Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
Жанр:
Героическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)
– И что выходит?
– Выходит, что зверинец у всех, – грустно вздохнул военветфельдшер. – А главный – у вас.
Обход батальона он рассчитал на два дня, возвращаться в полк по темноте не собирался, и ночевать ему предстояло у нас. Я осмотрел свою коммуналку и нашёл одно свободное место. Нары у двери, рядом с корзиной.
Гусь посмотрел на жильца. Жилец посмотрел на гуся.
– Это и есть?
– Частично, доктор.
Он что-то пометил в тетради и пошёл к Машке.
Машку он смотрел час. Зубы, копыта, спину, холку. Разговаривал с ней вполголоса, как врач с пожилой пациенткой, и Машка, которая чужих не любила, ни разу не прижала ушей. Подковы он разглядывал на свет, по одной.
– Ковали хорошо. Чисто. Кто ковал?
Никто не ответил. Гринюк у саней строгал клин, и стружка у него пошла тоньше.
Ночью ветфельдшер спал хорошо. До пяти.
В пять по главному ходу пошла смена, и не любящий лишних брожений гусь, как каждое утро, громко этим возмущался прямо из корзины, приняв за рупор ухо Чистякова.
Чистяков вскочил и ударился головой о накат:
– Что это⁈
– Смена пошла, – объяснил из темноты Шилов. – Он докладывает.
– Кому?
– Всем.
Утром Чистяков был бледный, свежевыбритый и очень официальный. У него была система: лошадь, собака, скот. Всё живое на участке, по его мнению, в неё укладывалось.
Начал он с собаки. Абонент сидела у будки прямо, как дежурный по части, и смотрела на свёрток с бирками без всякого интереса.
– Собака служебная. Чья?
– Связи, – ответил Калужский.
– Часть?
– Наша.
– Номер?
– Абонент.
Чистяков поднял глаза от тетради.
– Это не номер.
– Это позывной, – пояснил Калужский. – Номера нет. Есть благодарность в приказе по полку.
– У собаки?
– У принадлежности подвижной, числящейся по описи пулемётного взвода. Так в приказе.
Чистяков посмотрел на Абонента. На свёрток с бирками. Клеймить служебную собаку он был обязан. Клеймить благодарность в приказе по полку права не имел. А где заканчивалась собака и начиналась благодарность, не знала ни инструкция, ни он сам.
– Категорию уточню, – решил он и убрал бирки обратно в сумку.
Абонент проводила свёрток взглядом. По-моему, она поняла, что выиграла, но не стала этим хвастаться.
Потом Чистяков дошёл до корзины. Гусь посмотрел на него из-под крыла.
– Птица домашняя, – определил Чистяков. – Скот.
– Это как – скот? – не выдержал Шилов. – Он на рукаве есть. В дереве есть. У немцев в газете есть.
Чистяков оглядел повязку у Шилова на рукаве, деревянного гуся у Зельцера на ящике, немецкий рисунок на гвозде. В тетрадь ничего из этого не записал.
Степаныч, который как раз принёс завтрак, поставил бачок и задал единственный вопрос, который его в этой истории интересовал:
– Гуся кормить?
– Сначала узнайте звание, – сухо ответил Чистяков.
– У гуся звания нет, – вздохнул Шилов. Помолчал и добавил: – Пока.
Перед уходом Чистяков зачитал итог. Весь батальонный зоопарк, по порядку:
– Лошади: две в обозе, четыре при сорокапятках, одна при пулемётной роте. Собаки: одна, категория уточняется. Скот: кот, миномётная рота. Козёл, сапёры. Ёж, связь, в спячке. Гусь.
– А люди? – спросил Пыжов.
– Люди у меня в инструкции не значатся, – ответил Чистяков, закрывая тетрадь. – Люди не по моей линии.
Он вымыл руки, вытер отдельным полотенцем и ушёл, пообещав вернуться насчёт собаки с разъяснением. Абонент проводила его до поворота хода. Вежливо и до конца, как провожают комиссию.
* * *
Через два дня пришли сапёры под командованием Кравца.
Сапер за осень не изменился. Увидел Шилова и молча переложил кусачки во внутренний карман:
– Комбат приказал до снега закрыть подступы к Прыщу: мины и малозаметное препятствие, тонкая проволока петлями по траве, чтобы путались ноги. Вы – прикрытие.
– Ракеты у них каждые семь минут, – начал я. – Хлопнуло – лежите.
– Знаю, – отмахнулся Кравец.
– Тогда одно добавлю. В два пятнадцать у них часовой на пять минут уходит к воронке. Каждую ночь. Самое близкое к ним ставьте в эти пять минут.
Кравец прищурился.
– Откуда знаешь?
– Записано.
Часы Коробова я снял с гвоздя и взял с собой. Коробов когда-то угадывал полуторку по привычкам шофёра. Немецкий ракетчик был такой же шофёр.
За ручками моего бывшего станка, на левом плече Прыща, лежал Фомичёв. Я лежал рядом с часами и командовал шёпотом. Ремез пришёл в одиннадцать, лёг по другую сторону, подложил под локти плащ-палатку и за всю ночь не отдал ни одной команды.
Всё шло так, как было записано. Хлопок – и склон замирал. Ракета висела, шипела, гасла. Склон оживал. Я смотрел на часы и шёпотом говорил Ремезу, сколько осталось.
– Сорок секунд.
Ремез считал про себя. На сороковой хлопнуло. Он кивнул сам себе и больше не считал.
В два пятнадцать у немецкого охранения скрипнула доска. Зельцер поднял палец: ушёл. Я дважды дёрнул шнур, привязанный к руке Кравца, и сапёры за пять минут поставили самый дальний ряд. В два двадцать часовой вернулся на пост. Немцы за всю ночь не выстрелили ни разу. Школа молчала: ей не в кого было стрелять.
К четырём Кравец увёл своих. Ряды стояли все, потерь не было.
У главного хода он задержался и посмотрел на доски под ногами.
– Мои-то ходят ещё?
– Ходят, – отозвался из темноты Вожатый. – По расписанию.
Часы Коробова я повесил обратно на гвоздь.
Глава 16
Кошелев ввалился в блиндаж вместе с пологом. Полог сорвался с гвоздей и накрыл его до пояса, так что первые слова донеслись из-под брезента:
– Товарищи! Сталинград!
– Отдали⁈ – Пыжов подскочил на нарах.
– Типун тебе, – шикнул Шилов.
Кошелев выпутался из полога, очки у него запотели с мороза, и смотрел он поверх них куда-то в потолок, как человек, которому явилось.
– Наступаем! Прорвали фронт с севера и с юга! По радио передали, «В последний час», я у дежурного в политотделе переписал…
Он сунул листок Зельцеру, который сидел ближе всех, и плюхнулся на нары. На ноги Шилову. Шилов даже не пискнул.
Зельцер читал вслух, медленно, с паузами, как читают приговор, только наоборот. Юго-западнее. Северо-западнее. Продвинулись. Калач.
На слове «Калач» у меня внутри что-то ёкнуло. Эту картинку я знал лучше таблицы умножения: учебник истории за девятый класс, разворот с картой, две синие стрелки сходятся клещами, а посередине кружок. Через день стрелки встретятся. Потом будет зима, будет «Кольцо», будет фельдмаршал в подвале универмага, и всё это я мог бы сейчас рассказать по пунктам, с датами.
Только за спойлеры в моём времени из чата банили, а здесь банит особист. Причём насовсем.
Так что я просто сидел и слушал, как Зельцер дочитывает, и улыбался, как все.
– Живём! – заорал Пыжов и треснулся макушкой о накат.
– Это не у нас, – осадил его Клюев, но сам улыбался до ушей. – Это там.
– Да какая разница где! Немцу-то плохо!
С такой логикой не поспоришь. Гринюк отложил брусок. Калужский достал карту, нашу, участковую, посмотрел на неё с сомнением, как будто Сталинград мог там внезапно обнаружиться, и убрал обратно. Рахим переводил глаза с одного лица на другое, пока не нашёл моё.
– Хорошо?
– Очень хорошо, Рахим.
И он улыбнулся. Зубами. Первый раз за три месяца, я специально запомнил.
Кошелев тем временем отдышался и полез в планшет.
– У меня текст есть! Утверждённый, на этот случай, ещё с октября лежит.
Зельцер взял машинописный лист, пробежал глазами и поджал губы. Этот его жест я уже знал. Так он смотрел на клише с Семёном.
– «Ваша шестая армия обречена. Командование вас предало. Час расплаты близок…» – Зельцер вздохнул. – Товарищ старший лейтенант, это им с лета каждый вечер читают. Они под это засыпают.
– Но теперь-то это правда!
– Вот именно. Жалко правду такими словами портить.
Кошелев открыл рот и снова закрыл. Снял очки. Мы все ждали, что он начнёт их протирать, это у него означало раздумья, но он просто держал очки в руке и моргал на Зельцера.
– Товарищ старший лейтенант, – вмешался я. – Давайте так. Ваш текст – в отчёт. А Зельцеров – в рупор. Отчёт всё равно никто не слушает.
– Довнар!
– Виноват. Читают, но не слушают.
Кошелев посмотрел на меня, на Зельцера, на листок «В последний час» у него в руке.
– Пишите, – сдался он. – Но коротко.
Зельцер писал минут двадцать. Сначала по-немецки, мелко и без помарок, как набирал когда-то в Гомеле. Потом то же самое русскими буквами для Вожатого, и над каждым словом ставил ударения, словно ноты расписывал.
– Перевожу для общего сведения, – предупредил он. – «Немецкие солдаты. Вчера под Сталинградом русские перешли в наступление. Сегодня ваша шестая армия обедает без масла. Завтра без хлеба. Послезавтра ваши генералы будут объяснять, кто виноват. А у нас сегодня суп с картошкой. Откуда картошка, вы знаете».
– А картошка-то при чём? – не понял Пыжов.
– При том, что они лощину помнят. Пусть ещё раз вспомнят.
Вожатый принял листок, пошевелил губами и поднял на Зельцера глаза, полные надежды.
– А «конечную» в конце можно?
Весь блиндаж затих. Месяц Зельцер запрещал «конечную» под страхом лишения ударений, и Вожатый спрашивал каждый раз, как ребёнок про мороженое.
Зельцер подумал.
– Сегодня – нужно, – разрешил он.
Конку выкатили на Избу в сумерках. Доски прихватило морозом, тележка скользила, как по катку, и Вожатый тормозил её за стойку обеими руками, ругаясь шёпотом, но строго по-трамвайному: «Куда прёшь, на повороте…» Рупор поднялся над бруствером. Кошелев лёг у усилителя, я рядом.
– ДОЙЧЕ ЗОЛЬДАТЕН!
Вожатый читал, как всегда, мощно и криво. Гласные у него гуляли сами по себе, но над нейтралкой каждое слово было слышно до последней немецкой траншеи, а сегодня это было главное.
Калужский лежал с немецким прицелом и докладывал вполголоса:
– Не стреляют. Головы торчат. Шесть… восемь. Один каску снял.
– Зачем?
– Не знаю. Может, чтоб лучше слышать.
– Или молится, – предположил Шилов.
Вожатый дочитал про картошку и набрал воздуху.
– КОНЕЧНАЯ.
Одно слово, без пересадок. Даже, кажется, с сочувствием.
С той стороны не прилетело ничего. Ни очереди, ни мины, ни жестяного «РУССКИЙ ДРУГ». Я лежал и ждал Абонента. Сейчас, по всем законам, ему полагалось возмутиться длинно, со ссылками на инстанции. Абонент молчал.
– Звонок? – Вожатый уже держал гвоздь у гильзы.
– Звонок.
Тележка ушла на Баню. Мин на Избу так и не прилетело. Ни вечером, ни ночью. Ракеты висели свои семь минут, гасли, загорались снова, но в этом немецком метрономе впервые за месяц слышалось что-то неуверенное. Будто человек, который считает про себя, сбился и начал заново.
* * *
– Пулемётчик Федя?
Голос у «Сирени» сегодня был весёлый. Со вчерашнего вечера весёлые голоса были у всех, даже у Степаныча.
– У аппарата.
– Вас «Берёза-первый». И, пулемётчик Федя… С праздником вас.
– И вас, «Сирень». Вы там тоже не скучайте.
– Мы не скучаем, – она хихикнула. – Нам ваш рыжий снится. Конечная, говорит, конечная… Соединяю.
Щелчок, шорох. Потом знакомый сухой голос, из тех, что всегда звучат так, будто в руке у владельца наставление с закладками:
– Довнар? Векшин.
– Здравия желаю, товарищ капитан. Как штаб полка? Карманов не прорыли ещё?
– Не прорыли. Я дважды шагнул в стенку на звонок, весь отдел смеялся. – Векшин помолчал. – Читаю ваши бумаги. Как обещал. Майор меня вчера спросил, что такое «принадлежность подвижная». Я ответил – собака. Не поверил.
– А вы бы ему про благодарность в приказе.
– Сказал. Он ушёл молча. Думаю, пошёл проверять. – Пауза. – Подписали на Калужского ефрейтора. Передайте: поздно, но с уважением.
– Передам. Он обрадуется. Виду не подаст, но обрадуется.
На линии затрещало. Векшин молчал так долго, что я решил, будто нас разъединили.
– Довнар. Лопаты у вас… летние которые. Сколько осталось?
– Шестьдесят четыре. Остальные в порядке взаимодействия, товарищ капитан. По всей дивизии разошлись.
– Возьмите ещё. Халаты белые на всех. Ленты набить все, с резервом. Глицерин. И людей посчитайте.
– Это к чему, товарищ капитан?
– К зиме, старшина. – Он сделал паузу, и в паузе я услышал всё, что он хотел бы сказать и не мог. – Больше по линии не могу. Сами понимаете.
– Понимаю.
Щелчок.
Я положил трубку. «Сирень» на линии, конечно, всё слышала. Она слышала всё и всегда. Но, судя по тишине в трубке, решила, что это не для девочек с дивизионного.
К зиме, значит.
Про «Марс» я помнил немного, и всё не то, что пригодилось бы. Что такая операция была. Что её лет пятьдесят старались не вспоминать. Что американец написал про неё толстую книжку, а у нас потом в каждой форумной ветке про Ржев до хрипоты спорили, сколько там легло и кто виноват. Название реки помнил. Вазуза. Помнил, что кавалерию туда загнали и выходили потом пешком. Деталей, дат по дням, деревень – ничего. Тогда, на диване, это всё казалось очень далёким.
А теперь до этой Вазузы было километров двадцать, и сидел я не на диване, а на снарядном ящике.
Достал компас. Стрелка дёрнулась и встала на север. Север – Ржев.
Ну ладно. Лопаты так лопаты. В лопатах я хотя бы разбираюсь.
* * *
– Опять ты?
Старшина боепитания полка сидел в складской землянке на ящике с гранатами, как на троне, и смотрел на меня, как на родственника, который нагрянул без звонка и с чемоданом.
– Опять я. Мне бы лопат штук сорок. И халаты белые на роту. И ленты. И глицерина бидон.
– Лопат, – повторил он с таким видом, будто я попросил у него паровоз. – Ты у меня летом полторы сотни лопат выгреб. Я тебя тогда ещё спросил, на кой тебе лопаты, если наступаем. Помнишь?
– Помню. А я тебе что ответил?
– Что на новом месте первым делом копают.
– Ну и?
Старшина посопел.
– Ну и копали, – нехотя признал он. – Всё лето копали. И осень. Ладно, твоя взяла.
– Значит, на зиму тоже накопаем.
Он ещё с минуту бормотал что-то про умников и про то, что лопаты не рожают, потом слез с трона и полез в угол. Под брезентом лежали новые лопаты, не обмятые, черенки ещё без пота.
– Тридцать. Больше нет, хоть режь меня. Халаты к вечеру подвезут. Распишись. И передай своему Пилипчуку, чтоб на этот раз вернул.
– Срок возврата – Берлин.
– Это я уже слышал. – Он махнул рукой. – Только я в Берлин за ними не поеду. Пусть он сам везёт.
Пилипчук принял лопаты с таким лицом, будто ему внуков привезли. Пересчитал. Пересчитал ещё раз. Записал. Потом снял очки, которые надевал только на ведомости, и посмотрел на меня без них.
– Федя. Ты чего-то знаешь.
– Знаю, что зима будет. Говорят, каждый год бывает. Мы даже в армию об этом писали, помнишь?
– Помню. – Пилипчук очки надевать не стал. – Ладно. Не моё дело. Моё дело – тридцать лопат, номера такие-то.
Он был старшина со стажем и знал, что бывают вещи, которые лучше не записывать.
Калужского я поймал у входа в блиндаж: он шёл на НП с трубой под мышкой.
– Ефрейтор Калужский, стоять.
Он остановился. Оглянулся по сторонам, ища, кого это я.
– Тебя, тебя. Векшин звонил. Приказ на тебя подписан. Поздно, говорит, но с уважением.
Калужский постоял, переложил трубу из-под одной руки под другую.
– А он разве не был ефрейтором? – Пыжов, как обычно, возник из ниоткуда.
– Меня полгода все так звали, – признался Калужский. – Я не спорил. Неудобно было начальство поправлять.
– Значит, теперь проставляться, – оживился Шилов.
– Чем?
– Ну, это уже не ко мне, – Шилов развёл руками. – Я только намекаю. Должно быть.
Калужский ушёл на НП, а я заметил, как на ходу он трогает пустую петлицу. Проверяет, не появилось ли там уже что-нибудь само.
* * *
Чистяков стоял на пороге свежевыбритый, с тетрадью в клеёнке под мышкой и с бумагой в руке. Мы с ним виделись три дня назад, и вид у него был такой же: ветеринар, который пришёл к слону и знает, что слон будет брыкаться.
– Разъяснение, – объявил он. – По собаке.
Абонент сидела у будки и смотрела на бумагу так же вежливо и равнодушно, как в прошлый раз на свёрток с бирками.
– «Собака связи, приписная. Учитывается при подразделении. Бирка выдаётся…» – Чистяков запнулся, перечитал. – «…принадлежности. В лице сумки».
– В лице сумки, – с уважением повторил Калужский. Он стоял рядом с описью наготове и, кажется, впервые в жизни видел чужую формулировку, которая была лучше его.
– Я лично согласовывал, – сухо сообщил Чистяков. – На собаку бирка – это клеймо. А клеймить благодарность в приказе нельзя. Сумки в приказе нет, ей можно.
Бирку он прикрутил к шлейке сам, проволокой, рядом с дощечкой «СВЯЗЬ. НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬ». Абонент понюхала железку, подумала и легла обратно. Служба приняла.
– Теперь по птице.
Шилов, который мирно штопал портянку, поднял голову.
– По птице так. – Чистяков открыл тетрадь. – Домашняя птица ставится на довольствие по описи, с указанием клички. Без клички учёту не подлежит. А неучтённая птица в расположении части…
Договаривать он не стал. Просто посмотрел на Степаныча, который как раз подошёл с бачком.
Степаныч посмотрел на Чистякова. Потом на корзину. Потом на бачок у себя в руках.
– Да я его варить не буду! Ты чего! Я ему очистки с сахаром откладываю! – Он помолчал и честно добавил: – Пока не буду.
У Шилова игла застряла в портянке.
– Срок до конца квартала, – закончил Чистяков. – До тридцать первого декабря. Кличку в опись, опись заверить. Всё.
Он закрыл тетрадь. Гусь в корзине открыл один глаз, посмотрел на ветеринара и закрыл обратно. Чистяков посмотрел на гуся. Разошлись они при своих.
Когда Чистяков ушёл, Шилов ещё долго сидел с портянкой на коленях и иглой в руке.
– Тридцать восемь дней.
– Чего? – не понял Клюев.
– До тридцать первого. Тридцать восемь дней. – Шилов загнул палец. – Генерал?
– Нельзя, – откликнулся Калужский, не отрываясь от описи. – Звание. Звание птице присвоишь – это уже не ко мне, это к особисту.
– Фриц?
– Немецкое, – Зельцер поправил очки. – Политрук не пропустит. Он и так на нас косится.
– Гусь Гусевич, – предложил Пыжов.
– Это не кличка, это насмешка, – отрезал Шилов. – Он обидится.
– Кто, гусь?
– Чистяков. Гусь-то уже на всех обиделся.
– Барбос, – подал голос Клюев.
Шилов посмотрел на него так, что Клюев отвернулся.
– Ладно, не Барбос.
– Должно же быть, – пробормотал Шилов в портянку. – Должно же быть что-то…
Впервые на моей памяти он говорил это без уверенности.
* * *
Ремез сел на ящик у печки и книжечку не достал.
Это само по себе было плохим знаком. Блиндаж набился под завязку, от входа и до нар, и все смотрели на его нагрудный карман.
– Приказ. Сегодня ночью снимаемся. Участок сдаём сменщикам. Марш пешим порядком на юг. Куда – не сказано. Надолго ли – тоже не сказано. Всё, что ездит, едет. Что не ездит, остаётся. Вопросы?
Вопросов не было. Было молчание людей, которые три месяца строили тут город с трамваем, а теперь их из этого города выселяют.
– Мы ж приехали, – растерянно протянул Шилов. – Федь. Ты ж сам говорил.
– Говорил. Приехали. Теперь пересадка.
Вожатый у входа поднял голову, посмотрел на меня и молча вышел.
Я нашёл его через полчаса в главном ходе. Он шёл вдоль досок от Избы к Бане и на каждой остановке задерживался. Трогал зарубки на карманах. Проверял ногой стыки. На Бане отвязал от проволоки гильзу со звонком, снял гвоздь на верёвочке и завернул то и другое в тряпку.
– Доски забираем, товарищ старшина?
– Гринюковские две забираем. Десять сменщикам. Пусть катаются.
– Не умеют они. – Вожатый вздохнул. – Поломают. На первом же стыке колесо заклинят, а потом скажут, что доски кривые.
– Научатся.
– Это вряд ли. Тут же маршрут. Его не на досках проложили, его тут… – Он поискал слово и не нашёл. – Ну, вы понимаете.
Посмотрел вдоль хода, туда, где две светлые полосы уходили в темноту, и, совсем как на кольцевой, только вполголоса, объявил:
– Депо закрывается.
– Не закрывается, – поправил я. – Переезжает.
– Это вы, товарищ старшина, трамвайного депо не видели. – Он сунул тряпку со звонком за пазуху. – Депо не переезжает. Его закрывают. А потом в другом месте открывают новое, и там уже всё по-другому.
Спорить с ним про депо я не стал.
Гринюк к этому времени уже переставил станок обратно на сани. Колёса, на которых тот ездил с весны, он снял ещё днём. Полозья натёр стеарином от трофейных свечей, чтоб не пели на морозе, проверил упор под хобот. Деревянная лошадка вернулась на передок. Машка стояла в оглоблях и косилась на эту возню с выражением лошади, которую опять куда-то тащат и, как всегда, не спрашивают.
Установку грузили на вторые сани. Кошелев топтался рядом минут десять, потом не выдержал:
– Довнар, она же закреплена за участком. Приказом. Я вам сам это говорил.
– Говорили, товарищ старший лейтенант. Я дословно запомнил.
– А участок сдаём.
– Сдаём. Только вот вопрос: участок – это что? Доски? Или те, кто по ним ездит?
Кошелев снял очки, протёр и надел обратно. Мы все уже знали, что это у него означает «есть».
– Участок там, где вы, – решил он. – Так и напишу. Пусть политотдел разбирается.
Гуся несли последним. Шилов тащил корзину на руках и прижимал к себе, как прижимают чемодан на вокзале, когда кругом одни жулики.
* * *
Шли ночью, без огней.
Дорога была одна, и по ней двигалось всё сразу. Сначала нас обогнали грузовики со снарядами, и мы вылезли в снег по колено. Потом пошли танки. Тридцатьчетвёрки с десантом на броне, одна за другой, и из-под гусениц летела ледяная крупа прямо в лицо. Пыжов считал их вслух, сбился на сороковом и плюнул.
– Это куда ж столько?
– Туда, – буркнул Клюев. – Куда и нас.
– А нас куда?
– Узнаю – тебе первому скажу.
Я шёл рядом с санями, держался за борт и знал, куда. Знал, что через неделю этим танкистам придётся бросить почти всё и выходить пешком. Знание никуда не девалось. Я просто шёл и держался за борт.
Под утро дорога упёрлась в лес. В лесу было тесно, как на вокзале перед праздником. Пушки в чехлах, ящики штабелями, кухни, санбатовские палатки. А между всем этим стояли лошади. Сотни лошадей под попонами, с торбами на мордах, и около них люди в кубанках и папахах.
Машка подняла голову и тихонько заржала. Ей ответили со всех сторон разом.
– Сани! – заорал кто-то из-за ёлок. – Ёлки зелёные, сани с гнёздами!
Из-за ели вылез человек в папахе и бурке, с бородой, которой у него год назад не было. Обошёл сани по кругу, как обходят старую знакомую на улице, чтобы убедиться. Потрогал брус, гнёзда, упор. У лошадки на передке остановился.
Потом поднял глаза.
– Довнар!
– Гончар! Это что у тебя, маскировка?
– Это зима. – Гончар сгрёб меня вместе с шинелью и подержал, как мешок. – Бриться нечем, воду коням берегу. Живой, чёрт! А мне говорили, ты уже генерал.
– Кто говорил?
– Да все. Телефонистки наши. Про тебя такое рассказывают – уши вянут. Что ты немцев на конечной остановке в плен берёшь. Взводами.
– Одного. Из ямы.
– Не порть, – замахал он руками. – У нас взводами. И не спорь, у нас лучше рассказывают.
Тут он заметил край повязки у меня на рукаве. Белая, с гусём, по дневному правилу вывернутая наизнанку, но край всё равно торчал.
– А это что у тебя за орлы?
– Гуси.
Гончар завертел головой и увидел корзину у Шилова. Гусь высунулся, вытянул шею и прошипел ему что-то короткое и неприветливое, как часовой без пароля.
– Тот самый, что ли?
– Тот самый.
– Видал, видал! – Гончар захохотал, и в бороде у него что-то затряслось. – Слушай, Довнар. Ты ж мне тогда сани не уступил, помнишь? Так мы потом себе такие же сделали. По кузнецу твоему.
– По Гринюку.
– Ну, по Гринюку. Так вот, тачанок у нас больше нет. Ни одной на всю дивизию. Все на санях. – Он подбоченился. – Так что первыми начали всё-таки мы.
– Ладно, – уступил я. – Вопрос снят.
Он кивнул, будто год этого ждал, и посмотрел на своих лошадей.
– Велели коней кормить досыта. И овса по два мешка на седло. Двадцать лет при конях, Довнар. Когда по два мешка дают, значит, далеко. А куда – молчат.
– Нам тоже молчат.
– Ну, значит, где-то рядом будем. – Он хлопнул меня по плечу. – Свидимся.
И ушёл к своим, оглянувшись на сани ещё раз.
Где-то рядом. Я смотрел ему в спину и прикидывал. Им переправляться послезавтра. Потом идти далеко – тут он угадал. А дальше – как в той книжке, без фамилий.
Шилов стоял рядом с корзиной и тоже смотрел Гончару вслед.
– Хороший мужик, – заключил он. – Только зарос. Раньше не было.
– Раньше не было, – согласился я.
* * *
За редким ивняком лежала река. Узкая, белая, вся в снегу.
Никто не объявлял, что эта ночь – перед делом. Но вечером привезли белые халаты, к ночи водку, а на исходные вывели к самому берегу. Ракеты на том берегу висели не по семь минут, как у нас на Прыще, а по пять. Новое расписание. Калужский уже сидел с листом и записывал.
Спать я не стал. Пошёл по роте.
Фомичёв спал у станка, накрывшись халатом. Спал аккуратно, как спят парикмахеры: не ворочаясь, будто боялся помять причёску, которой под шапкой не было. Рахим рядом не спал. Сидел, положив ладонь на кожух, и, когда я подошёл, поднял голову.
– Булькает, – доложил он шёпотом.
Глицерин. Вятка, когда его увозили на волокуше, велел весной слить. Весной слили. В октябре залили снова.
Вожатый спал сидя и прижимал к груди тряпку со звонком. Зельцер привалился к Калужскому, Калужский к Зельцеру, и вдвоём они держались, как два бревна в накате. Илья Федин уснул прямо в очках.
Клюев лежал на спине и смотрел в небо, где как раз висела немецкая ракета.
– Товарищ старшина, – позвал он, не поворачивая головы. – Завтра?
– Завтра.
– Ну и хорошо. А то ждать хуже.
Пыжов спал в обнимку с дощечкой. При свете ракеты я разобрал на ней свежую запись: «Танков 40 и ещё. Кони. Гончар с бородой».
Шилов не спал. Шилов сидел у корзины и тихо уговаривал гуся.
– … тридцать семь дней осталось. Ну хоть намекни. Ну что тебе стоит.
Гусь слушал и не намекал.
Гринюк сидел на санях, строгал щепку и смотрел на реку. Спал ли Гринюк вообще когда-нибудь, во взводе так никто и не выяснил.
Недбайло я нашёл последним, на правом фланге. Он сидел на снарядном ящике прямо, как на партсобрании, и смотрел в темноту на тот берег.
– Ты чего бродишь? – спросил он, не оборачиваясь. Спрашивал он, как обычно, не меня, а пространство перед собой.
– Считаю.
– Ленты?
– Людей.
Недбайло помолчал.
– Людей ночью не считают. Людей утром в строю проверяют. А ночью пусть спят.
– Пусть спят, – согласился я.
– Завтра, значит?
– Завтра.
– Ну хоть бегать не придётся. – Он поёрзал, устраиваясь поудобнее. – Там, гляжу, особо не покочуешь. Лёд кругом.
Отвечать я не стал. Он и не ждал.
Вернулся к саням, сел рядом с Гринюком и достал компас. Стрелка качнулась и встала. Север – направо, вдоль реки, туда, где километрах в тридцати за снегом лежал Ржев. Запад прямо, за белым льдом. Нам туда.
Пятьдесят два человека в роте. Я пересчитал два раза.
























