444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Павел Смолин » Пулеметчик Федя 2 (СИ) » Текст книги (страница 11)
Пулеметчик Федя 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 31 октября 2026, 06:03

Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"


Автор книги: Павел Смолин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 17

Первый залп ушёл в снег.

Пушки за спиной ударили разом, по всему лесу, так что с ёлок посыпалось, а впереди, за рекой, даже не вспыхнуло – только где-то в белой мути глухо ухнуло, раз, другой, десятый, и звук тут же гас, как будто снаряды падали в вату.

– Ничего не вижу, – доложил Калужский. Он лежал рядом со мной на берегу и упирался прицелом в метель. – Совсем. Даже берег тот не вижу.

– А его там нет, – утешил его Шилов. – Его снегом занесло.

Снег шёл с ночи. К рассвету он перестал падать сверху и начал лететь сбоку, а теперь, кажется, валил отовсюду, включая землю. Видимость была метров сто, и то если сильно хотеть и подключить фантазию.

Где-то позади, на НП артиллеристов, надрывался телефон. Я слышал обрывки: «…левее… да какой левее, я ж не вижу ни хрена!..» Артиллерийский наблюдатель орал в трубку с отчаянием человека, которого попросили описать картину в музее, куда не дали зайти.

В моём времени эту проблему решили бы дроном. Подвесил коптер над рекой, посмотрел в планшет, скорректировал. Тут дронов не было. Тут был лейтенант с биноклем и снег, в котором этот бинокль был так же полезен, как зонтик под водой.

– Это сколько ж они долбить будут? – Пыжов лежал за Клюевым и считал разрывы на пальцах. Пальцы у него кончились уже раз пять.

– Полтора часа.

Это вырвалось само.

Клюев повернул голову.

– А вы откуда знаете?

– Ремез сказал, – соврал я.

Ремез, лежавший в трёх метрах, ничего такого не говорил и даже не знал, но поправлять меня не стал – не услышал.

– Полтора часа, – повторил Пыжов с уважением. – Это ж сколько снарядов!

– Много.

– А сколько попадёт?

Я посмотрел на белую стену за рекой.

– Сколько-нибудь.

Шилов перевернулся на спину и уставился в небо.

– Коробов бы сейчас поспорил. На полпачки. Сколько попадёт.

– И выиграл бы, – пробурчал Гринюк.

– Он всегда выигрывал, когда знал.

– А сейчас никто не знает, – рассудил Клюев.

Это была неправда. Один человек на этом берегу знал. Знал, что из полутора часов будет толк минут на десять, что немцы сидят в блиндажах на обратных скатах и пережидают, как дождь, и что пехоте сейчас идти по льду на пулемёты, которые никто не подавил. Знал и лежал, жевал снег.

Рядом Рахим расстегнул полушубок, сунул руку под кожух нашего второго станка – проверить, не прихватило ли – и застегнулся обратно.

– Булькает, – сообщил он мне.

Как успокоение – мол, хоть что-то в мире в порядке.

– Спасибо, Рахим.

Машка стояла в ивняке с санями и мотала головой от каждого залпа. Гринюк ночью перековал её на зимние подковы, с шипами. Где он среди ночи в лесу нашёл ухнали и кузнечный молоток, я спрашивать не стал. Шилов ходил вокруг с таким видом, будто это была его работа.

* * *

Артиллерия замолчала, как отрезало.

И сразу стало слышно, как шуршит снег. И как где-то справа, в соседнем батальоне, кто-то кашляет.

Потом засвистели. Вдоль берега, в обе стороны, свисток за свистком, и из ивняка, из воронок, из-за сугробов поднялась пехота в белых халатах. Халаты сливались с метелью, и цепь была похожа на сугробы, которые вдруг встали и пошли.

Пошли на лёд.

– Пулемёты – за пехотой! – Ремез уже был на ногах. – Довнар, не отставать!

– Есть!

Мы вылетели на лёд следом.

Река в этом месте была неширокая, метров семьдесят, но на льду эти семьдесят метров длились, как перегон без остановок. Под ногами было скользко, снег на льду лежал неровно: где по щиколотку, где голый лёд, отполированный ветром до блеска. Пехота бежала, падала, вставала. Сани с первым станком ехали за Машкой на удивление ровно. Шипы держали, Машка шла уверенно, только уши прижала.

Вожатый бежал рядом с санями и орал, как на конечной в час пик:

– Посторонись! Дорогу! Сани идут!

И ему уступали. Пехота на бегу шарахалась в стороны, как пассажиры от вагона.

На середине реки с того берега ударило.

Та-та. Пауза. Та-та. Пауза. Та-та.

По двое. С оттяжечкой.

Пехота легла. На льду не спрячешься, но легла, потому что в такую секунду тело всё решает за тебя. Пули прошли над цепью, кто-то вскрикнул, кто-то затих. Справа ударил второй пулемёт. Та же музыка. Та-та, та-та. Слева третий.

– Школа, – выдохнул рядом Клюев. Он лежал на льду у своих саней, белый, но глаза у него были злые и ясные. – Опять они.

– Они. Ложись за сани.

– Я и так лежу.

– Лежи лучше.

Немцы били по льду, по цепи, по всему, что шевелилось, и бить им было легко. Мы их не видели, мешала метель. Они нас тоже не видели, но им и не надо было. Река не прячется, свои секторы на ней они давно пристреляли. Ориентиров не нужно, лупи по реке, по ней всё равно идут.

Я лежал и слушал.

Та-та, та-та. Пауза. Тишина. Секунды через четыре тот же звук, только метров на двадцать левее. Смена позиции. Ещё две пары, ещё тишина, и снова левее.

Под Ушаковом он бил так же. И в феврале у Трубы так же. Только тогда он после каждой пары уходил по-разному: то влево, то вправо, то оставался, если чуял, что можно. Учитель держал ритм, но играл с ним. А эти ученики держали ритм – и всё. Две пары, сдвиг влево, две пары, сдвиг влево. Как по нотам. Как Клюев когда-то клал ладонь на кожух ровно каждый час, по часам, даже когда кожух можно было не трогать.

– Клюев.

– Я!

– Тот, что посередине. Слышишь?

Клюев прислушался.

– Слышу. По двое.

– Слушай дальше. Сейчас две пары. Потом он заткнётся и пойдёт влево. На четыре счёта. Влево метров двадцать, и опять две пары.

– Откуда вы…

– Слушай, не спорь.

Та-та. Та-та. Тишина.

– Раз, – начал считать я вслух. – Два. Три…

Та-та – левее метров на двадцать.

Клюев медленно повернул ко мне голову, и в метели было видно, какие у него круглые глаза.

– Он что, всегда так?

– Он так научен. Его учили, что после двух пар надо уходить. А куда уходить – он сам не решает, за него уже решили. Ученик, Клюев. Ученики от учителя одним отличаются: учитель думает, а ученик повторяет.

– Ну и?

– Ну и наводи туда, где он будет через две пары. Не туда, где он сейчас. Туда, куда он придёт.

Клюев думал секунды три. Потом перевалился за сани, к ручкам. Соломин, лежавший рядом, уже держал ленту.

– Двадцать метров левее последней вспышки, – пробормотал Клюев себе под нос. – Две пары. Потом…

Та-та. Та-та. Тишина.

– Раз, – шептал Клюев. – Два. Три.

На «три» он дал. Короткую, в пустую белую муть, туда, где никого не было.

На «четыре» в ту же точку пришёл немец со своим пулемётом.

Короткую он не дал. Вообще ничего не дал. В метели что-то мелькнуло – то ли вспышка, то ли снег с бруствера – и на том месте стало тихо.

Клюев лежал за ручками и не двигался.

– Попал? – сипло спросил он у Соломина.

– Не знаю, – честно признался Соломин. – Не видно ни шиша.

– Попал, – заверил я. – Он больше не стреляет, значит, попал. Или передумал. Ученики передумывают редко.

Клюев медленно выдохнул. Посмотрел на свои руки на ручках. Потом на меня.

– Товарищ старшина. А если бы он сегодня решил пойти вправо?

– Тогда бы ты промахнулся, и мы бы сейчас лежали и слушали дальше. Он не решил. Его так не учили.

* * *

Средний замолчал, и над цепью образовалась дыра. Не большая, метров сорок, но пехота её почувствовала раньше командиров. Сначала встал один, у самой полыньи от снаряда, потом трое, потом вся цепь, и пошла, и побежала, оскальзываясь, к тому берегу.

Крайние пулемёты, правый и левый, развернулись на дыру. Та-та, та-та. Ученики тоже чуяли, что дыра – это плохо.

– Фомичёв! Правый!

Фомичёв уже работал. Он лежал за своими санями в двадцати метрах от меня, бил коротко, аккуратно, чик-чик, как всегда. Рахим вёл ленту. Мне было не до того, чтобы считать за правым, у меня был ещё левый, а у левого был свой ритм – тот же, ученический, и я лёг на лёд и начал считать вслух для Клюева:

– Левый. Две пары… Пошёл… Раз, два…

Клюев развернул ствол.

А справа, у Фомичёва, что-то звякнуло. Звук был металлический, неприятный, и сразу после него Фомичёв ойкнул. Негромко, как ойкают, когда роняют ложку.

Я обернулся.

Фомичёв сидел на льду рядом с санями и смотрел на свою правую руку. Рука была в крови. Рахим уже лез к нему с бинтом.

– Ничего, – Фомичёв поморщился. – Ничего, товарищ старшина. По пальцам. Об щит отрикошетило.

– Покажи.

– Да ничего там… – Он показал. Указательный и средний были разбиты, из перчатки торчало что-то нехорошее.

– Виски не задело, – сообщил Фомичёв, глядя на руку с профессиональным интересом. – Это главное.

– Шилов!

Шилов был тут как тут. Сегодня он ничего не искал, не прикидывал, не высматривал, где что лежит. С первой минуты на льду он таскал раненых: волок за ворот к саням, к берегу, к санитарам. Он не говорил об этом, его никто не просил. Просто так получилось, что из всех нас именно Шилов быстрее всех находил, кому сейчас хуже.

– Фомичёва – к санитарам.

– Есть. – Шилов подхватил Фомичёва под здоровую руку. – Пошли, парикмахер. Тебе там шапку поправят.

– У меня шапка в порядке.

– Ну, причёску тогда. Пошли, пошли.

Фомичёва увели, а пулемёт остался. Рахим сидел у станка с лентой в руках и смотрел на меня.

Я лёг за ручки.

Ладонь левой руки на кожух. Легла сама, раскрытая. Пальцы правой – на гашетки. Тело, как всегда, вспомнило раньше головы.

– Рахим. Ленту.

– Ещё? – он улыбнулся одними глазами.

– Ещё, Рахим. Сколько надо будет.

* * *

На том берегу был обрыв.

Невысокий, метра четыре, но крутой и обледенелый. Немцы, разумеется, знали это раньше нас и знали, что пехота под обрывом будет топтаться, как у закрытых дверей. Пехота и топталась. Кто-то лез по выдолбленным штыками ступенькам, кто-то съезжал обратно, а сверху, с края обрыва, кидали гранаты на длинных ручках.

Сани на такой обрыв не поднимешь. Станок поднимешь, если есть верёвка и Гринюк.

Гринюк имелся.

Он отвязал от саней моток верёвки, вогнал в лёд у подножия обрыва лом, тот самый, зубцовский, захлестнул верёвку, полез наверх. Метров через два ему сверху попытались помешать, но Клюев с реки дал по краю обрыва короткую, и мешать перестали.

– Я вот этого никогда не пойму, – пожаловался мне Вожатый, когда мы с ним снизу толкали станок, а Гринюк сверху тянул. – Почему всегда в гору? Почему ни разу на войне не было, чтобы под горку?

– Было. Под Ржевом летом под горку шли.

– И как?

– Обратно в гору пришлось.

– Ну вот. – Он упёрся плечом в колесо. – Я ж говорю.

Станок вполз на край. Рахим влез следом, с коробкой на плече, лёг и тут же положил ладонь на кожух. Я влез за ним. Наверху была траншея – немецкая, неглубокая, с брошенными гильзами – и снег, и в снегу наши, в белом, и не наши, в сером. Серые лежали неподвижно. Белые шли дальше, к деревне. Деревни видно не было, но она там была, потому что оттуда стреляли.

– Довнар!

Ремез стоял в немецкой траншее, без шапки, с пистолетом в одной руке и с картой в другой. Над ним нависал незнакомый майор – высокий, в полушубке, с маузером в деревянной кобуре. Майор был красный и кричал. Не мне – Ремезу.

– Почему пулемёты сзади⁈ Почему у вас пулемёты ползут за пехотой, а не идут в цепи⁈ Вперёд! Вперёд пулемёты, в цепь, на прямую наводку!

– Пулемёты там, где им видно, товарищ майор. – Ремез даже голоса не повысил.

– Что значит видно⁈ Ничего никому не видно! Метель!

– Вот поэтому и там.

– Вы мне тут не умничайте, капитан! Приказываю – пулемёты в цепь!

Ремез посмотрел на майора. На меня. На станок, который мы только что вытащили из-под обрыва. Потом сунул пистолет в кобуру, достал из нагрудного кармана книжечку и что-то записал. Аккуратно, не торопясь, на ветру.

– Что вы пишете? – майор даже поперхнулся.

– Ваш приказ, товарищ майор. Дословно. Чтобы потом не было разночтений.

Майор открыл рот. Посмотрел на книжечку. Посмотрел на Ремеза. Потом махнул рукой и ушёл дальше по траншее – кричать на кого-то другого.

Ремез убрал книжечку.

– Довнар. Где тебе видно?

– Вон с того бугра, товарищ капитан. Там у них, судя по звуку, ещё два. И оба ученики.

– Действуй.

* * *

Изба, где засел штаб батальона, была лишена крыши, зато оснащена печкой, и печку уже топили. Из окна было видно вторую половину деревни – немецкую. Её до темноты брать никто не собирался. Батальон сидел в первой половине, в разбитых избах, в немецких блиндажах, в воронках, и считал себя.

Считал плохо.

Я не стал спрашивать, сколько. Мне не нужно было спрашивать: я видел лёд. Видел, как санитары до темноты ходили по нему с волокушами туда и обратно, и как обратно волокуши шли тяжелее. Я это знал заранее. Знание, как и всегда, не помогало.

В роте вышло двое. Фомичёв – пальцы, Соломин – осколок в ногу, уже на том берегу, когда пехота брала обрыв. Соломина вынес Шилов, и Соломин всю дорогу до санитаров ругался, что сам дойдёт, и всё-таки не дошёл бы.

– Ты б его видел, – рассказывал потом Шилов, вытирая руки снегом. – Кровь из ноги хлещет, а он: «Отпусти, я сам». А я ему: «Сам ты будешь потом. В санбате. Если доживёшь». Он и замолчал.

– Молодец, – похвалил я. – Но ещё учить и учить.

– Соломина?

– Тебя. Как раненым грубить.

Шилов посмотрел на меня, хмыкнул и пошёл к саням, проверять гуся. Гусь всю атаку просидел в обозе у Пилипчука и, по докладу Пилипчука, орал на каждый залп с таким возмущением, будто артиллерия била лично по нему.

Клюев сидел в немецком блиндаже на нарах, на которых ещё вчера спал кто-то в сером, и молча смотрел на свои руки. Перед ним лежала ушанка. Та самая, с бороздой.

– Товарищ старшина, – поднял он голову, когда я вошёл. – Он сегодня… Тот, учитель. Он был?

– Нет.

– Откуда знаете?

– Ученики все одинаково бьют. Учитель бы так не бил. Учитель бы не дал себя посчитать.

Клюев кивнул. Убрал ушанку в сидор.

– Значит, ещё будет.

– Будет.

* * *

Кухня вползла в деревню, когда совсем стемнело, – по льду, под немецкими ракетами. Как Степаныч её перетащил, я так и не узнал. Немецкие миномёты весь вечер искали переправу, но кухня прошла. Говорят, Степаныч всю дорогу шёл перед лошадью и разговаривал с ней матом, ласково, а лошадь слушалась.

Кашу он варил с утра. По утреннему списку.

Я подошёл к котлу одним из последних. Степаныч стоял с черпаком, раздавал и не приговаривал. Ни «каша героическая», ни «налетай, пехота». Просто клал и клал. Котёл был полон наполовину. На вторую половину не было едоков.

Он положил мне. Посмотрел на котёл. Положил ещё.

– Ешь, Федя.

– Я ж столько не съем.

– Съешь. Сегодня надо.

Я сел у кухни на ящик и стал есть. Каша была горячая, с тушёнкой, на редкость удачная. У Степаныча всегда получалось лучше всего в те дни, когда лучше бы не получалось.

Рядом сел Рахим со своим котелком. Потом Гринюк. Потом Вожатый, Калужский, Зельцер, Пыжов, Шилов. Ели молча и все с добавкой. Степаныч, раздав всем, подходил ещё и подкладывал, не спрашивая.

Я доел. Выскреб ложкой котелок дочиста.

Потом пошёл по деревне. По той половине, которая наша. Нашёл, где лёг наш расчёт Недбайло – в бывшей бане, у печки, которую уже топили. Недбайло сидел у печки прямо, как на собрании, и чистил замок.

– Наши все? – спросил он стенку.

– Двое в санбате. Фомичёв и Соломин. Остальные все.

– Ну, – Недбайло кивнул и продолжил чистить. – Это хорошо. Это сегодня очень хорошо.

Пятьдесят два минус два. Пятьдесят.

Я пересчитал по дороге обратно, по головам, по фамилиям. Пятьдесят и двое в санбате. Сошлось – с поправкой.

За рекой, на нашем бывшем берегу, кто-то жёг костёр – неосторожно, ярко, на виду. Немецкая мина легла рядом, и костёр погас.

Завтра пойдут танки. Послезавтра – кавалерия. А дальше – как в книжке.

Я сел на крыльцо разбитой избы, достал компас и долго смотрел, как стрелка ищет север. Нашла. Она всегда находила.

Глава 18

Танк стоял поперёк спуска к реке и ревел, как раненый лось.

Левая гусеница у него крутилась вхолостую, правая зарылась в снег по самые катки, и при каждой попытке выбраться тридцатьчетвёрка только глубже съезжала боком в овраг. Механик-водитель высовывался из люка и материл склон, реку, зиму и лично командира корпуса. За танком стояла колонна, и хвоста у колонны видно не было.

– Пробка, – оценил нахватавшийся от меня Пыжов.

– Затор, – поправил Вожатый тоном специалиста. – Пробка – это когда в бутылке.

Мы стояли на нашем берегу, на плацдарме, куда вчера с таким трудом вылезли, и смотрели, как через реку на этот плацдарм пытается заехать вся остальная армия. Получалось у армии так себе. Дорога к переправе была одна, узкая, разбитая гусеницами в кашу, а лёд у берега танки уже проломили, и сапёры кидали в полынью брёвна, как дрова в печку.

В моём времени это показали бы на карте красной полосой, и навигатор предложил бы объезд. Здесь объезда не было. Здесь был один спуск, и на нём стоял танк.

– Его бы тросом, – предложил Гринюк.

– У них трос есть. Они им второй танк тащили, – Шилов показал вниз, на полынью, из которой торчала корма с номером. – Второй не вытащили.

На том берегу ухнуло. Потом ещё. Немецкие батареи, которые вчера сидели в блиндажах и пережидали нашу артиллерию, теперь вылезли и били по переправе. Били без спешки, без азарта, как работают на конвейере. Каждые пару минут снаряд ложился в колонну или рядом. Колонна стояла и терпела, потому что ехать было некуда.

Механик в люке перестал ругаться и спрятался.

– Довнар! – Ремез шёл к нам вдоль берега, пригибаясь. – Твоя рота сейчас в чём больше нужна? В людях или в лопатах?

– В лопатах, товарищ капитан. Люди к лопатам прилагаются.

– Тогда так. Сапёры там зашиваются. Дадим им двадцать человек с лопатами на спуск, пусть второй съезд роют. Левее, по оврагу.

– А потом?

– А потом съезд будет. – Ремез посмотрел на ревущий танк. – Ну или не будет. Тогда лопаты вернёшь.

Двадцать человек с лопатами ушли на спуск. Через три часа там был второй съезд. Узкий, кривой, но танки по нему пошли.

Старшина боепитания, если бы видел, от гордости ходил бы широкий, как наш гусь.

* * *

Кавалерия стояла на том берегу, в лесу, где мы встретили Гончара, и ждала своей очереди. Очереди не было. Спуск был занят, второй съезд был занят, а сунуть конную дивизию в полынью к утопленному танку никто не решался. Так и стояли – сотни лошадей под попонами на морозе, с торбами на мордах, хотя танки и пехота давно были на плацдарме.

Я пошёл туда за лентами. Старшине роты положено ходить за лентами самому, ногами, это в должностной инструкции не написано, но Пилипчук мне это объяснил на второй день. Лёд держал. На середине реки ветер сдул снег, и лёд был чёрный, гладкий, и сквозь него, если посветить спичкой, было видно, как подо льдом течёт вода. Я не светил.

Гончар стоял у своих коней и курил. Увидел меня и даже не удивился.

– Опять ты.

– Опять я. За лентами шёл. Вы чего тут?

– Ждём. – Гончар сплюнул. – С утра ждём. Нам сказали – после танков. Танки прошли. Теперь говорят – после пехоты. Пехота прошла. Теперь говорят – после артиллерии. А артиллерия, Довнар, ещё и не начинала.

– Утром пойдёте.

– Это ты откуда знаешь?

– Ниоткуда. Утром всегда кто-нибудь куда-нибудь идёт.

Гончар хмыкнул в бороду. Потом кивнул на ближайшего коня. Конь был гнедой, крупный, и жевал торбу с таким видом, будто это последнее, что он ест в жизни.

– Видал? Два мешка на седло дали. На дальнюю дорогу. Мы эти два мешка тут, на берегу, и съедим. Пока ждём. До утра – полтора мешка. А утром – вперёд, и с полумешком.

– На полумешке далеко не уедешь.

– Не уедешь, – согласился Гончар. – А куда деваться? Начальство говорит, на той стороне трофейный фураж будет. Немец, говорят, богатый.

– Немец сейчас на той стороне сам по сусекам скребёт.

– Вот и я так думаю.

Я постоял, глядя на гнедого. Гнедой жевал.

– Гончар, а сколько тебе надо?

– Чего?

– Овса. Чтоб тот мешок, что за ночь съедят, обратно в седло положить.

Он посмотрел на меня:

– Сотня мешков, если по-хорошему. На эскадрон. А у нас дивизия.

– Дивизию не потяну. Эскадрон, может, и потяну.

– Это как?

– Это бумажно, – объяснил я. – Ты не поймёшь. Жди до утра.

* * *

В деревне на плацдарме, той, что мы брали вчера, немцы держали фуражный склад. Не большой, сарай с сеном и амбар с овсом, но держали аккуратно, по-немецки: мешки один к одному, на мешках трафарет с орлом, на двери замок. Замок сбили ещё вчера пехотинцы, но взять ничего не успели. Пришёл капитан из тыла танкового корпуса, поставил часового, а на дверь повесил бумажку: «Трофейное имущество. Учтено».

Капитан сидел тут же, в избе через дорогу, и пил чай из немецкого термоса. Мы с Калужским вошли, козырнули.

– Товарищ капитан, старшина пулемётной роты Довнар. По поводу овса.

Капитан даже не поднял голову.

– Овёс учтён.

– Так точно. Мы видели. А позвольте спросить, товарищ капитан, вы танки чем заправлять собираетесь? Солярой или овсом?

Капитан медленно поставил термос.

– Ты мне тут не остри. Учёт есть учёт. Всё, что взято на территории, – трофей корпуса.

– Всё, что взято, – согласился я. – А то, что подлежит изъятию в счет долга?

– Чего?

Калужский шагнул вперёд и достал из планшета лист. Тот самый, «Обязательства противника». Положил на стол, рядом с термосом, и ткнул пальцем во вторую строку.

– Расписка за фураж, – пояснил он ровным писарским голосом. – Выдана оккупационной администрацией жителю деревни Рожново осенью сорок первого года. Овёс, одиннадцать пудов. Плюс подобных – десять штук. Расписки переданы нашему подразделению для взыскания по мере продвижения. Первая погашена в августе, в Зубцове, есть отметка.

Капитан посмотрел на лист. Потом на расписку – настоящую, немецкую, с печатью, которую Калужский положил рядом, бережно, как фотографию.

– Это что, шутка?

– Никак нет, товарищ капитан. Это обязательство противника. Противник взял у нашего колхозника овёс. Мы сейчас у противника этот овёс обратно берём. Где тут трофей? Тут возврат.

– Колхознику-то он как вернётся?

– Через кавалерию, – ответил я. – Колхозник сейчас в тылу, ему овёс уже не нужен, он свой посеял. А кавалерии нужен. Кавалерия – это тоже колхозники, только на конях.

Капитан долго молчал. Смотрел то на расписку, то на меня, то на Калужского, который стоял с таким лицом, будто прямо сейчас готов был защищать эту бумагу в любом трибунале.

– Сколько тебе?

– Сорок мешков.

– Двадцать.

– Тридцать. Иначе вспомню про сено.

– Какое ещё сено⁈

– Там у немца ещё сено в сарае, – пояснил Калужский, не меняясь в лице. – Сено тоже по распискам проходит. Восемь возов. Хотите, поднимем.

Капитан посмотрел на Калужского как на ядовитого паука, который вдобавок умеет писать.

– Тридцать. – Он поставил подпись на какой-то бумажке и сунул её мне. – И чтоб я вас тут больше не видел. Никогда.

– Есть никогда, – согласился я.

Калужский бережно убрал расписку в планшет и, уже на улице, достал карандаш и аккуратно вычеркнул вторую строку. Вычёркивал он с наслаждением.

– Осталось девять, – доложил он.

* * *

Солнце висело низко над рекой и совсем не грело. Метель за ночь ушла, и лёд блестел так, что резало глаза.

Сани с тридцатью мешками мы перетащили через лёд втроём: я, Шилов и Машка. Гончар встретил нас на берегу, уже в седле, и смотрел на мешки, как на икону.

– Это откуда?

– Овёс немецкий. По расписке.

– По какой расписке?

– По бумажной. Не спрашивай, Гончар, я ж тебе говорил – не поймёшь. Это Калужский придумал, а он у нас в бумагах страшнее любого особиста.

Гончар слез с коня, подошёл к саням, сунул руку в мешок, вытащил горсть овса, понюхал. Высыпал обратно.

– Хороший. – Гончар уважительно покивал. – Сухой. Немец умеет хранить.

– Ты че? – удивился я. – Если забрали – какое ж это хранение?

Кавалеристы уже разбирали мешки. Тридцать мешков на эскадрон – это по полмешка на седло, как раз тот полумешок, что съели за ночь на берегу.

Гончар смотрел, как его ребята рассовывают овёс по торбам, а потом полез за пазуху. Достал кисет из синего сукна, с вышитым на боку конём. Конь был вышит неумело, детской рукой, четыре ноги палками и хвост трубой. Но грива была шёлковая, и нитка блестела на солнце.

– На, – он сунул кисет мне в руку.

– Ты чего?

– Возьми на хранение. Жена вышивала. Мы сейчас туда, – он мотнул головой на запад, – а там, говорят, далеко. Коней кормить, махорку курить, где придётся. Потеряю. А у тебя целее будет. У тебя Калужский. Он тебе на него опись составит.

– Составит, – подтвердил я. – С указанием вышитого коня.

– Ну вот. – Гончар кивнул. – Заберу на обратном.

– На обратном, – повторил я.

Он махнул рукой, вскочил в седло и поехал к своим.

Кавалерия пошла на переправу в одиннадцатом часу. Через лёд, по второму съезду, эскадрон за эскадроном. Шли красиво: в сёдлах, в бурках, с шашками. На середине реки кто-то затянул песню, но песню не подхватили, потому что с того берега ударил немецкий миномёт.

Я стоял на льду и держал в руке кисет с конём.

Знал я про эту кавалерию немного. Пойдут далеко, дойдут до железной дороги. Потом горловину за ними закроют. Потом выйдут, кто как сможет. Одни – к своим. Другие – на запад, в немецкий тыл, и оттуда – неизвестно когда и неизвестно сколько. Фамилий в книжке не было. Номера дивизий были. Номер Гончаровой дивизии, кажется, был.

Кисет я убрал во внутренний карман, к компасу.

– Красиво идут, – Шилов стоял рядом и смотрел вслед кавалерии. – Как в кино.

– Как в кино, – согласился я.

* * *

Абонент влетела в деревню от кухни, со стороны переправы, с капсулой на ошейнике и с новой биркой на сумке. Бирка звякала на бегу. В капсуле была записка от Ремеза, а под ней, как всегда, приписка кухонным карандашом.

«Наши вышли к железной дороге. Батальону выступать. Довнар – ко мне».

И ниже, другим почерком: «Каша будет по месту. Бачок не теряйте».

Ремез стоял у разбитой избы на окраине и держал карту.

– Слушай, – начал он без предисловий. – Танки с кавалерией прошли далеко. Вот досюда. – Палец лёг на линию железной дороги. – А пехота за ними не успела. Между нашими, которые там, и нашими, которые тут, – коридор. Километров пять. Вот здесь, у Кропотова, самое узкое.

– Горловина.

– Горловина. Немец с двух сторон давит, хочет её закрыть. Если закроет – те, что там, останутся там. Батальону приказано держать вот это плечо. – Палец переехал. – Северное. А тебе с пулемётами – держать самое горло. Чтобы если им обратно – было куда.

– Понял.

– Довнар. – Ремез посмотрел на меня поверх карты. – Мне не понравилось, как ты сейчас сказал «понял».

– А как я сказал?

– Как будто знаешь, чем кончится.

Я посмотрел на карту. На палец Ремеза на самом узком месте.

– Не знаю, товарищ капитан. Догадываюсь.

Ремез ничего не ответил. Сложил карту. Достал книжечку, подержал в руках и, не открыв, сунул обратно в карман.

Позицию у горловины искать не пришлось. Она была одна: пологий бугор над дорогой, по которой туда ушли танки и кавалерия и по которой, если что, им идти обратно. Справа – овраг с ивняком. Слева – поле, ровное, белое, до самого немецкого леса. Немец из этого леса уже постреливал. Пока лениво. Присматривался.

– Копать? – Клюев уже стоял с лопатой.

– Копать. В снегу. Как на насыпи.

Насыпь вспомнили все. Гринюк – первым. Через час на бугре стояли снежные брустверы в три кирпича, и Гринюк ходил с ведром и поливал их водой, которую Степаныч грел у себя на кухне. Кухня, разумеется, приехала первой. Степаныч заявил, что раз уж тут самое горло, то тут и кормить, а если кто против – пусть ему лично скажет.

Против не был никто.

– Лёжки называть будем? – Шилов стоял у первой готовой, с видом крёстного.

– Называй.

Шилов посмотрел на дорогу. На поле. На лес. На дорогу опять.

– Вокзал, – объявил он, ткнув в центральную, над самой дорогой. – Потому что все через него. Туда и обратно.

– А эта? – Пыжов показал на правую, у оврага.

– Перрон.

– А левая?

Шилов задумался.

– Касса, – решил он. – Её всё равно все обходят.

Вожатый, который как раз тащил коробки, остановился посреди бугра, поставил коробки на снег и медленно огляделся. Вокзал. Перрон. Касса. Лицо у него стало мечтательным, как у человека, который вернулся в родной город.

– Вокзал – это я понимаю, – признал он. – Это правильно.

– Только звонка нет, – напомнил Шилов. – Звонок ты сам в тряпку завернул.

Вожатый полез за пазуху и достал тряпку. Развернул. Гильза. Гвоздь. Повесил на ветку ивняка у Вокзала.

– Есть звонок.

Недбайло со своим расчётом встал на Перроне. Осмотрел лёжку, потрогал ледяной бруствер, сел на ящик рядом с пулемётом. Посидел. Покачался. Сел поудобнее.

Недбайло посмотрел на поле перед собой.

– Ну. Наконец стоять.

– Почему наконец? – не понял Пыжов.

– Потому что горло. Отсюда не кочуют. Отсюда держат.

И остался сидеть, прямой, как на собрании.

* * *

Лыжники вышли из леса слева в сумерках. Накат вялый – с полроты, на лыжах, в белом. Проверял. Ракету над полем я повесил сам, Зубцовскую, из ведомости, и белые фигуры на белом поле стали видны, как мухи на скатерти. Клюев с Кассы и я с Вокзала дали с двух сторон. Лыжники легли, полежали и отползли обратно в лес.

В овраге справа захрустело уже ночью.

Тут было не до ракет. Овраг зарос ивняком, ивняк гасил свет, а в ивняке шуршало, хрустело, кто-то шёпотом ругался по-немецки. Я лежал на Вокзале Возрожденном и слушал. Рядом лежал Зельцер, которого я позвал специально.

– Что говорят?

– Тот, что впереди, жалуется, что проваливается. – Зельцер слушал, приоткрыв рот. – Второй говорит, чтобы тот заткнулся. Третий говорит, что они идут не туда.

– А куда надо?

– Он не знает. Он говорит, что лейтенант не знает тоже.

– Отлично. Значит, идут к Недбайло.

Абонент лежала рядом со мной, уши торчком. Я сунул ей в капсулу записку: «Перрон. Овраг. Ползут. Человек 20. Слушай ушами». Тронул за шею.

– Недбайло.

Она этого слова не знала. Она знала «Степаныч». Посмотрела на меня, подумала – и ушла в темноту. Через кухню, разумеется, потому что как иначе.

Через пять минут на Перроне заработал пулемёт. Коротко, по оврагу, по звуку. Потом ещё. Потом в ивняке закричали, и шуршание поползло обратно, быстро и не таясь.

Абонент вернулась ещё через десять минут. В капсуле лежала записка – мятая, на обрывке газеты, крупным почерком Недбайло: «Принял. Положил. Стою». А ниже, кухонным карандашом: «Собаку не гоняйте почём зря, она у меня тоже на довольствии».

Зельцер, прочитав через моё плечо, хмыкнул.

– У вас даже в бою кухня последнее слово оставляет.

– Кухня всегда оставляет последнее слово. Это закон природы, Абрам. Кухня и тёща.

* * *

Ночью я не спал. Лежал на Вокзале, слушал, как немец в лесу слева возится и переговаривается, и как в овраге справа всё стихло. Где-то впереди, километрах в пяти, за дорогой, у железки, стояли наши. Танки, кавалерия, Гончар. Оттуда изредка доносилось – далеко, глухо, как гром за горизонтом.

Шилов подполз и лёг рядом.

– Не спишь?

– Не сплю.

– Я тоже. – Он помолчал. – Тридцать три дня.

– Каких?

– До Нового года. Для гуся.

– А.

– Я тут подумал, – Шилов перевернулся на спину. – А вдруг Гончар бы придумал? Он с конями двадцать лет, он всем клички даёт. Надо было его спросить.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю