Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
Жанр:
Героическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
Глава 22
– Товарищ старшина.
Рахим тряс меня за плечо двумя пальцами, осторожно, как ребёнка, которого жалко будить.
– Чего?
– Тихо.
Я сел на нарах. В блиндаже было тихо, как всегда ночью. Сопел Вятка, Вожатый бормотал во сне «следующая – Баня», потрескивала печка.
– Ну тихо. Ночь.
– Нет. – Рахим ткнул пальцем в потолок и в сторону, туда, где за накатом лежала нейтралка. – Там тихо.
Я вылез наружу без шапки.
Небо над нейтралкой было чёрным и звездным. Немецкой ракеты в нём не было – ни висящей, ни гаснущей, ни взлетающей.
В той жизни так бывало, когда ночью вырубали свет во всём доме. Холодильник гудел годами, ты его не слышал, а потом он замолкал, и ты подскакивал в кровати от тишины, которая громче любого звука. Семь минут – ракета. Семь минут – ракета. Всю зиму. Метроном, под который мы жили, ели, спали и заводили часы Коробова. А теперь метроном остановился.
Калужский уже лежал на НП. Без прицела, ночью от него толку не было, просто лежал и смотрел на часы.
– Сколько?
– Двадцать две минуты. Последняя в ноль сорок. Больше нет.
– Звуки?
– Никаких. С вечера сани скрипели. Много. Потом перестали.
Я лёг рядом. Немецкая траншея тянулась напротив, метрах в трёхстах, тёмная и немая. Ни кашля, ни лопаты. Даже Абонент не ругался, а он ругался всегда, хоть раз за ночь, хоть сквозь зубы – ветер приносил. Сегодня не принёс.
Первое марта. В той жизни это была строчка в Википедии: «Операция „Буйвол“, 1–22 марта 1943 года, планомерный отвод войск 9-й армии с Ржевского выступа». Планомерный. Немцы съезжали с выступа, как съезжают со съёмной квартиры, когда залог всё равно не вернут: что можно, вывезти, что нельзя, сломать, а хозяину оставить сюрприз под ковриком.
– Лист говорит… – начал Калужский.
– Лист говорит, что ушли.
– Это я и хотел.
Утром Серга сходил с разведчиками на ту сторону и вернулся через час. Траншеи пустые, блиндажи пустые. В одном печка ещё тёплая, на столе записка. Зельцер прочёл и перевёл: «Русским. Печь дымит, заслонку до конца не закрывайте».
– Вежливые, – удивился Пыжов.
Кравец прочёл записку по-своему. Сходил в тот блиндаж, лёг на пол и вынул из-под печки мину. Потом аккуратно сложил записку вчетверо и сунул в карман.
– На память. Про вежливость.
* * *
– Стой. Не трогай.
Шилов замер на полушаге, с протянутой к крыльцу рукой.
На верхней ступеньке стояла гармонь. Немецкая, перламутровая, с хромированными уголками и мехами в красную полоску. Стояла ровно посередине, будто хозяин вышел на минуту покурить. Дом за ней был целый, один из трёх целых на всю деревню. От остальных остались трубы.
– Федь, ну ты чего? Лежит же.
– Вот именно. Лежит.
В той жизни это называлось фишинг. «Поздравляем, вы выиграли айфон, перейдите по ссылке». Бесплатный сыр, только кликни. Немецкий фишинг был проще: гармонь на крыльце и проволочка под ступенькой.
Кравец лёг на живот, просунул пальцы под нижнюю ступеньку, повозился, подышал. Вытащил руку. На ладони лежал проволочный хвостик.
– Растяжка. От гармони к ящику. – Он посмотрел на Шилова снизу вверх. – Ты бы сыграл. Один раз.
Шилов сел в снег.
Я его понимал. Вся его наука, весь талант, месяцы войны держались на одном слове. «Лежало». Лежит – значит, твоё. Лежит – бери, пока не взял другой. А тут лежало всё. Велосипед у колодца. Хромовые сапоги у порога. Котелок на подоконнике. Ящик консервов посреди улицы, будто с машины упал. И под каждым, как выяснял Кравец, что-нибудь было.
– Это ж против природы. – Шилов смотрел на гармонь, как на девушку, которая обещала ждать.
– Это немцы, Вась. У них природа другая.
– И что теперь, не брать?
– Теперь так. – Я присел рядом. – Лежит криво – бери. Лежит красиво – значит, положили.
Шилов повторил одними губами. Видно было, как правило укладывается у него в голове на место старого, со скрипом, как новый ящик в забитый шкаф.
Кравец снял растяжку, вытащил из-под крыльца ящик, вынул из ящика что положено, и гармонь стала просто гармонью. Он протянул её Шилову.
Шилов не взял.
– Не. Её положили.
До вечера гармонь простояла на крыльце, никому не нужная. Вечером её подобрал Вожатый, растянул разок, послушал, как она охает на морозе, и объявил, что трамвайный звонок всё-таки лучше. Но обратно не поставил.
* * *
– Федь. Глянь.
Шилов стоял у крайнего пепелища и не шевелился.
Деревня горела, видно, позавчера. Дым уже не шёл, только пахло горелым деревом, горелым зерном и ещё чем-то, о чём лучше было не думать. Печи стояли вдоль улицы ровными рядами, белые, с трубами, как памятники на кладбище, где хоронят дома. Людей не было. Немцы угоняли всех, кто мог идти, на запад, перед собой. Это я тоже помнил по Википедии. Только там не было запаха.
Я подошёл. Обгорелые доски, лист жести, перевёрнутая бочка. Снег вокруг серый от пепла. А на досках снег стаял. Не весь, а кругом, ровным пятном, с тарелку.
– Тёплое снизу. – Шилов присел на корточки. – Погреб.
– Мину смотрел?
– Смотрел. Это не красиво лежит. Это прятали.
Тепловизор у него был встроенный. Двадцать месяцев он высматривал, где что лежит, и глаз настроился на всё, что лежит не так. Кравец всё равно полез первым, прошёлся щупом. Потом мы втроём оттащили доски.
Под досками была крышка. Под крышкой темнота и запах: тёплый, кислый, человеческий.
– Есть кто? – Шилов наклонился над люком. – Свои. Красная Армия.
Темнота не ответила. Потом заплакал ребёнок и тут же оборвался, будто ему зажали рот.
– Свои, мать. – Голос у Шилова стал такой, какого я у него не слышал ни разу. – Слышь? Вылезай. Ушли немцы.
Вылезали долго. Первой женщина, замотанная платком до глаз, щурилась на мартовское солнце так, будто солнце било её по лицу. За ней двое детей, мальчик и девочка, молча, держась за подол. Последним старик, его мы с Кравцом тянули за руки, сам он уже не мог.
Четыре дня. Немцы гнали деревню на запад, а эти спустились в погреб и закрылись. Над ними горел дом. Потом погас. Потом они сидели и боялись, потому что не знали, кто наверху.
Степаныч пришёл с кухней через полчаса. Ничего не спрашивал. Вскрыл американскую банку, вывалил в котелок, разогрел на костре из тех самых досок и отдал женщине. Дети ели руками.
Шилов сидел на краю погреба, свесив ноги в люк, и смотрел, как они едят. Я ждал, что он скажет что-нибудь своё. «Нашёл». Или «лежали». Он молчал.
* * *
Провод шёл вдоль дороги, по обочине, чёрной ниткой по серому снегу. Немецкий, в резиновой оплётке. Мы шли рядом с ним километра три, и он всё не кончался.
– Странно. – Калужский оглянулся на провод. – Они ж сматывают. Всю зиму сматывали.
– Этот не успели.
– Или на том конце кто-то сидит.
Я остановился. Трофейный аппарат с колодкой ехал у Гринюка в санях ещё с прошлой весны. Гринюк понял без слов, достал, подал. Я зачистил провод ножом, подцепил клемму, крутанул ручку, приложил трубку к уху.
Треск. Шорох. Пустота, далёкая, как в морской раковине.
Потом голос.
– Hallo? Hallo… Hier Lemke. Hallo…
Простуженный. Ворчливый. Усталый, как у человека, который звонит уже час, а трубку всё не берут. Я слышал этот голос сто раз: по проводу, в рупор, во сне. Узнал бы из тысячи.
Он звонил своим. Своим, которые ушли. Сидел где-то на конце провода, крутил ручку и кричал «алло» в пустоту. В той жизни ему бы ответил вежливый женский голос: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Абоненту никто этого не объяснил. Абонент звонил.
Зельцер подполз и приложил ухо к трубке с другой стороны.
– Ругается. Говорит, его забыли. Что так нельзя. Что катушку он не бросит, потому что катушка числится за ним, и Вагнер потом удержит из жалованья.
Я нажал клапан.
– Пулемётчик Федя у аппарата.
На том конце стало тихо. Так тихо, что я слышал, как он дышит. Пять секунд. Десять.
– … Фе-дья?
– Он самый.
Длинная немецкая фраза, медленная, без злости. У Зельцера поползли вверх брови.
– Ну?
– Говорит: «Ну конечно. Конечно, это вы. Кто же ещё».
Шли по проводу полчаса. Провод привёл к перекрёстку, к землянке под тремя берёзами. У входа, прямо на солнце, на катушке с кабелем сидел немец. Аппарат на коленях, трубка в руке. Винтовка стояла у стены землянки, далеко, в пяти шагах. Поставлена она была так, чтобы всем было видно, как далеко.
Год с лишним мы общались голосом. Как в той жизни с кем-нибудь из чата: ник есть, лица нет, а потом встречаешься вживую у метро и понимаешь, что аватарка не совпала. Я представлял его здоровым, усатым, с пузом и голосом из бочки. Голос из бочки жил в маленьком щуплом человеке лет сорока пяти, в очках с проволочной дужкой и с красным носом. Шея у него была голая – шарф Вагнер ему так и не вернул.
Он встал. Медленно поднял руки, но трубку из правой не выпустил. Посмотрел на нас по очереди и что-то произнёс, обстоятельно и ворчливо.
– Обер-ефрейтор Фриц Лемке. – Зельцер переводил с запинкой, будто сам не верил. – Связь. Он в плен не просился. Он сидел и ждал свою роту. Он не согласен.
– Не согласен, видать. – Клюев вздохнул.
– Фриц! – Шилов хлопнул себя по коленям. – Фриц! Мы ж гуся чуть Фрицем не назвали!
Лемке посмотрел на Шилова, на нас, на свою катушку. Добавил что-то и показал на катушку подбородком.
– Просит взять с собой. Казённая.
Калужский шагнул вперёд и посмотрел на катушку, как смотрят на родственника, которого не видели с детства. Раскрыл опись.
– Пленный – один. – Карандаш поскрипел. – Катушка – числится.
* * *
Абонент вылетела из-за поворота, со стороны кухни, разумеется. Капсула на ошейнике, бирка «в лице сумки» звякает. Увидела немца, встала как вкопанная. Шерсть на загривке поднялась.
Потом опустилась.
Абонент подошла, ткнулась носом Лемке в колени. Обнюхала руки. И вдруг заскулила, тонко, по-щенячьи, и закрутилась вокруг него, колотя хвостом по его сапогам.
– Хексе, – выдохнул Лемке. – Хексе…
– Ведьма. – Зельцер слушал, не сводя глаз с собаки. – Её так звали. Она у них в полку была, при связи. Пропала прошлой весной с донесением. Вагнер её списал в потери. И стоимость удержал. С кого-то.
– С кого?
Зельцер спросил. Лемке ответил коротко.
– С него.
Лемке присел на корточки, взял собаку за морду обеими руками и что-то спросил у Зельцера.
– Спрашивает, как мы её зовём.
– Абонент.
Зельцер перевёл. Лемке поднял брови, переспросил: «Abonnent?» Зельцер кивнул на него самого и длинно объяснил. Лемке выслушал. Посмотрел на собаку. На Зельцера. На меня.
И выдал то, что говорил всегда, год подряд, по проводу и в рупор.
– Не согласен, видать. – Клюев успел раньше перевода.
Калужский поставил в описи вторую строчку под первой. Прочёл вслух:
– Абонент – две штуки. Один подвижной. Один пленный.
* * *
На привале, в деревне, где уцелело полдеревни, Гринюк первым делом вбил гвоздь у входа в избу. Повесил часы Коробова. Под часами Шилов наколол вырезки: дивизионку, армейскую, фронтовую, американскую с Семёном. И сбоку, отдельно, вне счёта, немецкую, с гусём на цепи.
Лемке увидел её с порога и остановился.
Ткнул пальцем в газету. Потом себе в грудь. Потом замотал головой и заговорил быстро, взахлёб, как человек, которого давно в чём-то обвиняют, а оправдаться не давали.
– Говорит, это не он писал. – Зельцер переводил внахлёст, не дожидаясь пауз. – Это рота пропаганды. А он только читал в рупор, что дали. Ему велели. У него голос громкий.
– Простуженный. – Калужский не удержался.
– Он говорит, это одно и то же.
Лемке ещё что-то спросил, тише. С опаской, как спрашивают о том, во что неловко верить.
– Спрашивает про гуся. У них в роте всю осень спорили. Половина говорила, что гусь есть. Половина – что это русская пропаганда, как всё остальное. Унтер-офицер Кребс на это поставил сигареты.
Шилов распахнул дверь в сени.
Пахом вышел на порог. Посмотрел на немца одним глазом. Вытянул шею и зашипел, длинно, с присвистом, с переливом, как шипел на всех, кого не уважал.
Лемке смотрел на него секунды три. Потом плечи у него опустились, и он выдохнул с огромным облегчением:
– Also doch…
– Также существует. – Зельцер даже не моргнул.
Я покосился на него. «Also» по-немецки значит «значит», а не «также». Неважно.
– Существует! – Шилов присел к Пахому. – Слыхал? Тебя признали. Кребс сигареты проиграл.
Степаныч появился в дверях с банкой, обвязанной бечёвкой. Той самой, с полки под котлом.
– Это ему.
Зельцер перевёл. Лемке взял банку обеими руками. Посмотрел на розовую свинью на наклейке. Поднял глаза на Степаныча и что-то спросил.
– Говорит, это ж американская.
– От матери. – Степаныч кивнул на банку. – Мать посылала, мать старалась. Посылку, значит, украли. Вот, с задержкой. Через Америку.
Зельцер переводил долго. Лемке слушал, держал банку и не открывал. Очки у него вдруг запотели, хотя в избе было не так уж тепло. Он снял их, протёр о рукав и надел снова.
Потом попросил нож.
Калужский дождался, пока банка опустеет, и вычеркнул в описи строку: «Банка – 1. Целевая». Сверху надписал мелко: «Выдана адресату».
Конвойный пришёл под вечер, пожилой, с винтовкой за спиной и с видом человека, который сегодня уже сдал троих и хотел бы уже сесть и поужинать. Лемке взвалил катушку на плечо, как тот кавалерист седло. Пошёл к двери. На пороге обернулся и обвёл нас глазами: Шилова, Клюева, Зельцера, Пахома, собаку, которая сидела у моей ноги и смотрела ему вслед, не двигаясь.
Одно русское слово он всё-таки знал. Полгода оно гремело над нейтралкой по вечерам, после каждой передачи.
– Конечная?
Вожатый поднялся с лавки. Одёрнул гимнастёрку. Посмотрел на немца серьёзно, по-служебному, как на пассажира, который не знает, где выходить.
– Конечная. Пересадка в плен – с противоположной стороны платформы.
Лемке ничего не понял, но кивнул. Видно, интонация у Вожатого была такая, что понимать не требовалось.
Я смотрел, как он уходит по улице, с катушкой на плече, рядом с конвойным. Маленький, сутулый, без шарфа. Прошлой осенью я думал, что убил его в той лощине, в рукопашной у борозды. Тот, в лощине, был Пауль Хеннинг, тысяча девятьсот седьмого года, из Касселя. Не Абонент. Просто человек, который оказался рядом.
Я был рад, что он жив.
* * *
– Опять вы.
Капитан из тыла танкового корпуса сидел в немецком сарае на ящике и пил чай из того же немецкого термоса. На двери сарая висела та же бумажка: «Трофейное имущество. Учтено». Вокруг лежало сено. Много сена, тюками, под крышу.
– Мы, товарищ капитан.
– Я ж ясно сказал – не хочу с вами дел иметь, вы хитрожопые.
– Так точно. Мы и не к вам. Мы к сену.
Калужский уже доставал из планшета лист. Под Сычёвкой дороги развезло так, что фураж до дивизии не доходил вторую неделю. Машка ела солому с крыш и смотрела на меня так, что хотелось извиниться.
– Расписка номер три. – Калужский положил на ящик рядом с термосом немецкую бумагу с печатью. – Сено луговое. Восемь возов. Выдана жителю деревни Рожново. Мы вас про это сено ещё в декабре предупреждали.
Капитан посмотрел на расписку. На Калужского. На меня.
– Вы что, за мной ходите?
– Это вы за нами, товарищ капитан. Мы вперёд, и вы вперёд. Мы к складу, и вы к складу. Только вы раньше.
В той жизни так было с техподдержкой. Звонишь во второй раз с той же бедой, а тебя уже узнают по голосу и сразу переводят на старшего, лишь бы отстал побыстрее.
– Четыре воза.
– Восемь. Иначе у нас ещё восемь расписок, и мы за вами до самого Берлина пойдём.
Капитан побледнел. Похоже, он представил себе эту дорогу до Берлина, на каждом складе нас двоих и Калужского с планшетом.
– Восемь. – Подписал, не глядя. – Довнар. Вы что, серьёзно до Берлина?
– Серьёзно, товарищ капитан. Срок возврата – Берлин.
На улице Калужский положил лист на седло Машки и вычеркнул третью строку. С нажимом, с удовольствием, до дырки в бумаге.
– Осталось восемь.
* * *
Та-та.
Пауза.
Та-та.
Я лежал в мокром снегу у плотины и слушал. Снег за неделю осел, набух водой и стал как каша в столовой: не холодный, не тёплый, просто мокрый насквозь. Дорога за нами превратилась в реку, а река перед нами пока держалась подо льдом, серым, ноздреватым, хрупким. Мост немцы взорвали. Перейти можно было только по плотине у мельницы, а мельница стояла на том берегу, на взгорке, бревенчатая, в три этажа, и из неё били.
Батальон лежал перед плотиной второй час.
– Довнар. – Ремез подполз ко мне по снегу, мокрый по грудь. – Что там? Сколько?
– Один, товарищ капитан.
– Один держит батальон?
– Это не просто один. – Я послушал ещё. Та-та… та-та. С оттяжкой, с ленцой, как будто человек за ручками давно знал, чем всё кончится, и не торопился. – Это учитель. Учеников он вперёд отправил. А сам остался. Пока за его спиной дорогу минируют.
Он играл. Как пианист, который сто раз играл одну пьесу и теперь может позволить себе вольности. Две пары из нижнего окна. Тишина. Две пары из-за мешков у водяного колеса. Тишина, долгая. Потом опять из нижнего окна, хотя по всем правилам ему пора было уходить. Он не уходил. Он нас читал. Каждый раз, когда кто-то из пехоты пытался подняться, он оказывался именно там, откуда этого не ждали.
Сколько у него было на прикладе, я не знал. Знал, что под Ушаковом, в августе сорок первого, он бил так же, и что Алексей Петрович Кожемяко остался там, у Ушакова. Я тронул в кармане компас. Стрелка, наверное, дёрнулась на север. Ей было всё равно.
– Товарищ старшина.
Клюев лежал рядом. Я не слышал, как он подполз.
– Дайте мне.
Я посмотрел на него. Тамбовский, лущил семечки на спор с сестрой. Когда-то не знал, с какой стороны у пулемёта кожух. Ушанка с бороздой лежала у него в сидоре. Эту борозду оставил он, учитель. Прошлой зимой, на два пальца от головы.
– Он думает, Клюев. Его не посчитаешь.
– А я ему себя дам посчитать.
– Это как?
Клюев объяснил. Коротко, сбиваясь, шёпотом, но я понял с первых слов. Сыграть с ним учеником. Бить по двое, его же тактом, и после каждых двух пар уходить влево, на одни и те же двадцать метров, как по нотам, как его собственные ученики на Вазузе. Три раза. Дать ему прочесть. Учитель прочтёт, он умный. И на четвёртый раз ударит туда, куда Клюев должен прийти.
А Клюев не придёт. На четвёртый раз станок в паузе снимут с саней на снег, и влево на верёвке уедут пустые сани. А пулемёт останется на месте.
Это было то самое, что сделал бы я. Умного проще всего поймать на том, что он умный. Дурак на финт не поведётся, он его просто не заметит. А умный заметит, обрадуется и пойдёт за ним.
– Верёвку кто потянет?
– Вожатый вызвался.
– Ну, – откуда-то сзади, из-за бугра, донеслось сопение Вятки.
Это было «давай» на его языке.
Ремез посмотрел на Клюева. Посмотрел на меня. Книжечку не достал.
– Начинай.
Клюев дал по мельнице две пары. Та-та. Та-та. Чужим тактом, учительским, с оттяжкой, почти без фальши. Пыжов подхватил ленту, и сани поползли влево, двадцать метров, за кучу хвороста. Мельница ответила по старому месту, в пустой снег.
Две пары. Влево, за перевёрнутую телегу. Мельница ответила между старым местом и новым.
Две пары. Влево, к плетню. Мельница ответила точно в плетень, на полсекунды позже, чем там встали сани. Пули подняли снег в шаге от Пыжова.
Учитель прочёл. Он теперь знал, как ходит этот русский. Ученик. Школа. По нотам.
Клюев дал две пары. Последние. В паузе они с Пыжовым сдёрнули станок с саней на снег, за плетень.
Пулемёт не двинулся с места, а Вожатый потянул сани влево, к сараю. Полозья шуршали по мокрому снегу громко, на всю округу, и на передке у саней мотался звонок из гильзы. Вожатый его не привязал. Звонок дзинькал.
Мельница ударила по сараю. Точно, кучно, на упреждение, туда, где через секунду должен был лечь пулемёт.
Вспышка была в верхнем окне. Третий этаж, под самой крышей. Туда он перебрался, пока мы считали.
Клюев ударил. Не по двое. Лентой. Длинно, ровно, без передышки, одной строчкой, которая не обрывается. Так, как бил Недбайло.
Мельница замолчала.
Пехота поднялась не сразу. Сначала один, потом трое, потом все, и побежали по плотине, по мокрому льду, к тому берегу.
* * *
Он лежал на третьем этаже, среди мешков с мукой. Старше, чем я думал. Лет пятьдесят, седая щетина, руки большие, рабочие, с тёмными ногтями. Не в очках. Я почему-то боялся, что он будет в очках.
Пулемёт лежал рядом. Клюев присел над ним. На прикладе ножом были вырезаны зарубки. Парами. Две, промежуток, две, промежуток. Много пар.
Клюев начал считать вслух. Дошёл до девяти и замолчал. Дальше считать не стал.
Ремез поднялся по лестнице, держась за перила. Посмотрел на немца. На пулемёт. На Клюева. Достал книжечку и что-то написал, коротко, в одну строчку. Я стоял сбоку и прочёл вверх ногами: «Хорошая школа».
Чья – не написал. Я не стал спрашивать.
Гринюк поднялся последним. Он нёс под мышкой, завёрнутый в мешковину, тот самый битый MG, который возил с собой с прошлой зимы, со двумя парами зарубок на прикладе. Развернул. Положил рядом с немецким, ствол к стволу, приклад к прикладу. Поправил, чтобы ровно. Отошёл.
– Ну и чего теперь? – Клюев не поднимал головы.
Гринюк вытер руки о ватник.
– Доску убрали.
Клюев посидел ещё. Потом развязал сидор, достал ушанку с бороздой, отряхнул от муки и надел. Впервые с прошлой зимы. На голове у него она выглядела самой обычной шапкой. Солдатская ушанка, с дыркой.
* * *
Ракеты над новой немецкой линией висели по-новому. Не семь минут. Когда девять, когда двенадцать, а когда и вовсе не висели. Новые немцы, новый ритм. Калужский лежал рядом со мной и разлиновывал по линейке чистый лист.
Сверху написал «Лист наблюдений». Подумал и дописал: «Новый».
Рахим лежал по другую сторону. Положил ладонь на снег и держал, прислушиваясь.
– Буль-кает.
Под снегом, под настом, под всей этой зимой, которая началась ещё под Зубцовым, шла вода. Тонкая, тихая, весенняя. Ржев остался за спиной. Дарье я обещал тогда, в Лукине: фронт упрётся в Ржев и простоит до весны.
Весна пришла.
























