – это не дорога, одна – это плот.

– Ну дай хоть до опушки с вами…

– С нами – пожалуйста. Очередь за станком.

Я на эти две доски посмотрел ещё раз, внимательно. Была в них какая-то простая мысль – больше этих досок размером и длиннее этого леса, – но додумывать её было некогда: впереди, в дожде, стучало.

Стучало – это батальон встретился с немцем.

Немец уходил из-под узла тем же лесом и тоже по расписанию дождя, и две колонны нашли друг друга на встречных курсах, вслепую, на тридцати метрах видимости. Дальше началось то, чего одинаково не любят все уставы мира: встречный бой в мокром лесу, где нет ни секторов, ни дистанций, ни флангов, где своих видно не дальше чужих, а чужих не видно вовсе.

Первые минуты такого боя всегда одинаковые – это минуты, когда все стреляют много и куда душа положит. Лес наполнился грохотом, эхо в дожде не гуляло, но грохота хватало и без эха; пехота залегла за стволами и лупила в серое, немец из серого отвечал тем же, и с каждой минутой этой щедрой пальбы обстановка делалась не яснее, а только дороже по патронам.

Ко мне сквозь это приполз связной от комбата с запиской, воды в которой было больше, чем текста: «Пулемёты вперёд. Поддержать».

Поддержать. В лесу, где я своей-то пехоты не вижу, не то что чужой. Огонь поверх голов тут отменялся по условиям местности – головы и ветки шли вперемешку. Значит, работать надо было не громче всех, а точнее всех.

Дождь, отобрав у боя глаза, уши отдал в хорошие руки. Стрельбу в лесу я умел слушать ещё с той войны – там половина ночной работы такая: не видишь никого, а знать надо всё. Звук под дождём садится, глохнет, зато перестаёт обманывать эхом: что слышишь – то и есть, и слышишь ты его оттуда, откуда оно стреляет, а не от трёх сосен сразу.

Я подтянул оба своих ствола к пехоте, положил их в двадцати шагах друг от друга и первым делом запретил стрелять.

– Слушаем. Работаем короткими и только по звуку. Наш стучит редко и басом. Ихний – частит, как швейная машинка на нервах. Всё, что частит, – наше. Всё, что басит, – не трогать, там свои.

– А если молчит? – Пыжов даже в бою оставался собой.

– Молчит – значит, думает. По думающим не стреляем, пусть додумаются отойти.

Работа пошла специфическая: неторопливая, на слух, почти разговорная. Впереди и слева частило – я клал туда три короткие, веером по звуку, и частить переставало: не потому, что я туда попал, а потому, что там понимали – их слышат, и слышат точно. Пехота под это молчание продвигалась от ствола к стволу. Потом частило правее – туда поворачивался Клюев, и снова три короткие, и снова тишина. Немец огрызался наугад, по площадям, срезая ветки над головами, – он-то нас не слушал, он привык воевать глазами, а глаз у него сегодня не было.

Один раз стало не до разговоров: справа, совсем рядом, зачавкало – много ног, быстро, к нам. Я развернул ствол на звук и ждал с пальцем на гашетке три самых длинных секунды этого леса, пока из дождя не прорезалось наше, родное, многоэтажное – заблудившееся отделение соседней роты выходило на нас, потеряв в сером своих. Пронесло. По матерным в этом лесу можно было ориентироваться надёжнее, чем по компасу: у немца так не умели.

– Пароль, – понял я вслух, для своих. – Кто ругается по-нашему – тот наш.

– А кто молчит? – не удержался Пыжов из-за ствола.

– А кто молчит, тот, может, просто воспитанный. Не стреляй в воспитанных, их мало осталось.

Рахим в этом бою нашёл себе занятие, которого нет ни в одном штатном расписании: он слушал вместе со мной. Лежал у коробок, поворачивал голову раньше меня и показывал ладонью – туда. Ладонь у него ошибалась реже, чем некоторые приборы.

Через час немец начал отжиматься назад – это тоже было слышно: стрельба его пошла реже и дальше, как остывающий чайник. Ещё через час батальон вышел на опушку к узлу, взял его с короткой злой перестрелкой и встал, наконец, на твёрдое – на насыпь, единственное сухое место в этом царстве.

Взвод отработал бой без единой царапины и почти без расхода: у меня ушло полторы ленты на всех. Командир батальона, услышав цифру, не поверил и переспросил.

– Мы экономно, – подтвердил я. – По разговорчивым работали. Молчаливые сами ушли.

К вечеру на насыпь заглянул охрипший старлей из первой роты – наш, можно считать, постоянный клиент.

– Опять вы. – Он присел у станка, накрытого толем. – Мне мои доложили: как немец ни стукнет – через полминуты по нему уже кладут. Я думал, у вас наблюдатель на дереве. Потом вспомнил, что дерева не видно. Вы их как находили?

– Ушами, товарищ старший лейтенант. Дождь глаза забрал, уши оставил. Немец частит – мы отвечаем на голос.

– На голос… – Старлей пошевелил губами, укладывая. – А научить моих можно?

– Можно. Присылайте по одному с каждого взвода, кто на слух не жалуется. Урок короткий: полчаса молчать и слушать. Сложнее всего – первое.

А у Недбайло из леса вышли не все.

Немецкая очередь, слепая, из тех, что режут ветки по площадям, нашла его подносчиков на переходе между стволами. Деревенского парня из нового пополнения посекло по руке и плечу – фельдшер сработал быстро, парня унесли в тыл живым и даже шутившим от испуга. А молотобойца из-под Тулы, того самого, у которого коробка в кулаке пропадала, положило сразу, и коробку эту из руки у него вынимали уже на насыпи.

Он пробыл у нас одиннадцать дней. Я знал про него четыре вещи: Тула, молот, сила и то, что храпел он на весь расчёт, а извинялся за это каждое утро. Фамилия его была Свиридов.

Дождю было всё равно. Дождь работал по площадям.

Недбайло сидел под насыпью, лицом к откосу, и говорил в откос – тихо, по своей манере, никому:

– Я ж его к себе выпросил. Думал – сила, коробки таскать… Одиннадцать дней потаскал.

Я сел рядом. В такие минуты не надо говорить умное. В такие минуты надо просто сидеть рядом и быть.

– Он у тебя что таскал? – уточнил я погодя.

– Коробки. Ленты. Всё таскал, что дадут.

– Значит, одиннадцать дней твой расчёт стрелял без перебоя. – Я поднялся. – Это не мало, Недбайло. Это называется – служба. Короткая, а полная.

Недбайло помолчал, потом кивнул откосу и пошёл к своим – считать ленты, потому что ленты сами себя не считают, а война от горя перерыва не делает. Похоронку в тот вечер писали при штабной коптилке.

Дождь к ночи не стих, только устал и сеял уже без замаха, мелко, по инерции.

Часы в тот вечер висели на жерди под толем: Гринюк осмотрел мокрую насыпь, жильё из плащ-палаток, произнёс «встали – значит, висят» и вбил гвоздь в единственную относительно сухую вертикаль, что нашлась. Заводил заступающий. Дождь к порядку отношения не имел.

Перед сном я устроил ревизию лопатному хозяйству – по описи, с фонарём под плащ-палаткой, с Калужским в роли совести.

Итог получился такой: из ста пятидесяти лопат в наличии шестьдесят четыре. Восемнадцать утонули в гатях и в лесу – эти погибли смертью храбрых. Остальные семьдесят с лишним разошлись по чужим рукам: одолжены соседям, пехоте, миномётчикам, санитарам, двум сапёрам и одному связисту, который божился, что вернёт, но связистам мы в этом вопросе не верим с прошлой осени.

– Взыскивать будем? – Калужский держал карандаш наготове, и по карандашу было видно, что лист «должники по шанцевому инструменту» у него уже свёрстан в голове, с графами и с местом для подписей. – Я по горячим следам могу. Санитары сознаются сразу, миномётчики под давлением улик, со связистом придётся работать.

Я посмотрел в темноту, где под дождём сидел батальон. Где-то там, в этой темноте, семьдесят моих лопат прямо сейчас резали канавки по рахимовой выкройке, крепили стенки, копали ниши под боеприпасы – семьдесят лопат воевали в семидесяти чужих руках ту же самую войну, что и мы.

– Не будем.

– А опись?

– В описи напиши: «переданы во временное пользование в порядке взаимодействия». Срок возврата – Берлин.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю