444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Павел Смолин » Пулеметчик Федя 2 (СИ) » Текст книги (страница 4)
Пулеметчик Федя 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 31 октября 2026, 06:03

Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"


Автор книги: Павел Смолин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Я подошёл, когда плащ-палатку опустили у опушки. Он узнал меня и попробовал что-то сказать. Я наклонился.

– Работало, – выдавил он шёпотом. – Ваше. Работало.

– Работало, товарищ старший лейтенант.

– Жалко.

Больше он ничего сказать не смог, и его унесли. Ракетницу я аккуратно забрал, пока санитары перекладывали его на подводу.

Третью атаку назначили на следующий день.

Векшин принёс приказ вечером. Выглядел он при этом так, будто нёс его на спине от самого штаба дивизии. Он молча положил бумагу на ящик, посмотрел на неё и сел рядом.

– Завтра. В шесть. Та же задача.

Во взводе стало тихо. Все смотрели на Векшина. Потом, не сговариваясь, на меня.

Тишину нарушил Рахим. Он сидел у пулемёта, протирал замок и всё время, пока говорил Векшин, слушал очень внимательно. Слов он понимал немного, но кое-что уже понимал. Например, «завтра» и «та же задача». Он посмотрел на Векшина, потом на высоту, потом снова на Векшина.

– Ещё? – спросил он.

Это было его новое слово. Выучил он его в первой атаке, когда я кричал ему «ещё ленту», и до сих пор употреблял строго по делу, про патроны. Сейчас он употребил его про всю войну сразу, и лучше никто бы не сказал.

Шилов фыркнул первым. За ним Клюев. Через минуту смеялся весь взвод, даже Векшин отвернулся и закашлялся в кулак. Рахим смотрел на нас с достоинством человека, который сказал правду и не понимает, что в ней смешного.

– Ещё, Рахим, – подтвердил я, когда смог. – Ещё один раз.

– Три раза сватаемся, – подвёл итог Шилов. – Тёща, а не высота.

Между атаками была передышка, и взвод жил, как умел.

Ночью Степаныч подвёз кухню почти к самому исходному, по лощине, под носом у немецких миномётов. Каша была горячая, как у нас было заведено при Степаныче, хоть бы и в двухстах метрах от передовой. Абонент ходила от кухни к нашему бугру и обратно с записками в капсуле: кто сколько порций, кому добавку. Один раз немецкий миномёт положил мину метрах в тридцати от неё. Она легла, переждала, потом встала и пошла дальше, как будто ничего не случилось. Только маршрут сменила, чтобы не повторяться.

– Умная, – оценил Клюев. – Перекатами ходит.

– У нас все перекатами ходят, – Шилов протянул ему котелок. – Даже собака. Даже кухня.

Пыжов за передышку исписал свою дощечку с обеих сторон и попросил у Шилова вторую. Шилов выдал без торговли, что само по себе говорило о многом.

– Чего записываешь-то? – поинтересовался я.

– Как через головы стреляли. – Пыжов показал дощечку.

Там кривыми буквами было нацарапано: «Пуля идёт сверху. Главное не вставать. Калужский считал».

– Потом дома расскажу. А то не поверят.

– Про Калужского можешь не писать. Калужский сам кому хочешь расскажет.

Калужский сидел неподалёку и делал вид, что не слышит. Но я видел, что он доволен, и видел, что он снова достал карту и смотрит на свой чертёж на обороте. Так смотрят на первую работу, которая получилась.

Я однажды чуть не рассказал ему. Про Ушаково, про лейтенанта, про точку, точку, точку и дугу на обороте такой же карты. Уже открыл рот. Потом подумал и закрыл. Ему не нужно было знать, что он повторил чужую работу. Пусть думает, что это его. Тем более что это было правдой: посчитал-то он сам.

– Товарищ сержант, – спросил он вдруг, не поднимая головы. – А вас кто этому научил? Через головы?

– Лейтенант один.

– Какой?

– Учитель географии.

Третья атака пошла с половиной батальона.

Пополнения за эти дни не пришло, и первая рота, которой теперь командовал молоденький младший лейтенант, была по численности ближе к взводу. Артподготовку дали короче, чем во второй раз. Немцы, судя по всему, это тоже заметили.

Мы отработали так же, как в прошлый раз. Через головы, по четвёртой точке, с переносом огня по зелёной ракете. Ракету на этот раз дал младший лейтенант – я ему выдал. Он держал её так, как держат вещь, в которой не уверены, но выстрелил ровно там, где надо.

Цепь опять дошла до гребня. Опять почти без потерь на подъёме. Опять перевалила через бруствер.

И опять не удержалась. Немцы вернулись с обратного ската ещё быстрее, чем в прошлый раз, потому что теперь знали, чего ждать. Через сорок минут рота скатилась обратно на исходное, и на этом третья атака закончилась.

Я смотрел, как наша пехота отходит по лугу, и держал немцев на краях гребня, и думал о том, что работа, в которой всё правильно, может не получиться. Взвод свою часть сделал чисто: три атаки, без единой царапины, и дважды довели пехоту до траншеи почти без потерь на подъёме. Но высота стояла там же, где стояла, и немцы по-прежнему сидели наверху.

Вечером на наш бугор пришёл незнакомый майор из штаба дивизии. Он долго смотрел на высоту в бинокль, потом на наш станок, потом на Калужского с картой.

– Это ваши пулемёты работали через головы?

– Наши, товарищ майор.

– Я смотрел со своего НП. – Он опустил бинокль. – Работали как на учениях. Два раза довели пехоту до траншеи. Я такого на этой высоте ещё не видел.

– Высоту не взяли, товарищ майор.

– Не взяли. – Он кивнул, соглашаясь. – Но вашу часть вы сделали. Я видел.

Он ушёл, а я ещё долго сидел на бугре и смотрел на Тёщу. Она была всё такая же – длинная, голая, с траншеей по гребню. Её возьмут. Не мы, не сейчас, может, даже не этой осенью. Но возьмут.

Похоронки в тот вечер принёс политрук батальона.

Тот же самый, с язвой, которую он по-прежнему считал военной тайной. Руки у него дрожали сильнее, чем зимой. Он положил на ящик пачку бланков и список фамилий, длинный, на полтора листа.

– Довнар. Помоги. Как тогда, в феврале. У меня рука не держит, а писарь ранен.

Я посмотрел на пачку. В феврале я написал двенадцать таких писем и хорошо помнил, какой становится рука к девятому.

– Илья, – позвал я.

Илья Федин подошёл сразу. Очки на носу, карандаш за ухом, пальцы на левой руке так и не чувствовали холода после февраля, но писать они не мешали. Почерк у него был лучший во взводе. Калужский сам это признавал, хотя обычно ничьих почерков не признавал.

– Садись. Пиши. Я продиктую первое, дальше сам.

Он сел. Я продиктовал первое письмо – казёнными словами, какими их пишут все, по всем адресам. Погиб в бою за социалистическую Родину, проявив мужество и героизм. Ни одного своего слова. Свои слова тут не нужны: первая строчка всё равно уже сказала главное, а дальше никто не дочитывает.

Илья записал. Потом взял второй бланк и начал без меня.

Я смотрел, как он пишет, через его плечо. Писал он ровно, аккуратно, как на экзамене, и буквы у него выходили правильные, учебные. Только к пятому письму они начали меняться. Не сильно. Чуть-чуть. Наклон стал другой, нажим ровнее, и все хвостики у букв легли одинаково.

Я этот почерк знал. Я сам им писал в феврале. Не мой и не его, а третий – тот, которым писала сама эта война всем, по всем адресам, одно и то же. Тогда я думал, что он мой. Теперь было видно, что он просто переходит от одного к другому, как смена на посту.

Илья закончил последнее письмо уже за полночь. Сложил их в стопку, выровнял края и передал политруку. Политрук забрал, кивнул, хотел что-то сказать и не сказал.

– Товарищ сержант, – Илья снял очки и потёр переносицу. – Можно вопрос?

– Давай.

– Почерк у меня… к концу какой-то не свой стал. Это нормально?

Я посмотрел на стопку в руках у политрука.

– Нормально, – ответил я. – Почерк общий. Он у нас теперь на двоих.

Глава 7

Картошку нашёл Рахим.

После Тёщи батальон сдвинули левее, на новый участок, и сказали окапываться. Никто не сказал «надолго», но все поняли: если приказывают копать в полный профиль и не говорят, куда пойдём дальше, значит, никуда. Наступление ещё числилось в сводках, но на местности уже стояло, как грузовик без бензина.

Участок был так себе. Наш склон, их склон, а между ними лощина метров на триста, с ручьём по дну. В первый же день Рахим лёг на бруствер, долго смотрел вниз и потом потянул меня за рукав. Показал пальцем.

Лощина была не пустая. Внизу, от ручья и почти до немецкого склона, шли ровные полосы тёмной зелени, чуть примятой, чуть пожелтевшей по краям. Я бы решил, что это трава. Рахим решил иначе.

– Картошка, – произнёс он.

Это было новое слово. Где он его взял, я не знаю, но выговорил он его так, как выговаривают только слова, которые давно ждали своего часа.

Шилов, узнав, подскочил так, будто ему вручили орден.

– Должно быть! – объявил он на весь взвод. – Я же говорил!

Он ничего такого не говорил. Но после Лукина он неделю ходил притихший, и теперь все сделали вид, что говорил. Человеку надо было вернуть веру в закон природы, а закон природы как раз лежал внизу, в лощине, полосами.

Первую вылазку я разрешил на вторую ночь и сам расписал правила.

– Идём тихо. Мешок, лопатка, больше ничего. Винтовку за спину и не трогать. На нейтралке не стрелять ни при каких раскладах. Вопросы?

– А если немец? – Пыжов поднял руку, как в школе.

– Если немец – лежать и молчать. Выстрел в лощине – это ракета. Под ракетой лежишь ты, с мешком, на открытом месте. А за ракетой прилетают мины. С обеих сторон, кстати: немцы тоже не знают, кто там стреляет, и накрывают всё подряд. Понял?

– Понял. А если он первый выстрелит?

– Не выстрелит. Под ракетой он лежит так же, как ты.

Пыжов подумал и записал на дощечку: «В лощине не стрелять. Ракета».

Картошка оказалась мелкая, но много. Колхоз, видимо, сажал её весной, ещё при немцах, и выкопать не успел: фронт пришёл раньше урожая. Ботва полегла, клубни сидели в земле неглубоко, и за час Шилов с Рахимом накопали два мешка. Рахим копал так, как копают люди, для которых огород – работа, а не повинность: подкапывал куст сбоку, одним движением выворачивал гнездо и выбирал всё до последней горошины. Шилов по сравнению с ним копал как немец в Лукине.

Рахим показал на брошенную мелочь и покачал головой.

Шилов подобрал. Спорить с Рахимом о картошке было всё равно что спорить с Гринюком о гвоздях.

Вернулись они к полуночи, мокрые от росы, грязные по локоть и счастливые. Степаныч, которому мешки отнесли прямо к кухне, развязал один, взял картофелину, понюхал, как нюхают хлеб, и объявил, что завтра будет суп. С картошкой. Слово «суп» на передовой звучит примерно как «отпуск».

На третью ночь выяснилось, что в лощине копаем не только мы.

Я пошёл сам, посмотреть, как идёт дело. Лежал у ручья, слушал. С нашей стороны тихо шуршали Шилов и Рахим. А с дальней стороны, из темноты у немецкого склона, доносился точно такой же звук. Лопата входит в землю, скрежещет по камню, потом шорох ботвы. Кто-то там кашлянул. Кто-то тихо ругнулся, не по-нашему.

Немцы копали ту же картошку.

– Товарищ сержант, – прошептал Пыжов, который увязался со мной «посмотреть». – Там немцы копают.

– Копают.

– А мы?

– И мы копаем.

– А чего не стреляем?

– А они чего не стреляют?

Пыжов подумал.

– Ракета?

– Ракета.

Вот и вся механика. Никто ни с кем не договаривался, никто никому ничего не обещал. Договор с немцем – это трибунал, и правильно. А тут был не договор, а арифметика: кто выстрелит в лощине, тот зажжёт над ней свет, а под светом окажутся его же копальщики. Немцы эту арифметику знали не хуже нас. Поэтому по ночам в лощине было тихо, как в библиотеке, только все ковырялись в земле.

Днём, конечно, всё было по-старому. Днём по лощине никто не ходил, потому что днём тебя видно и тебя снимут. Днём с их склона работал пулемёт, с нашего – наш, и один раз немецкая мина легла прямо в картофельную полосу, разметав ботву. Степаныч, увидев это в трубу Калужского, выругался так, будто накрыли его личный склад.

Ночью всё начиналось снова.

Через неделю картошка стала на участке главной валютой.

Суп у Степаныча выходил на весь батальон. Соседние роты посылали гонцов с котелками. Миномётчики, которым мы летом одолжили лопаты, вдруг вспомнили, что лопаты надо возвращать, и вернули три штуки, а к ним полмешка картошки «в счёт аренды». Калужский внёс это в свой лист должников с таким видом, будто взыскал долг с процентами.

Гринюк сделал из консервной банки тёрку: пробил дно гвоздём в сорок дырок, выгнул и прибил к дощечке. Этой тёркой Степаныч натёр картошки, смешал с мукой и на крышке от термоса нажарил лепёшек. Лепёшки пахли так, что немецкий пулемёт в тот вечер стрелял короче обычного, как будто прислушивался.

– Драники, – определил Клюев с полным ртом. – У нас на Тамбовщине такие.

– У нас тоже, – Шилов тянулся за вторым. – Только у нас их не так зовут.

– А как?

– Никак. Съедают раньше, чем назовут.

Гусь получал очистки и считал это справедливым. Машка получала ботву и считала это меньшим, чем заслуживает. Абонент получала то, что давал Степаныч, и больше ни у кого ничего не брала, даже картошку.

Калужский тем временем завёл картофельную карту. Просто взял и нарисовал лощину на обороте старой ведомости: ручей, склоны, полосы. Каждую ночь он отмечал, какие ряды выкопаны. С нашей стороны закрашенные ряды ползли от ручья к середине. С немецкой – от их склона к той же середине.

– Их видно? – удивился я.

– Видно. Ботва утром лежит по-другому. Где выкопано, там её свалили в кучу. Я с рассвета в трубу считаю.

Он показал карту. Незакрашенная полоса посреди поля становилась с каждым днём уже, как будто две бригады вели встречную проходку в тоннеле.

– Осталось рядов двенадцать, – доложил Калужский. – Если по-честному, шесть наших, шесть их.

– А если по-нечестному? – Пыжов заглядывал через плечо.

– А по-нечестному тут никак, – ответил за Калужского Клюев. – Там посередине борозда. Кто за борозду залезет, тот сам дурак.

Я посмотрел на карту и промолчал. Посредине действительно шла борозда, чуть глубже остальных. Её никто не проводил специально, она просто была. Тоже, если разобраться, никто ни с кем не договаривался.

Ещё Калужский доложил про провод.

Вдоль дальнего края поля, у немецкого склона, шла их телефонная линия. Днём её не было видно, а по утрам, когда в низине стоял туман, провод проступал на столбиках, как нитка на мокрой ткани. Калужский раз в пару ночей видел у этой линии фонарик: немецкий связист шёл вдоль провода, проверял.

– По расписанию ходит? – спросил я.

– Не понял пока. Может, и по расписанию.

Я вечером долго сидел у нашего аппарата. Он стоял на ящике в блиндаже, кухня звонила по нему два раза в день, чердак молчал, потому что чердака на новом месте не было. Больше по нему никто не звонил. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к трубке, как будто она может заговорить не нашим голосом. Не заговорила. Провод у нас был свой и шёл в свою сторону.

Сеансов связи с немецким абонентом не было уже почти год. А я, оказывается, всё ещё помнил, как было весело.

В какой-то момент в лощину стали ходить по очереди. Шилов завёл на это дело отдельную дощечку, как на часы: кто, когда, с кем. Себя я вписал туда же, в общий порядок. Командир, который не копает, скоро начинает считать, что картошка растёт в котле.

Моя очередь выпала на пятую ночь, вместе с Рахимом и Пыжовым.

Ночь была тёмная, без луны, тёплая. Туман ещё не поднялся. Мы спустились к ручью, перешли его по камням и разошлись по полю: Рахим с Пыжовым на ближние ряды, где оставалось ещё прилично, а я дальше, к середине. Там, по карте Калужского, лежали последние нетронутые наши ряды.

Я нашёл борозду на ощупь. Лёг рядом, положил мешок и начал копать.

Копал долго. Земля была мягкая, куст выходил легко, картошка шла крупная: середину никто ещё не трогал. Я работал медленно, как Рахим, выбирал всё до горошины и слушал. Слева, далеко, шуршали наши. Справа было тихо. Потом справа, совсем близко, зашуршало тоже.

Я замер.

Шуршание продолжалось. Лопатка входила в землю, выворачивала куст, пальцы разгребали клубни. Человек работал в пяти метрах от меня, за бороздой. Он тоже копал крупную картошку с середины, потому что его сторона тоже была выкопана до борозды.

Потом шуршание стихло. Он тоже услышал.

Мы лежали в темноте и не двигались. Я слышал, как он дышит. Он шмыгнул носом – коротко, соплями.

Выстрелить не мог ни он, ни я. Я это знал, и он это знал. Уйти тоже никто не мог первым: кто двинется, тот покажет, где лежит.

Он двинулся первым.

Не назад. Вперёд, ко мне, через борозду, быстро, на коленях, в ботве. Я увидел его в последний момент – пятно чернее темноты, с поднятой рукой. Рука шла вниз вместе с лопаткой.

Я подставил левую руку. Лопатка прошла по ладони, как по доске. Боли не было, было тепло и мокро.

Правой я ударил. Он ударил ещё раз, мимо, в землю. Я ударил снова.

На этом все кончилось. Он лежал на ботве, а я стоял на коленях рядом, и оба мешка валялись между нами, и картошка из них рассыпалась по борозде одной кучей, наша вперемешку с их.

Ракеты не было. Ни с той стороны, ни с нашей.

Я подождал. Сколько – не знаю. Потом нагнулся к нему.

Цвета ночью нет. Ночью есть только светлее и темнее. У него на погоне светлела полоска выпушки, а на левом рукаве темнел угол. Блестели пуговицы, пряжка. Я добрал остальное глазами, почти вплотную. Ефрейтор. Связист.

Я вытащил у него из нагрудного кармана книжку. Потом поднял ближайший мешок.

Обратно шёл медленно. У ручья меня ждали Рахим и Пыжов. Рахим посмотрел на мою руку, потом на меня, потом на мешок. Ничего не спросил. Снял с себя обмотку, туго замотал мне ладонь и пошёл первым.

Пыжов всю дорогу до траншеи молчал. Для Пыжова это было всё равно что закричать.

В блиндаже горела коптилка. Шилов не спал, потому что по дощечке он встречал копальщиков, и первым заметил, что мешок не наш. Мешок был серо-зелёный, с чёрным клеймом.

– Федь, – начал он и замолчал.

Клюев сел на нарах. За ним Гринюк. Калужский отложил карту. Я положил книжку на ящик у коптилки и сел.

– Читай, – попросил я Калужского.

Калужский взял книжку. Немецкий у него был школьный, семилетка с учительницей, которая, по его словам, «сама боялась этого языка», но укрепленный нашими языковыми курсами. Он читал медленно, по слогам, водя пальцем по строчкам.

– Сольд… бух. Это, значит, книжка. Имя… Пауль. Фамилия – Хен-нинг. Год рождения… девятьсот седьмой. Место… Кассель. Звание – гефрайтер. Это ефрейтор, выходит. – Он перевернул страницу. – Часть… Нахрих-тен… Это «известия», я помню. Известия, новости. Значит… связь, что ли?

– Связь, – подтвердил я.

Шилов тем временем развязал немецкий мешок. Картошка, крупная, с середины поля. А под картошкой – моток провода, кусачки и маленький фонарик с синим стеклом.

Шилов посмотрел на моток. Потом на меня.

– Линейщик, – тихо произнёс он. – Тот, что вдоль провода ходил.

– Шмыгал он. – Я смотрел на моток. – Носом. Простуженный.

В блиндаже стало так тихо, что было слышно, как трещит фитиль.

Простуженный казённый голос. Ефрейтор. Связист. Который год ходил вдоль своих проводов и был недоволен начальством. Никто этого вслух не произнёс. Все подумали одновременно, и по лицам было видно, что все подумали одно и то же.

– Он, – выдохнул Клюев.

– Он, – согласился Шилов.

Калужский ещё раз посмотрел на книжку, на фотографию в ней: лобастый, лопоухий, с усталыми глазами человека, который давно не высыпается. Прочитал имя вслух ещё раз, медленно, как будто запоминал.

– Пауль Хеннинг.

Больше это имя никто во взводе не произнёс ни разу. Ни в ту ночь, ни потом. Он остался Абонентом, как был. У нас так было заведено.

Горевали всерьёз.

Начал Шилов. Он молча полез в свой сидор и достал оттуда старую дощечку – ту самую, из прошлой зимы, где он вёл счёт «собачки». Кто кого перелаял по проводу. Счёт был неровный, с помарками, с исправлениями, и последняя запись стояла ещё февральская. Шилов положил дощечку на ящик, взял огрызок карандаша и провёл под счётом черту. Длинную, ровную, от края до края.

– Всё, – объявил он. – Закрыто.

Гринюк кивнул. Клюев снял пилотку. За ним сняли остальные, кто не спал. Проснувшиеся от шума не понимали, что происходит, но, увидев лица, тоже снимали пилотки, на всякий случай.

Утром Степаныч прислал котелок каши с запиской. Записку доставила Абонент, как обычно, в капсуле. Написано было коротко: «На помин. Каша без соли, как положено». Откуда Степаныч узнал – никто не спрашивал. У нас все всегда ходили через кухню.

Абонент, доставив записку, подошла к немецкому мешку, который так и стоял у входа, обнюхала его, потом легла рядом и положила морду на лапы. Лежала долго. Пахло от мешка, видимо, чем-то знакомым.

Пилипчук, зашедший с утра по хозяйственной части, узнал новость, помолчал и сообщил, что линия «ручей» у него до сих пор числится в описи как «принадлежность для изучения настроений», и теперь он не знает, что с ней делать.

– Ничего не делай, – посоветовал Клюев. – Пусть числится. Память.

Пилипчук подумал и согласился. С памятью спорить – это было не по его части.

Весь день взвод ходил тихий. Разговаривали вполголоса, как на поминках. Кто-то вспоминал, как Абонент в прошлую зиму ругался на своё начальство так, что было слышно даже без перевода. Кто-то вспоминал «собачку» и гуся, который судил. Никто ни разу не улыбнулся.

К вечеру к нам зашёл Соломин. Он был у Клюева, пришёл за чем-то и застал всех над дощечкой. Выслушал, в чём дело. Посмотрел на Клюева, на Шилова, на пилотки в руках. Потом повернулся ко мне и спросил с упрёком, совершенно искренне, как спрашивают, когда обидели хорошего знакомого:

– Ну зачем вы так, товарищ сержант?

Пауза вышла длинная. Секунды три никто не двигался.

Потом Клюев фыркнул. За ним прыснул Шилов. Потом Гринюк закашлялся в кулак, и тут взвод прорвало. Ржали все, до слёз, до икоты, держась за стенки блиндажа. Шилов сполз с нар на пол. Пыжов смеялся, не понимая до конца над чем, и от этого смеялся ещё сильнее. Калужский уронил книжку.

Соломин стоял посреди блиндажа и растерянно переводил глаза с одного на другого. Он так и не понял, что сказал смешного. Это делало всё ещё смешнее.

Отсмеялись не скоро. Потом, уже тише, пошли разговоры.

– Хороший был собеседник, – вздохнул Клюев, вытирая глаза. – Многословный.

– Не то слово, – отозвался Шилов с пола. – Он один за всю их роту говорил.

– А чего он хотел-то? – спросил Пыжов.

– Никто не знает. – Клюев пожал плечами. – Может, того же, чего и мы.

Фельдшер пришёл поздно вечером и размотал рахимову обмотку.

Ладонь была рассечена наискось, по ребру, от мизинца почти до запястья. Глубоко, но не до конца: пальцы двигались, все пять. Фельдшер посмотрел, пошевелил, хмыкнул и объявил, что мне повезло. Сухожилия целы, а мясо…

– Шить будем, – сообщил он. – Терпи.

Он шил при коптилке, наклонившись, а я считал стежки вслух.

– Раз.

Игла шла туго.

– Два.

Рахим держал мою руку за запястье, крепко и спокойно, как держат ленту при стрельбе.

– Три. Четыре.

Взвод сидел вокруг и молчал. Никто не спрашивал, зачем я считаю.

– Пять.

Я думал. Мысль пришла сама, пока шла игла, и я не сразу понял, что мне стыдно. Мне было жалко не того, что я убил человека. С этим у меня давно всё было устроено, ещё на той войне. Мне было жалко, что всё вышло так быстро, в темноте, в ботве, без единого слова. Год я слушал его по проводу. Мне было интересно. Я, оказывается, рассчитывал когда-нибудь его увидеть, по-человечески, при свете. А увидел на ощупь, по выпушке и пуговицам. Чтобы за пару секунд зарубить саперной лопаткой.

– Шесть. Семь.

Мысль была стыдная. Я её додумал до конца и больше к ней не возвращался.

– Восемь. Девять.

– Всё, – фельдшер откусил нитку. – Девять. Руку не мочить, лопату не брать. Через неделю посмотрю.

Он собрал инструмент и ушёл. Взвод начал расходиться по нарам. Я сидел у коптилки и смотрел на забинтованную ладонь.

Когда все улеглись, я вышел из блиндажа, постоял у бруствера. Лощина внизу была тёмная, и оттуда не доносилось ни звука. Ни наших, ни их. Этой ночью никто не пошёл копать.

– Надеялся – свидимся, – произнёс я в темноту.

Никому.

Лощина не ответила. Она теперь вообще никому не отвечала.

Утром я вышел из блиндажа и увидел Гринюка.

Он сидел на ящике у входа и держал мою лопатку. Черенок у неё треснул вдоль – видимо, ночью, от второго удара. Гринюк уже снял старый черенок и теперь строгал новый, из какой-то доски, неторопливо, короткими движениями ножа. Рядом на земле лежала стружка.

Я остановился рядом. Гринюк не поднял головы.

Строгал он долго. Потом примерил черенок к лопатке, подогнал, забил клин, попробовал на излом. Повертел в руках, посмотрел вдоль, как смотрят на ружейный ствол.

Потом молча отдал мне.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю