Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
Жанр:
Героическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
Глава 23
– Следующая – какая-то.
Вожатый стоял в проёме теплушки, держался за скобу и смотрел вперёд по ходу поезда. Впереди были паровозный дым, насыпь и поле, ровное, без единого столба до самого горизонта. Станции там не было. Вожатого это не смущало.
– Почему какая-то? – Пыжов поднял голову от дощечки.
– Потому что не объявили. Маршрут новый, схемы нет. Раз встали – значит, станция. Раз станция не объявлена – значит, какая-то.
Эшелон дёрнулся, лязгнул буферами по всему составу, от паровоза до хвоста, и встал посреди поля.
– Какая-то. Стоянка не объявлена, граждане, от вагонов не отходим.
Пахом не слушал. Пахом уже стоял на краю вагона, вытянув шею, и смотрел вниз, на насыпь, с видом пассажира, который тридцать лет ездит этим поездом и знает, что успеет. Потом спрыгнул. Тяжело, с хлопаньем крыльев и гоготом на всю степь, который означал примерно «я на минуту».
– Пахом! – Шилов полез следом. – Стоять!
Пахом ушёл в траву. Трава была по колено, свежая, с какими-то жёлтыми цветами, и Пахом шёл через неё, как помещик по своей земле, щипал, пробовал, выплёвывал.
Паровоз свистнул.
Гуся ловили вчетвером. Шилов заходил слева, Клюев справа, Соломин отрезал от поля, Рахим стоял у насыпи с растопыренными руками, как вратарь. Пахом подпустил каждого на шаг и каждому зашипел в лицо персонально. Эшелон тронулся. Вожатый бил в звонок из гильзы, который возил с собой с Зубцова, и кричал «Посторонись, граждане» неизвестно кому. В вагон Пахома внесли на ходу, на руках, как выносят из горящего дома самое ценное.
Калужский, не вставая с нар, открыл опись. Там, на последней странице, у него была графа, которой не предусматривал ни один устав.
– Погрузка – седьмая.
– А станций сколько было?
– Семь.
Пахом устроился в корзине, отряхнулся и посмотрел на нас так, будто это мы задерживаем поезд.
Я лёг на нары и стал смотреть в щель между досками. Там шло поле, потом лесополоса, потом опять поле. Куда нас везут, никто не объявлял. В той жизни навигатор в таких случаях говорил приятным голосом: «Маршрут перестроен». Наш маршрут перестроили где-то в штабе, и навигатором у нас был паровоз.
Я знал, куда. Не станцию, станции я тоже не знал. Знал место. В той жизни его на всех картах рисуют одинаково: выпуклость на линии фронта, будто кто-то надавил на неё пальцем изнутри. Курская дуга. Знал, что до июля там будет тихо. И знал, что пятого тишина закончится.
* * *
– Ещё одну?
Клюев воткнул лопату в бруствер и выпрямился. Гимнастёрка на его спине побелела от соли.
– Ещё одну.
– Товарищ старшина. У нас уже три. И ход. И карманы. И отсечная. И ещё ход, к отсечной.
– Четвёртую.
Клюев посмотрел на меня, на степь, на солнце, которое висело над степью, как прибитое. Взялся за лопату.
Копали все. Не только мы, вся степь. Траншеи тянулись на юг и на север, сколько хватало глаз, первая линия, вторая, третья, отсечные, ходы сообщения, а за ними ещё. Земля тут была чёрная, жирная, резалась лопатой, как масло, и это было единственное, что в ней было хорошего. Пахло полынью и свежей глиной.
В той жизни у нас в части был связист, который делал копию с копии. Документ сохранит, потом сохранит ещё раз в другую папку, потом на флешку, потом флешку в сейф. Над ним смеялись всей частью ровно до того дня, когда сгорел сервер. Я теперь был этим связистом. Каждая лишняя позиция была копией. Я не знал, какая понадобится. Знал только, что понадобятся все.
Ремез прошёл по ходу, посмотрел на четвёртую позицию, на меня, ничего не сказал и ничего не записал. Это у него значило: копайте.
За поворотом траншеи Вятка учил пополнение.
Пополнение пришло в июне, из здешних, курских, из деревень, которые освободили зимой. Половина мальчишки, сорок первого года не помнили, отцы у них воевали где-то, а сами они два года прожили под немцем. Вторая половина были дядьки за сорок, хозяйственные, медленные, каждый привёл бы в порядок колхоз, а пулемёт видел впервые.
Вятка лёг за «максим», поднял голову над щитком так, что её было видно из Орла, и дал очередь в небо. Длинную, бесконечную, на полленты. Потом встал, отряхнул колени и посмотрел на пополнение.
– Ну.
Пополнение молчало.
– Это он чего? – шепнул Пыжову самый молодой, белобрысый, с цыпками на руках.
– Это он показывает, как не надо. – Пыжов говорил тоном старослужащего, хотя сам пришёл в роту не так уж давно. – Голову поднял – нет головы. Длинной дал – нет ствола. В небо дал – нет патронов. Три ошибки. Он всегда три делает, чтоб считать удобней.
– А как надо?
– Как надо, он не показывает. Говорит, как надо – само выйдет, если как не надо не делать.
Белобрысый подумал. Потом подошёл к пулемёту, лёг, спрятал голову за щиток и дал две короткие.
– Ну, – одобрил Вятка.
* * *
– Не сходится.
Калужский сидел на НП с листом наблюдений на коленях. Лист был новый, ржевский, продолженный здесь и подклеенный снизу уже трижды.
– Что опять?
– Перебежчики. – Палец пошёл по колонке. – Позавчера двое. Вчера один. Все говорят – скоро. Все говорят – танки новые, тигры какие-то. Один сказал – завтра. Это было в мае. Мы два раза по тревоге сидели всю ночь, а они не пошли. – Он поднял глаза. – Лист говорит – вот-вот.
– Лист говорит – не сегодня.
– Почему?
Я ткнул пальцем в колонку с кухней.
– Кухня у них дымит в шесть. Как дымила. Подвозить – подвозят, а живут по-старому. Когда пойдут, у них сначала кухня собьётся. Человек может спрятать танк, а завтрак не спрячет.
Калужский посмотрел на колонку, на меня, на немецкую сторону, где над балкой как раз поднимался ровный утренний дымок. Записал что-то сбоку мелко.
Сказать ему, что пятого июля, я не мог. Но и без меня всё было в листе. Мне надо было только вовремя ткнуть пальцем.
Четвёртого вечером немецкая кухня не дымила совсем.
Калужский пришёл ко мне с листом в сумерках и молча положил его на ящик. В колонке «кухня» стоял прочерк. В колонке «ракеты» вместо обычных семи-восьми за час было двадцать. Ниже, другим карандашом, торопливо: «Соседи взяли сапёра. Делал проходы в минах. Говорит: в три».
– А что лист говорит?
– Лист говорит – сегодня.
Ночь была тёплая, тихая, со сверчками. На том конце траншеи кто-то из пополнения тихо, без слов, пел. Ерохин тоже так пел, на Прыще. Я не стал никого посылать, чтобы он замолчал.
Часы Коробова висели на гвозде у входа в блиндаж. Гвоздь Гринюк вбил ещё в мае, в первый же день, в столб, который сам и поставил. Без пятнадцати два заводил Рахим. Семь оборотов, циферблатом к стене. Повернул обратно, посмотрел.
Два восемнадцать. Два девятнадцать.
Небо за нашими спинами раскололось.
Оно вспыхнуло от края до края, сразу всё, и земля под ногами пошла мелкой дрожью, как пол в вагоне. Над головой полетело – с воем, со свистом, с шорохом, как будто кто-то рвал над степью брезент длиной в сто километров. Там, у немцев, где через сорок минут должны были встать в траншеях люди с проходами в минах, вставал огонь.
Я знал, что это контрподготовка. Знал, что через месяц Москва даст свой первый салют, за Орёл и Белгород. Этот был первее. Без зрителей.
Рахим стоял рядом со мной, задрав голову, и не затыкал уши. Потом положил ладонь на бруствер. Земля дрожала.
– Наши? – Пыжов выглянул из блиндажа, растрёпанный, с дощечкой в руке. Дощечку он, по-моему, брал с собой даже в сон.
– Наши.
– А чего так рано? Немцы ж в три.
– Вот поэтому.
* * *
Пули отскакивали от него искрами.
Клюев бил по нему третью минуту. Длинными, короткими, по двое, по щели, по гусенице, по тому месту, где у нормального танка смотровой прибор. «Максим» грелся, кожух шипел. А он шёл, как шёл, через пшеницу, через дым, не быстро, не медленно, переваливаясь, и пули отскакивали от него, как горох от печки.
Он был огромный. Квадратная рубка, а из рубки ствол длиной в телеграфный столб. Я помнил его по картинкам из той жизни. На картинках он был меньше.
– Клюев! Не по нему!
– Товарищ старшина, он же…
– Не по нему! Ему твой пулемёт – что дождь по крыше! По пехоте! За ним!
За ним шла пехота. Цепью, пригнувшись, прячась за его корму, как за забор. Пока он шёл, они шли. Клюев понял сразу. Перекинул ствол влево. И дал по цепи. Короткими, ровными, со сдвигом, так, как учили, так, как учил его когда-то я, когда он ещё не знал, с какой стороны у пулемёта кожух.
Цепь легла.
Справа ударил Сычёв, от Мельницы, по старым Недбайловым правилам: «встал – стой». Слева, с третьей позиции, той, которую копали «зачем», начал работать Фомичёв. Чик-чик. Чик-чик. Пехота за сараем лежала и не поднималась. Головы не поднимала.
А сарай шёл. Мимо нашей траншеи, мимо четвёртой позиции, метрах в пятидесяти, медленно, ворочая стволом, и даже не повернулся в нашу сторону. Мы ему были неинтересны. Он ехал дальше, к противотанковым пушкам, за которыми было минное поле. Пехота, которая должна была его беречь, осталась лежать у нас перед бруствером.
Пулемёт не живёт – пулемёт кочует. Только этому сараю было всё равно, кочует пулемёт или нет. Ему было всё равно, есть ли мы вообще. Зато пехоте было не всё равно. А без пехоты он становился просто очень большой и очень одинокой железкой посреди чужой степи.
Через полчаса за нашей спиной грохнуло. Глухо, тяжело, как упал шкаф. Потом поднялся столб чёрного дыма.
– Минное поле, – Калужский смотрел в прицел. – Стоит. Гусеницу разуло.
* * *
К вечеру в поле перед нами танков стояло три. Один горел. Два стояли целые, накренившись, с разутыми гусеницами, и один из них время от времени ворочал стволом и бил куда-то в нашу глубину. Экипаж сидел внутри. Вылезать им было некуда.
Шилов лежал на бруствере и смотрел на тот, что ворочал стволом. Смотрел долго, как смотрят на вещь, которая плохо лежит.
– Слабое место должно быть.
– Вась.
– Должно. У всего есть. У гармони была проволочка. У этого тоже что-нибудь есть.
Он ушёл в сумерках, с двумя бутылками с горючкой за пазухой, которые где-то добыл. Я не спрашивал где. Я лежал у Клюевского пулемёта и смотрел, как маленькая тень ползёт по пшенице к большой.
Минут через двадцать на корме у сарая вспыхнуло. Сначала синим, слабо, потом жёлтым. Потом огонь ушёл куда-то внутрь, и сарай загудел изнутри, как печь, когда открывают поддувало. Крышки люков откинулись, кто-то полез, Фомичёв дал короткую.
Шилов вернулся через час. Перемазанный, без пилотки, с горелым рукавом и с таким лицом, как будто нашёл на дороге кошелёк.
– Решётки. Сверху. Над мотором. Горячие, бензином тянет. Туда бутылку – и всё.
– А он по тебе не стрелял?
– Вот! – Шилов сел на дно окопа. – Вот, Федь! Не стрелял! Я ж рядом лежал, в пяти шагах, а он ворочается, а по мне не может. Пушкой меня не достать, а пулемёта у него нет. Совсем нет. Ни спереди, ни сбоку. Из щели раз пистолетом хлопнули, и всё. – Он даже руками развёл от возмущения. – Такую дуру построили, а пулемёт поставить забыли.
В той жизни про это в Википедии был целый абзац. Как конструкторы не поставили курсовой пулемёт, как пехота лезла на него с бутылками, как потом пулемёт всё-таки вварили, уже в другой модификации. Шилову хватило одного вечера.
– Стоял криво, – Шилов вытер лицо рукавом и размазал сажу ещё шире. – Значит, можно было.
Калужский внёс в лист наблюдений, в колонку, которой раньше не было: «„Фердинанд“. Пулемёта не имеет. Решётки сверху». Подумал и приписал: «Проверено Шиловым».
Пыжов записал то же самое на дощечку, но короче.
* * *
– Водокачка – Самовар.
Шилов лежал в проломе стены и показывал пальцем, ведя по развалинам, как по карте.
– Школа – Школа. Станция – Касса. Там за путями – Депо. Вон тот дом с зелёной крышей – Аптека.
– Почему Аптека? – Пыжов уже писал.
– Потому что крыша зелёная.
Это были Поныри. Станция, посёлок вдоль железной дороги, сады, огороды, водонапорная башня. Четвёртый день здесь за каждый дом дрались, как в Зубцове, только Зубцов был маленький, а Поныри длинные, вдоль путей на несколько километров. Утром немцы взяли Школу. К обеду её взяли мы. Касса два раза переходила из рук в руки, и каждый раз Вожатый, лёжа на её крыльце, читал вывеску, исклёванную пулями. Сначала читал про себя. Потом вслух.
– Поныри.
– Конечная? – Пыжов посмотрел на него снизу.
– Нет. – Вожатый покачал головой, серьёзно, по-служебному. – Узловая. Пересадочная. Отсюда либо они на Курск, либо мы на Орёл.
Июль стоял страшный. Жара, пыль, гарь, и над всем этим запах разорванных и сожженных тел. Воды не было. Колодцы в посёлке были, но у одних колодцев стояли немцы, у других лежали наши. «Максимы» кипели, кожуха выпаривались за полчаса, и пулемётчики заливали в кожух всё, что было: из фляг, из луж, из воронок, из ведра, про которое не стоило спрашивать. «Все ссым в ведро» вспомнили под Понырями без меня.
Рахим нашёл воду в первый же день. Не колодец, просто поглядел на один огород, на другой, прошёл вдоль забора, лёг на землю у старой вишни и приложил ладонь.
– Буль-кает.
Копали вдвоём с Гринюком, полметра. Вода пошла жёлтая, мутная, тёплая, но пошла. Ночью к Рахимовой яме ходили со всего батальона, и он стоял над ней, как Степаныч над котлом, и считал, кому сколько.
Старшинская работа под Понырями была простой. Ночью таскать. Ленты, коробки, воду, хлеб, гранаты, бинты. Из тыла в Школу, из Школы в Самовар, из Самовара в Аптеку, по садам, по огородам, на брюхе, через дыры в заборах. Пилипчук был прав: старшина – это когда тебя будят ночью не из-за немцев. Под Понырями меня будили из-за немцев тоже, но патроны всё равно нёс я.
Утром девятого я принёс в Школу последний ящик. Клюев сидел у пулемёта в угловом классе, на подоконнике, с которого давно вынесло раму. Пыжов набивал ленту. На стене за ними висела карта СССР, вся в дырах, и учительская указка лежала на полу.
– Товарищ старшина. – Пыжов поднял голову от ленты. – Можно вопрос?
– Давай.
– Почему он «Фердинанд»?
– Кто?
– Ну этот. Сарай. У них же как? «Тигр» – зверь. «Пантера» – зверь. А этот – Фердинанд. – Пыжов наморщил лоб. – Это ж как если бы у нас танк назвали «Пахом».
Шилов, лежавший у стены, привстал на локте.
– Ты Пахома не трогай.
– Я не трогаю. Я говорю: имя. Человеческое. Тут два варианта. Либо у них зверей не хватило. Либо его в честь кого назвали. А если в честь кого, то, выходит, этот кто-то такой же – здоровый и без пулемёта.
Клюев хмыкнул в кожух. Шилов лёг обратно, удовлетворённый: Пахом не при делах.
Я знал, в честь кого. Фердинанд Порше, конструктор. Тот самый, который потом сделает машины, на которых в той жизни ездили люди с очень хорошей зарплатой. Сказать это Пыжову было нельзя. Да и не нужно. Его вариант был лучше.
– В честь кого-то, – согласился я. – Со своими недостатками.
Пыжов кивнул и записал на дощечке. Коротко, в одну строчку, химическим карандашом, послюнив его. Подумал. Дописал ещё что-то.
Я взял пустые коробки и пополз обратно.
* * *
Снаряд попал в угол Школы, когда я полз туда с полным ящиком, и до забора оставалось шагов сорок.
Над Школой встала рыжая кирпичная пыль, и угол, где был угловой класс, стал другим, ниже. Из пыли пулемёт не стрелял.
Последние сорок шагов я прополз быстрее, чем полз когда-либо в обеих жизнях. Ящик не бросил.
В классе было темно от пыли. Клюев сидел на полу, привалившись к стене, и тряс головой, из уха у него текло. Соломин бинтовал себе руку зубами и здоровой рукой, и бинт всё время разматывался. Пыжов лежал у окна, лицом вниз, поперёк недобитой ленты. Дощечка была под ним.
Я перевернул его. Потом положил обратно, как лежал. Красная нашивка, которой он так радовался, «как у вас», была на месте. Глаза были открыты.
С его вопроса про Фердинанда прошло меньше часа.
С той стороны путей уже бежали. Я видел их в пролом: каски, серые спины, человек тридцать, через рельсы, к Школе. Пулемёт молчал. Пулемёт стоял на сошках у окна целый, присыпанный кирпичом, лента в приёмнике.
Я лёг к нему. Правой рукой взялся за правую ручку. Левой – за левую. Левая не раскрылась.
Меня отодвинули. Не грубо, но так, что я отъехал по кирпичу на полметра.
Вятка лёг за пулемёт. Положил свою палку рядом, на пол, аккуратно, как кладут на стол очки. Сдул пыль с прицельной планки. Посмотрел на меня через плечо.
– Как не надо – я знаю. Сейчас покажу, как надо.
Столько слов подряд я от него не слышал ни разу.
Он бил так, как бил, наверное, ещё до меня, когда таскал Довнару диски и смотрел. Коротко. С подсечкой. Сначала по тем, кто впереди, по самым быстрым, потом поверху, по второй линии, чтобы первые остались одни. Отсекал. Пулемётная классика, которую в наставлениях рисуют стрелочками. Вятка рисовал её пулями.
Я вскрыл ящик и подавал ленту. Одной рукой.
Серые спины легли у рельсов. Потом поползли назад. Потом побежали.
Вятка дал ещё две, вдогонку, для порядка. Отпустил ручки. Посмотрел на кожух и положил на него ладонь, подержал.
– Ну.
Клюев смотрел на него с пола. Слышал он плохо, но, по-моему, понял всё.
* * *
Похоронку писал Илья Федин. Общим почерком, ровным, без помарок, как писал все. Под Понырями он их писал каждый вечер.
Клюев сидел в подвале Школы, на ящике из-под патронов, и держал дощечку на коленях. Обычная дощечка, от ящика, гладко оструганная Гринюком ещё под Зубцовым. Пыжов писал на ней мелко, плотно, в обе стороны. Когда место кончалось, стругал заново и начинал с начала. Про то, что было до, он говорил: «Я помню. А дощечка – для того, чего ещё не было».
Клюев смотрел на последнюю строчку. Губы у него шевелились. Потом перестали.
Вслух он не прочёл. Никто не попросил. Я сидел рядом и не заглядывал.
Он долго держал дощечку. Потом полез в нагрудный карман Пыжовой гимнастёрки, которая лежала рядом, свёрнутая, вытащил огрызок химического карандаша, послюнил и написал ниже. Крупно, медленно, с нажимом, как пишут люди, которые пишут редко.
Убрал дощечку за пазуху. Карандаш тоже.
* * *
Двенадцатого с утра на севере загремело.
Далеко, за горизонтом, глухо, непрерывно, как гроза, которая никак не может подойти. Я знал, что это. Севернее Орла пошли наши, Западный и Брянский, в спину тем, кто четвёртый день бился о Поныри. А южнее, под Прохоровкой, в эти же часы сходились танки, столько, сколько потом будут считать до конца века и так и не досчитают.
Калужский подполз ко мне с листом.
– Ночью машины. От них. На север. Много. Танки тоже. – Он ткнул в колонку. – Лист говорит – уходят.
– Не уходят. – Я слушал север. – Их забирают.
– Кто?
– Те, кто там гремит.
Калужский посмотрел на север, на меня. Записал. И провёл под записью черту по линейке.
Рахим заводил часы. Гринюк перевесил их сюда, в подвал, на гвоздь в балке, в первую же ночь. Семь оборотов. Циферблатом к стене.
Клюев сидел у пулемёта. Новый второй номер, белобрысый, с цыпками на руках, набивал ленту и всё время на него посматривал. Видно, хотел что-то спросить и не решался.
– Товарищ старшина. – Клюев не повернулся ко мне, смотрел в пролом. – Живём?
Я помолчал. Столько, сколько нужно было помолчать.
– Живём.
Он кивнул. Потом достал из-за пазухи дощечку, послюнил карандаш и дописал ещё одну строчку, под своей.
Я и её не прочёл.
Глава 24
– Лодки должны быть.
Шилов стоял на обрыве и смотрел на Днепр так, как смотрел когда-то на немецкий склад: без страха, с прикидкой.
Днепр был широкий, серый, с туманом по воде, и на том берегу, на высоком, сидели немцы. Под нами, на нашем, низком, лежал песок, ивняк и то, что осталось от деревни. Печи. Колодезный журавль без колодца. Пустая собачья будка. Лодок не было. Ни одной, ни целой, ни битой, ни даже щепки от лодки.
– Вась. Немцы всё забрали. Или пожгли. Ты на берег глянь.
– Глянул. – Шилов не отрывал глаз от воды. – Которые лежали, они забрали. А которые прятали – должны быть.
– Кто прятал?
– Тут рыбаки жили. Двести лет жили, по печам видать. Рыбак лодку немцу отдаст? Я бы не отдал.
Он ушёл по берегу вниз, к старице, где Днепр когда-то тёк, а теперь стояла тихая заросшая вода с камышом. Вернулся через час. Не один. За ним шёл мальчишка лет десяти, босой, в отцовском пиджаке до колен, и смотрел на Шилова снизу вверх с тем же выражением, с каким Шилов смотрит на склад.
– Он знает, – Шилов подтолкнул мальчишку вперёд. – Скажи.
Мальчишка сказал. Коротко, по-здешнему, половину слов я понял по смыслу. Когда немцы в сорок первом пришли, мужики лодки затопили. В старице. Камнями нагрузили, дно пробили чуть-чуть, чтоб потом заделать, и затопили. Два года лежат.
– Сколько?
Мальчишка посчитал на пальцах и показал обе руки. Потом подумал и показал ещё два пальца.
– Двенадцать, – Шилов перевёл на всякий случай. – Должно быть. Я ж говорил.
Лодки поднимали всем батальоном, по пояс в холодной воде, руками, верёвками, лошадьми. Камни из них выкидывали, дыры конопатили мхом и паклей, Гринюк обходил каждую и стучал по борту костяшкой, как доктор по рёбрам. Девять признал. Три отправил на доски.
Мальчишка сидел на берегу и считал, все ли вынули. Когда последнюю вытащили, он встал и ушёл не попрощавшись. Через полчаса вернулся с вёслами. С десятью.
– Тоже прятали, – Шилов принял вёсла, как принимают награду. – Отдельно. Чтоб немцу, если найдёт, и лодки не впрок.
* * *
Гринюк катил бочку по песку. Обычную, дубовую, из-под чего-то, с ржавыми обручами. За ним Вожатый катил вторую, Клюев третью. У сгоревшего склада на краю деревни их лежало штук тридцать, и немцы их почему-то не тронули. Может, решили, что бочки – это не трофей.
Я стоял и смотрел, как они катят.
Двадцать пятое июня сорок первого. Дорога на Новогрудок. Пыль, жара, мотоциклы. И Алексей Петрович Кожемяко, учитель географии из Слонима, в треснувших очках, толкает по дороге бочку, приделанную к колесу от телеги. На бочке пулемёт. Бочка-тачка. Первая в моей здешней жизни вещь, которую кто-то сделал руками, чтобы воевать.
Гринюк поставил бочки в ряд, по четыре, перехватил жердями, увязал проволокой. Сверху настелил доски от трёх негодных лодок. Получилось похоже на плот, на причал и на стол одновременно. Встал на него. Попрыгал. Плот осел, качнулся и выровнялся.
– Ну и чего теперь?
– Будет, – Гринюк слез. – «Максим» держит. Двоих держит. Ящик держит. Больше не грузить.
Плотов он сделал четыре. На каждый – пулемёт на станке, расчёт, ящик с лентами. Лодки под пехоту.
Рахим весь вечер ходил по берегу и смотрел на воду. Плавать он не умел. В Намангане, по его словам, плавать было негде: в арыке не поплаваешь, а в реку, в настоящую, его никто не пускал. Но воду он видел, как другие видят дорогу. Показал пальцем на одно место, ниже по течению, у мыса.
– Тут быстро. Не надо. – Палец сдвинулся. – Тут тихо. Тут надо.
– Почему тихо?
Рахим подумал, подбирая русские слова.
– Тут вода думает.
Гринюк посмотрел, куда он показывал, и молча перенёс стапель на сто метров вверх.
* * *
Пошли в два ночи. Туман лежал на воде, густой, как вата, и это было лучшее, что могло с нами случиться. Лодки впереди, плоты за ними. Вёсла обмотали тряпками. Курить запретили ещё с вечера.
Пахом пошёл первым.
Никто его не пускал, никто не видел, когда он слез с передка саней. Его просто вдруг оказалось в воде, впереди всех лодок. Белое пятно на чёрной воде, вытянутая шея, и вода расходилась от него ровным клином.
– Пахом! – шёпотом, во всю силу, какая бывает у шёпота. Шилов чуть не вывалился из лодки. – Пахом, назад!
Пахом не обернулся. Пахом плыл на запад.
Где-то на середине реки немцы нас услышали. Или почуяли. Повисла ракета, потом вторая, туман засветился изнутри, молочный, мутный, и по воде ударил пулемёт. Наугад, веером, слева направо.
И тут Пахом загоготал.
Громко, на всю реку, с переливом, с тем самым звуком, которым он год назад отвечал в рупор немецкой газете. Немецкий пулемёт дёрнулся на звук. Влево. Туда, где в тумане орал гусь. Оттуда, из тумана, на немецкий берег шёл враг, судя по голосу, очень большой и очень недовольный.
– Огонь по гусю, – Вожатый лежал на плоту рядом со мной и смотрел в туман. – Это ж додуматься.
Пулемёт бил влево. Мы шли прямо.
Когда первые лодки ткнулись носом в песок под обрывом, Пахом уже стоял на берегу. Мокрый, взъерошенный, на одной ноге, вторую поджал. Отряхивался. Смотрел на нас сверху вниз, как встречающий на перроне смотрит на пассажиров опоздавшего поезда.
Вожатый первым шагнул с плота на песок.
– Встречают.
Дальше было не смешно. Дальше был обрыв, траншея наверху, гранаты, рукопашная в ходах, и до рассвета мы держали полоску берега шириной с футбольное поле. Клюев втащил «максим» на обрыв на верёвке и врылся в немецкую траншею, стволом на запад.
* * *
– Товарищ старшина! Снизу!
Фомичёв лежал на краю обрыва и показывал рукой вдоль реки, на север.
Туман сполз с воды, и стало видно. Немцы шли не сверху, не по полю, где их ждал Клюев. Они шли под обрывом, по узкой полоске песка у самой воды, цепочкой, пригнувшись, вдоль берега к нашим лодкам. Человек сорок. Сверху их было не достать: обрыв нависал, и Клюевский «максим» мог бить хоть до Берлина, а вниз, себе под ноги, не мог. Мёртвая зона. В той жизни её на схемах заштриховывали косыми линиями, и курсанты на зачёте всегда про неё забывали.
Немцы про неё не забыли.
– Гранатами? – Фомичёв уже доставал.
– Не долетят как надо. Под обрыв закатятся.
Я посмотрел вниз, на воду. У самого берега, в камышах старицы, стоял последний плот Гринюка. Пустой, с «максимом» Сычёва на станке. Его не успели выгрузить ночью: Сычёва ранило в плечо на переправе, и плот так и прибило к камышам.
Пулемёт не живёт – пулемёт кочует. Про воду в этой поговорке ничего не было. Но и запрета не было.
– Вожатый!
Вожатый оказался рядом раньше, чем я договорил. Посмотрел, куда я смотрю. Понял сразу. Сполз по обрыву на заднице, по глине, до воды, и пошёл к плоту по пояс в реке, держа над головой шест.
Я съехал следом. Рахим за мной, с коробкой лент на груди. Плот качнулся, осел, Гринюк кричал «двоих держит», а нас было трое. Плот подумал и выдержал.
Вожатый оттолкнулся шестом. Плот вышел из камышей на чистую воду, медленно, боком, и пошёл вниз по течению, вдоль берега. Метрах в сорока от песка. Немецкая цепочка была впереди, у самой воды, и все они смотрели вверх, на обрыв, откуда ждали смерть.
С реки они её не ждали.
– Следующая – Песок. – Вожатый налёг на шест. – Остановка по требованию.
Я лёг за «максим». Правая на правую ручку. Левая – на левую, сколько раскрылась. Рахим положил ленту и положил свою ладонь на мою, сверху, на ручку. Держать.
Дал вдоль берега. Не по людям, по линии. Сначала в голову цепочки, чтобы встала. Потом в хвост, чтобы не ушла. Потом в середину. Полоска песка была узкая, с одной стороны вода, с другой обрыв, и деться с неё было некуда. Это было как коридор, а я стоял в его конце.
Немцы стреляли по плоту. Пули шлёпали по воде, одна ударила в бочку, бочка гулко ухнула, как колокол. Плот дёрнулся. Вожатый стоял на корме с шестом, в полный рост, и правил так, будто вёл вагон по калининскому кольцу и впереди был поворот.
Через две ленты на песке никто не шёл.
Плот приткнуло к нашим лодкам. Вожатый вылез первым, по пояс в воду, и придержал плот за край, чтобы мы сошли.
– Речной трамвай, – пояснил он Шилову, который смотрел на нас сверху с обрыва, открыв рот. – Маршрут временный.
Гринюк вечером обошёл плот, нашёл бочку с дыркой, сунул в дырку палец. Посмотрел на меня.
– Троих не держит.
– Держал же.
– Это он из уважения.
Немцы пошли сверху ещё дважды. Дважды легли. Клюев вечером сидел в немецкой траншее, привалившись к стенке, и писал на дощечке. Пыжовским карандашом. Крупно, медленно. Я не смотрел, что.
* * *
– На гуся?
– На гуся.
Калужский сидел в блиндаже над листом бумаги и выводил аккуратным почерком, почти как у Ильи Федина: «Наградной лист».
– Ты серьёзно?
– Совершенно серьёзно. – Он не поднял головы. – Директива. За форсирование Днепра. Отличившиеся при переправе. Первым достигший правого берега. Пахом достиг первым. Это зафиксировано. Это видел весь батальон. Это видел даже противник, он по нему стрелял.
– Калужский. Героя за Днепр дают.
– Знаю.
– Героя Советского Союза. Гусю.
– Я не пишу Героя. – Калужский наконец посмотрел на меня поверх листа. – Я пишу: «Представляется как первый переправившийся». Дальше пусть решают. Моё дело – зафиксировать. Бумага должна быть. Нет бумаги – не было переправы.
Наградной лист ушёл в батальон. Из батальона вернулся через два дня с резолюцией комбата, синим карандашом, наискось: «Ветслужбе. На усмотрение».
На усмотрение пришёл Чистяков.
Он долго смотрел на Пахома. Пахом долго смотрел на Чистякова. Потом Чистяков раскрыл свою папку с зверинцем и стал листать.
– Птица сторожевая, одна. Кличка Пахом. Особая примета – характер. – Он поднял глаза. – Числится за подразделением. На левом берегу Днепра.
– Он на правом.
– Документ о переправе где?
– Какой документ?
– О переправе домашней птицы через водную преграду. – Чистяков произнёс это так, будто такая форма существует и лежит у него в папке, просто не на этой странице. – Скот, переправляемый через реку, подлежит учёту на обоих берегах. Где отметка, что он отбыл с левого? Где отметка, что прибыл на правый? Кто его переправлял?
– Сам.
– Сам – не основание.
В той жизни у меня был такой разговор в МФЦ. Я тогда принёс справку о том, что я живу по своему адресу, и меня спросили, где справка о том, что эта справка выдана мне. Я тогда ушёл. Калужский не ушёл.
– Товарищ ветфельдшер. – Калужский встал. – Переправу видел весь батальон.
– Батальон – не ветслужба.
– Противник видел. Стрелял.
– Противник тем более.
Пахом подошёл к Чистякову вплотную, вытянул шею и зашипел, длинно, с присвистом, с переливом. Чистяков посмотрел на него, на папку, снова на него. Закрыл папку.
– По документам он на левом берегу. А это, – он кивнул на Пахома, – это у вас гусь без документов. Разберитесь.
И ушёл.
Калужский сел. Посмотрел на Пахома. Взял опись и, подумав, сделал в графе приписку мелко, сбоку: «Фактически – на правом. Документально – на левом. Плацдарм удерживает».
* * *
– Белорусский.
Калужский сидел над описью с ножиком и аккуратно соскабливал на титульном листе слово «Центральный». Сверху, в чистом месте, вывел новое.
– Что белорусский?
– Фронт. С двадцатого. Приказ. Были Центральный, стали Белорусский. Никуда не переезжали, а адрес поменялся.
В той жизни так бывало с банками. Ты годами ходишь в одно и то же отделение, а потом над входом меняют вывеску, логотип, цвет, и в приложении всё переезжает в другие разделы, а окошко то же и тётка за окошком та же. Здесь тётка за окошком была та же. Рокоссовский.
Белорусский. Я повторил это про себя. Довнар Фёдор Антонович, белорус, Заболотье Бобруйского района. Слово было как дорожный указатель, на котором вдруг написано название твоего города. До города ещё далеко. Но направление верное.
Я ничего не сказал. Калужский дописал, дунул на бумагу и закрыл опись.
























