Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
Жанр:
Героическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
Калужский записал. По лицу его было видно, что формулировка ему нравится, а бесхозяйственность – нет, и что он ещё вернётся к этому вопросу.
А я лежал потом под толем, слушал дождь и думал, что лопата – единственное оружие, которое не жалко раздавать: чем больше её у чужих, тем суше у всех. Стволы – считаем. Ленты – считаем. Лопаты пусть ходят.
Дождь стучал по толю мелко и деловито, как писарь, переписывающий фронт набело. Где-то внизу журчала канавка, уводя воду туда, куда ей велели. Война стояла по ступицу в грязи, наступление в сводках ещё шло, а на местности уже оседало, как этот дождь, – но у нас, на нашей насыпи, под нашим толем, было сухо. С этого, в общем, всё всегда и начинается.
Глава 5
Дождь перестал внезапно, будто у него закончилась смена. Утром ещё капало, к обеду вылезло солнце, и весь батальон задымился. Парили шинели, лошади, кухня, земля под ногами. Гусь в корзине на телеге парил громче всех и с достоинством, как самовар на именинах.
– Товарищ сержант, а мы горим? – Пыжов с интересом разглядывал собственный рукав.
– Сохнем.
– Похоже, что горим.
– Когда горят, бегают и орут. А ты стоишь и спрашиваешь. Значит, сохнешь.
Приказ привёз Векшин, лично, и лицо у него было такое, будто он нашёл на дороге кошелёк: батальону сутки отдыха в деревне Лукино, которую немец оставил ночью без боя. Сутки. В деревне. После недели в луже это звучало как путёвка в санаторий.
Взвод повеселел ещё на марше. Я, если честно, тоже. В голове сама собой сложилась картинка из Рожнова: колодец, баня, дед Никанор со своими намёками, мальчишка в разных варежках. Освобождённая деревня – это когда из-за плетней выходят люди и не верят, что это вы. Так я себе это представлял.
Лукино начиналось с таблички. Табличка была немецкая, крепкая, на столбе, буквы выжжены аккуратно, латиницей: LUKINO. Кто-то из них не поленился.
По факту это была самая целая вещь в деревне. На втором месте шёл колодец. Всё остальное – печи.
Дома сгорели, а печи остались, потому что кирпич не горит. Они стояли вдоль дороги в два ряда, штук тридцать, с трубами, и по ним ещё можно было понять, где проходила улица. Выглядело так, будто деревню стёрли ластиком, а самые жирные места ластик не взял.
– Товарищ сержант, а деревня где? – Пыжов крутил головой.
– Вот.
– Так это ж печки.
– Ну. Деревня минус дома.
Клюев постучал костяшками по столбу с табличкой.
– Зато подписали. Чтоб мы не перепутали.
Калужский сверился с картой. На карте Лукино выглядело солидно: сорок дворов, церковь, школа, мост через ручей. Моста тоже не было. Калужский достал карандаш, подержал над картой и убрал обратно. Условного знака для деревни, которой нет, в топографии не придумали.
Я такие деревни уже видел. Не здесь, а там, у себя. Там от них тоже оставались названия – в сводках, на картах в планшете, на указателях, которые некому было снимать. Разница была одна, и она мне не понравилась. Там я давно ничего не ждал. А тут, оказывается, расслабился.
Колодец стоял посреди улицы, с журавлём, с цепью и даже с ведром на цепи. Ведро было мятое, но местное, не армейское.
Вот это мне не понравилось сильнее печей. Немец, когда уходит, колодцы не бережёт: засыпает, кидает туда падаль или оставляет под срубом подарок. Целый колодец после отступления значит одно из двух. Либо немец торопился, либо он очень хочет, чтобы ты напился.
– Никому не пить. Гринюк.
Гринюк обошёл колодец так, как обходил любую чужую работу, – с подозрением мастера к другому мастеру. Пошатал журавль. Провёл ладонью по цепи. Лёг на живот и заглянул под нижний венец, потом встал и отряхнул колени.
– Проволоки нет.
– А в воде?
Воду взялся проверять Рахим, хотя никто ему этого не поручал. Опустил ведро, поднял, отлил немного в котелок и поставил на солнце. Смотрел долго, как смотрят на свет купюру. Понюхал. Потом сунул в воду палец и лизнул.
– Рахим, стой! – Клюев дёрнулся к нему. – А если там…
Рахим спокойно показал пальцем вниз, под сруб. Там, в грязи у самого бревна, отпечатались следы копыт – маленькие, раздвоенные, свежие. Грязь в них ещё не успела заплыть.
Коза. Кто-то приводил сюда поить козу, и не позже, чем сегодня утром. Никакой химии не надо: если коза пьёт и жива, вода нормальная.
– Булькает, – подтвердил Рахим.
Степаныч подкатил с кухней минут через десять, увидел журавль и выдохнул так, как выдыхает человек, которому только что отменили три километра с бочкой. Шилов, который Рожново помнил лучше всех, хлопнул по срубу и повернулся к Гринюку:
– Ну и чего теперь, Игнатьич?
– А ничего, – Гринюк похлопал по срубу там же, где Шилов. – Есть. Уже есть.
Гусь тем временем нашёл у колодца колоду, из которой раньше поили скотину, залез в неё целиком и объявил своей. Абонент обнюхала три печи подряд и вернулась к телеге. Нюхать тут было нечего: везде пахло одинаково – гарью и чужими сапогами.
Пока все толпились у колодца, Рахим ушёл в огород.
Огороды за печами остались. Заросли лебедой по пояс, но грядки угадывались: там, где земля жирнее, лебеда росла гуще и темнее, и получались ровные полосы. Для меня огород – это трава и грядки, и если трава выше грядок, значит, огорода нет. Рахим видел там что-то другое.
Он шёл как хозяин, вернувшийся из отъезда: сейчас посмотрим, что тут без меня натворили. У одной полосы остановился, раздвинул лебеду, дёрнул – и в руке оказалась морковка. Мелкая, кривая, но морковка. Через три шага нашёлся лук, ушедший в стрелку. Потом свёкла. Потом Рахим присел над рядом ямок и поморщился.
Ямки шли по линейке, одна к одной, с немецким старанием. Картошку отсюда уже выкопали, и выкопали не хозяева: мелочь бросили, половина клубней белела прямо на краю, порезанная лопатой.
Рахим показал мне на ямки, потом кивнул в сторону таблички, потом сделал рукой жест, который на всех языках мира означает одно и то же: жадные, но руки не оттуда.
– Понял, – согласился я. – Копать не умеют.
Он кивнул и пошёл дальше. У остатков плетня показал вытоптанный пятачок: тут стояла лавка, тут хозяйка сидела вечерами. Показал тропинку, почти заросшую, от огорода к колодцу, – по ней таскали воду на полив. Показал угол, куда высыпали золу из печи: лебеда там была другого цвета, и я бы в жизни на это внимания не обратил.
Он читал этот огород так, как я читаю позицию: где стоял, куда стрелял, как уходил. Только позиция у него была мирная, а противником в ней работала лебеда.
Через полчаса он принёс Степанычу каску, полную моркови, лука и зелени, которую я опознал только по запаху. Укроп. Степаныч взял каску молча, высыпал добычу на доску, понюхал укроп и так же молча вернул каску хозяину. По лицу было видно, что вопрос с ужином решён, и решён в лучшую сторону.
Шилов всё это время ходил вдоль печей и присматривался. Не к печам – к тому, что вокруг: к погребам, к столбам от сараев, к ямам за огородами. Лицо у него было рабочее, сосредоточенное, как у сапёра над миной.
– Тут должно быть, – сообщил он наконец.
– Что?
– Не знаю пока. Что-нибудь. Сорок дворов было. Сорок дворов целиком не вынесешь.
Он поправил ложку в голенище и ушёл за печи, в сторону оврага. Я не стал его останавливать. За год я привык, что Шилов уходит с пустыми руками, а возвращается с тем, про что лучше не спрашивать.
Я сел на сруб. Солнце грело по-настоящему, впервые за неделю. Гусь плескался в колоде. Где-то за печами Шилов уже гремел железом.
А на краю деревни, за последней печью, прямо из земли поднимался дым. Тонкий, еле заметный, как от самокрутки. Козу ведь кто-то поил.
Землянку я нашёл по дыму. Вход был замаскирован лучше, чем у половины наших позиций: дёрн, лебеда, сверху обгорелая доска. Если б не труба из консервных банок, прошёл бы мимо.
– Хозяева, – позвал я. – Свои.
Внизу помолчали. Потом доска отъехала, и наружу вылезла женщина. Сначала я решил, что ей лет шестьдесят, потом разглядел руки и понял, что сорок, не больше. Просто год выдался длинный. Платок, мужской пиджак, сапоги на два размера больше. За ней, по-хозяйски, как будто это её землянка, вышла коза. Белая, грязная, с одним обломанным рогом.
Женщина посмотрела на меня, на погоны, на взвод у колодца. Никакого «родненькие» не случилось. Она смотрела так, как смотрят на погоду: пришла и пришла.
– Надолго? – спросила она.
– До утра.
– Ну и ладно.
И ушла обратно за водой – с ведром, мимо меня, мимо колодца, где стоял батальон. Ведро она наполнила сама, от помощи отмахнулась одним движением локтя. Коза пошла за ней.
У колоды коза остановилась. В колоде сидел гусь.
Гусь за этот год прошёл комиссию армии, генеральский смотр и две штыковые против старшины связи. Гусь никого не боялся. Он поднялся во весь рост, растопырил крылья и зашипел – коротко, по-уставному, как положено при нарушении периметра.
Коза посмотрела на него секунды три. Потом опустила голову с единственным рогом и пошла вперёд. Не быстро. Просто пошла.
Гусь вылез из колоды раньше, чем она дошла. Отступил на два шага, потом ещё на два и сделал вид, что ему вообще в другую сторону. Коза напилась, фыркнула в воду и ушла.
– Первый раз вижу, – признался Клюев.
– Он её в штат не оформлял, – я пожал плечами. – А без бумаги у него авторитета нет.
Гусь до вечера стоял у телеги отвернувшись, и Рахим, проходя мимо, погладил его по шее.
Женщину звали Дарья. Это из неё вытянул Степаныч, у которого был подход к любым хозяйкам: он подошёл с котелком каши, поставил его на камень у землянки и ушёл, ничего не спрашивая. Через полчаса котелок вернулся к кухне. Пустой и отмытый песком до блеска. Степаныч посмотрел на него, как профессионал на работу профессионала, и в следующий раз подошёл уже с вопросами.
Рассказ у Дарьи вышел короткий, как сводка. Немцы стояли в Лукине с осени. Мужиков забрали ещё в сорок первом: кого наши на фронт, кого немцы на работы. Весной угнали молодых. Остальные разошлись по родне, кто куда. Под конец осталось четыре двора. Когда наши начали наступать, немцы неделю ходили по деревне с мешками, а в последнюю ночь подожгли всё разом, с конца улицы.
– А вы?
– А я в овраге была. С Манькой. – Она кивнула на козу. – Её они тоже искали.
– Не нашли?
– Она умная. Молчала.
Больше ничего она рассказывать не стала, и я не спрашивал. Мне хватило того, что она говорила ровно, без слёз и без злости, как про чужую деревню. Я на своей войне таких людей тоже встречал. Злость и слёзы у них заканчивались раньше, чем у остальных, и дальше они просто жили.
Пыжов всё это слушал, стоя за Степанычем, и потом догнал меня у телеги.
– Товарищ сержант, а чего она не радуется? Мы ж её освободили.
– Освободили.
– Ну?
– Ну вот ей теперь свободно. Дома нет, деревни нет, соседей нет. Всё свободно. Радоваться пока нечему.
Пыжов подумал. Вопросы у него, как я уже знал, не размокали, но и не заканчивались.
– А зачем тогда освобождать?
– Затем, чтоб было куда вернуться. Не ей – тем, кого угнали. Ей самой уже не надо, она и не уходила.
Шилов вернулся перед ужином.
Я его увидел издалека: он шёл от оврага между печами, медленно, и руки у него болтались. Не несли ничего, не придерживали ничего за пазухой. Просто болтались. Сидор на спине висел плоский, как спущенный мяч.
Я встал. Рядом встал Клюев. Гринюк отложил брусок. Вокруг колодца стало тихо, как бывает на позиции, когда замолкает свой пулемёт и никто не понимает почему.
Шилов подошёл, сел на сруб и посмотрел на печи.
– А где? – не выдержал Пыжов.
– Нету.
Взвод выпал в осадок. Мы видели Шилова всяким: мокрым, раненым, пропавшим без вести, конвоируемым артиллеристами за ведро. Пустым – ни разу. Шилов уходил и возвращался. Между этими двумя точками всегда появлялся какой-нибудь предмет. Это был не талант даже, а закон природы, вроде силы тяжести. И вот этот закон сейчас сидел на срубе и не работал.
Клюев молча положил ему ладонь на лоб.
– Холодный, – доложил он растерянно.
– Я здоровый, – огрызнулся Шилов. – Я всё облазил. Сорок дворов. Погреба – пустые. Ямы – пустые. В бане смотрел, за баней смотрел, под баней смотрел. Колодец у школы – пустой, я туда на верёвке лазил. Даже гвоздя нет! Гвоздя, Федь!
Гринюк порылся в кармане, достал гвоздь, прямой, хороший, и протянул ему.
– На.
Шилов взял, посмотрел и вернул обратно.
– Это не найденный. Это подаренный. Не считается.
Гринюк кивнул, убрал гвоздь. Спорить тут было не о чем: разница между найденным и подаренным у них в хозяйстве была примерно как между трофеем и пайком.
– Может, записать? – осторожно предложил Калужский. – «Произведён поиск, имущества не обнаружено». Для порядка.
– Не надо записывать, – Шилов посмотрел на него с такой тоской, что Калужский убрал карандаш сам. – Ещё не хватало, чтоб это где-нибудь лежало.
Степаныч вынес ему котелок раньше всех, с горкой, как раненому. Шилов ел молча, что тоже было тревожно: за едой он обычно рассказывал, где и что видел, и через пять минут у взвода был план на следующий день. Сейчас он просто ел.
Рахим сел рядом и протянул ему морковку. Мытую. Шилов посмотрел на морковку, на Рахима и взял.
– Это тоже подаренное, – буркнул он. – Но хотя бы витамин.
Объяснила всё Дарья. Она как раз пришла к колодцу за второй водой и услышала, про что разговор.
– Так они до вас искали, – сообщила она, ни к кому особенно не обращаясь. – Неделю. С мешками, с подводами. Все погреба вскрыли, все ямы. Чего не увезли – пожгли.
Шилов медленно поднял голову.
– Неделю?
– Неделю.
– Я б за день управился. – Презрение в голосе у Шилова было горькое, профессиональное. Он подумал и добавил: – А картошку, между прочим, копать не умеют. Там половина в земле.
Рахим рядом кивнул. Он это ещё днём показывал.
Я смотрел на Шилова и думал, что этот его провал на самом деле тревожнее любого обстрела. Обстрел – дело понятное. А тут выяснилось, что немец научился уходить так, чтобы после него не оставалось ничего. Ни гвоздя, ни дома, ни людей. Год назад он отступал и бросал склады, и Шилов там был как рыба в воде. А теперь он отступал по плану, с мешками, и выгребал за собой всё до дна. Я знал, как это называется, и знал, что дальше будет хуже: впереди были города, где так же уйдут. Только объяснять это было некому, да и незачем.
– Вась, – позвал я. – Ты не проиграл. Ты просто опоздал. Тут до тебя работали.
– Кто? Они? – Шилов презрительно махнул в сторону таблички. – Какая это работа? Это ж грабёж. Работа – это когда все довольны.
Взвод выдохнул, и Клюев заржал первым. Если Шилов начал формулировать, значит, живой.
Ужин Степаныч усилил выкопанными Рахимом и другими витаминами: морковь, лук, свёкла, укроп поверх каши. Батальон учуял его ещё до закладки. Пахло не армией, а домом, и от этого у людей делались странные лица: вроде едят, а смотрят куда-то мимо котелка.
Отдельный котелок понёс Дарье Рахим. Степаныч ему ничего не объяснял, просто сунул в руки и кивнул в сторону землянки. Рахим так же молча отнёс, поставил на камень и уже собрался уйти, но Дарья вылезла и посмотрела на него. Потом на огород за ним, где лебеда была раздвинута ровными проходами. Потом снова на него.
– Хозяйственный, – определила она.
Рахим этого слова не знал. Но интонацию понял, это было видно по тому, как он поправил пилотку.
Вечером, когда батальон уже устраивался по печам – печи грели, их растопили трофейной щепой, и спать возле них было почти как в доме, если не смотреть вверх, – Дарья подошла к колодцу, где я сидел с картой.
– А немец вернётся?
Я ответил не сразу. Отвечать было легко, а вот объяснять, откуда я знаю, было нельзя. Фронт здесь встанет, отползёт немного, упрётся в Ржев и простоит до весны. Но сюда, в Лукино, немец уже не вернётся. Это я знал так же твёрдо, как устройство замка.
– Не вернётся.
– Все так говорили. Прошлой зимой тоже.
– Прошлой зимой меня тут не было.
Она посмотрела на меня, потом кивнула – не то поверила, не то решила, что спорить поздно.
– Ну и ладно.
Ночью Шилов не спал. Я слышал, как он возится у телеги, как шуршит сидором, как уходит в темноту между печами. Я решил, что он пошёл на второй заход, и не стал мешать: у человека профессиональная травма, пусть лечит.
Вернулся он через полчаса. Опять пустой, но на этот раз по-другому. Лёг, накрылся шинелью и сразу уснул.
Утром, когда взвод строился, Дарья вылезла из землянки и остановилась. На камне у входа, рядом с отмытым котелком, лежали кусок мыла, моток ниток с иголкой и спичечный коробок. Мыло было трофейное, из личного шиловского запаса, которым он не делился даже со мной.
Дарья посмотрела на камень, потом на взвод. Шилов стоял в строю и изучал горизонт.
Я не стал ему ничего говорить. За год выяснилось, что Шилов умеет находить. Сегодня выяснилось, что он умеет и оставлять. Просто раньше было негде.
Последним делом перед выходом Гринюк подошёл к столбу с табличкой. Постоял, посмотрел на аккуратные немецкие буквы. Потом поддел табличку штыком, снял, перевернул и прибил обратно чистой стороной наружу. Достал нож и минут десять резал по доске. Буквы вышли угловатые, кривоватые, с засечками: ЛУКИНО.
Он отошёл на три шага, посмотрел на работу, как смотрят на дом с достроенной крышей.
– Криво, – оценил Клюев.
– Не красиво, – согласился Гринюк. – Зато правильно.
Дарья стояла у колодца с ведром и смотрела на табличку. Ничего не сказала. Коза рядом с ней тоже промолчала.
Батальон ушёл на запад по просёлку, и Лукино за спиной быстро превратилось в два ряда труб на пригорке, потом в дымок, потом исчезло.
Я шёл и думал про Саню.
Рожново теперь было в тылу. Не в ближнем, а в глубоком, настоящем, где пашут, где топят бани и где мальчишка, которого я запомнил в разных варежках, сидит при колодце с ротной печатью на назначении. «Хранитель колодца и наблюдатель тыла». Когда мы писали ему эту бумагу, тыл был в двух километрах за спиной, и назначение было почти игрушечное. Теперь между его постом и немцем стояла целая армия, и пост стал самый настоящий.
Интересно, знает ли он, что уже в тылу? Наверное, знает. Он же наблюдатель.
А в Лукине никакой бумаги не осталось. Там остался колодец, женщина с козой и табличка, вырезанная ножом. Назначать Дарью было некому, да ей и не надо. Она при колодце сама, без приказа. Такие люди в назначениях не нуждаются: они и есть тыл.
– Товарищ сержант, – Пыжов пристроился рядом, – а мы туда вернёмся?
– В Лукино? Вряд ли.
– А она там одна будет?
– Не одна. С козой.
Пыжов подумал.
– Коза у неё правильная, – вынес он. – Гуся уделала.
Гусь в корзине на телеге сделал вид, что не слышит, но до самого привала ни на кого не шипел.
Глава 6
Высоту нам показали утром, с опушки, и сразу стало понятно, почему её до сих пор никто не взял.
На карте она называлась скучно: отметка двести двадцать девять и восемь. На местности это был длинный голый горб над лугом, с пологим склоном к нам и крутым обрывом к немцам. По гребню у них шла траншея, перед ней проволока в три кола, а внизу, у подножия, луг, по которому до гребня было метров восемьсот. Ни куста, ни воронки, ни межи. Всё, что росло на этом склоне, немец скосил ещё весной, чтобы было лучше видно.
– Как на ладони, – оценил Клюев.
– На ладони у них мы, – поправил я. – Они-то сверху.
Векшин собрал нас в воронке за опушкой. Карандаш у него, как всегда, был отточен с двух сторон, только в этот раз он им почти не пользовался.
– Дивизии приказано взять высоту. Батальону – центр. Атака завтра в шесть, после артподготовки. Пулемётной роте – поддержать.
– Сколько артподготовки? – уточнил Недбайло.
– Сколько дадут.
По тону было ясно, что дадут мало. Спрашивать больше никто не стал.
Я лежал на краю воронки и смотрел на горб. Такие высоты я знал. Не эту конкретно, а вообще: я знал, как про эти места под Ржевом будут писать потом, лет через восемьдесят, и какими словами. Вслух я про это не говорил ни разу и не собирался. Моё дело было в другом – чтобы мой взвод отработал свою часть так, будто от него зависит всё. Даже если от него зависит не всё.
Первая атака пошла так, как я и ожидал.
Артподготовка длилась двадцать минут и оказалась печально-вежливой. По гребню поднялась пыль, где-то там что-то загорелось, и немцы, судя по всему, всё это время спокойно сидели в блиндажах на обратном скате. Когда пыль осела, пехота пошла вверх по лугу цепью, а с гребня заработали пулемёты. Четыре точки.
Работать можно было только с флангов. Мы с Клюевым заняли две лощинки по краям луга, Недбайло – бугорок у опушки, и взвод бил по гребню наискось, чтобы не по своим. Две точки я погасил за первые пять минут. Одну взял Клюев. Четвёртая сидела так, что с флангов её было не достать: гребень выпирал горбом, и точка пряталась за этим горбом, как за плечом. С нашего угла я видел только каски над бруствером, а сам пулемёт – нет.
По этой четвёртой точке всё и решилось. Пехота дошла до середины склона, легла, полежала под огнём и поползла обратно. Ползла она медленно и оставляла на лугу тех, кто уже не полз.
К полудню всё закончилось. Батальон вернулся на исходное. Мой взвод вышел из боя без единой царапины и с половиной лент, а больше нихрена хорошего я сказать не мог.
Вечером Шилов дал высоте имя. Имена у нас всегда давал он, и ещё ни разу не промахнулся.
– Тёща, – объявил он, глядя на горб.
– Почему Тёща? – спросил Пыжов.
– Потому что идёшь к ней с подарками, а она сверху орёт и не пускает.
Имя прижилось за час. К ночи уже весь батальон говорил «Тёща», и даже Векшин однажды сбился и назвал её так в докладе, а потом долго делал вид, что оговорки не было.
Ночью я лежал на краю лощинки и смотрел на гребень в трубу Калужского. Немцы вешали ракеты, и под каждой ракетой склон становился белым, плоским и пустым. Каждый раз я смотрел на одно и то же место – на горб, за которым сидела четвёртая точка.
С флангов её было не взять. Это я понял ещё днём. Склон был выпуклый, как спина, и всё, что пряталось за верхней частью этой спины, с краёв луга оказывалось в мёртвой зоне. Чтобы достать эту точку, стрелять надо было прямо в лоб, с той же линии, по которой идёт пехота. А прямо в лоб перед пехотой пулемёт не поставишь: его сметут раньше, чем он отработает первую ленту.
Значит, сзади. С бугра за нашим исходным, через луг, поверх собственной пехоты. Через головы.
Я опустил трубу.
В последний раз я делал такое год назад, под Ушаковом. Тогда рядом стоял лейтенант Кожемяко, учитель географии из Слонима, считал на обороте карты и говорил, что считает это первый раз в жизни. Я тогда тоже считал первый раз, просто знал, что это считается. Через час после той атаки я снял с него планшет.
– Калужский, – позвал я.
Он приполз сразу, как будто ждал.
– Мне нужно, чтоб ты кое-что посчитал.
Бумаги у Калужского было сколько угодно: за год он оброс блокнотами, листками, ведомостями и планшетом, в котором всё это жило по своему распорядку. Но он всё равно достал карту, перевернул её и стал чертить на обороте. Просто потому что на обороте карты удобнее: вся местность рядом, под пальцами.
Я смотрел, как он работает, и молчал.
Точка – мы, на бугре за исходным. Точка – пехота, середина склона. Точка – гребень, траншея, четвёртая пулемётная. Линия. Дуга над линией. Цифры сбоку. Он их зачеркнул, написал другие, снова зачеркнул.
– Превышение бугра над лугом – метров двадцать, – бормотал он себе под нос. – До гребня восемьсот. Прицел восемь… Пуля в середине склона пойдёт над землёй вот так. Плюс наши двадцать, минус подъём склона…
Он думал так же, как думал тот, – вслух и с карандашом, наклонив голову к бумаге. Очков у Калужского не было.
– Над пехотой в середине склона – метров пять запаса, – доложил он наконец. – Ближе к гребню меньше. Метрах в двухстах от траншеи запаса уже нет, там надо прекращать. – Он помолчал, проверяя что-то глазами. – А в середине можно. Если они друг другу на плечи не полезут.
Я отвернулся посмотреть на высоту, хотя и так всё помнил.
– Не полезут, – ответил я. – Им незачем.
– Вы уверены, товарищ сержант? Я это… ну, первый раз так считаю.
– Все когда-то считают первый раз, – кивнул я. – Правильно посчитал.
Он аккуратно сложил карту и убрал в планшет. Спрашивать, откуда я знаю, что правильно, не стал. За год привык к тому, что я знаю примерно всё, а об остальном убедительно вру.
Утром надо было договориться с пехотой, и это оказалось сложнее геометрии.
Первой ротой командовал всё тот же старлей – молодой, охрипший, наш постоянный клиент с Гнилова. После вчерашнего он хрипел ещё сильнее и смотрел на меня с подозрением, как смотрят на человека, который пришёл с хорошей новостью.
– То есть вы будете стрелять нам в спину.
– Над спиной, товарищ старший лейтенант.
– Разница?
– Метров пять. Калужский посчитал.
Старлей посмотрел на Калужского. Калужский стоял с планшетом и видом человека, которому только что доверили чужую жизнь, и он этим доверием немного гордился, а немного его боялся.
– А если ваш Калужский ошибся?
– Тогда я первым об этом узнаю и первым прекращу. Мне отсюда видно лучше, чем вам.
– Хреново вы меня успокаиваете, сержант.
– Я не успокаиваю. Я объясняю. – Я развернул перед ним карту. – Слушайте. Ваши идут цепью, как вчера, только не встают во весь рост. Пригнувшись идут, как под дождём. Над ними через луг идёт наш огонь – прямо в гребень, в ту точку, которая вас вчера положила. Как только цепь подойдёт к траншее на двести метров – вот сюда, к этой проплешине, – пусть ваш связной даст зелёную ракету. По ракете я переношу огонь на фланги и на обратный скат, чтоб к ним подмога не пришла. Дальше ваше дело.
– А если ракеты не будет?
– Будет. У меня ракетница для вашего связного с собой. И запасная.
Старлей помолчал. Потом взял у меня ракетницу, взвесил и сунул за ремень.
– Сам понесу, – просипел он. – Связному не доверю. Он у меня второй день.
Когда он ушёл, сзади подал голос Пыжов. Он всё это время стоял за спиной Клюева и честно пытался не спрашивать.
– Товарищ сержант, а если кто-то всё-таки встанет?
– Не встанет.
– А если высокий? Вот у нас в роте есть один, под два метра.
– Высокие на войне быстро учатся ходить пригнувшись, – вмешался Клюев. – Или не учатся. Тогда вопрос снимается сам.
Пыжов подумал над этим и, кажется, впервые за всё время решил, что лучше не уточнять.
Вторую атаку назначили на следующее утро.
Ночью мы вкатили станок на бугор за исходным и отрыли площадку. Работали молча, без фонарей. Рахим с Гринюком уложили под колёса доски, чтобы станок не повело на мягком грунте, и Гринюк проверил горизонт ладонью, как проверяют стол перед тем, как на нём что-то собирать. Клюев встал рядом со своим стволом: я решил работать в два пулемёта, по одному на каждую сторону горба, чтобы не зависеть от одной ленты.
Недбайло остался на фланге, на старом месте. Его задача была прежняя и честная: гасить всё, что оживёт на краях гребня.
Перед рассветом я проверил всё дважды. Прицел. Воду. Ленты. Кожух. Опять прицел. Рахим смотрел на меня с лёгким недоумением: обычно я проверял всё один раз, и быстро. Сегодня я не торопился.
Никто ничего не спрашивал. Взвод притих так, как притихает, когда чувствует, что сейчас будет что-то не совсем обычное. Даже Шилов, который по утрам обычно рассказывал, что где плохо лежит, сидел тихо у коробок.
Артподготовку дали на десять минут длиннее, чем вчера. Это было почти щедро.
Потом пехота пошла.
Я смотрел, как цепь поднимается с исходного и уходит вверх по лугу. Шли пригнувшись, как договаривались, и старлей шёл вместе с ними, в середине цепи, с ракетницей за ремнём. С гребня ударила четвёртая точка, та самая, из-за горба.
Я положил ладони на ручки.
Под Ушаковом я это уже делал. С другим пулемётом, в другой год, с другим расчётом. Тогда у меня за спиной стоял лейтенант, который посчитал первый раз в жизни. Сегодня за спиной стоял Калужский, который тоже посчитал первый раз и не знал, чью работу повторил.
«Ну что, Алексей Петрович, – подумал я. – Работаем».
Дал.
«Максим» ударил ровно и длинно. Лента пошла, Рахим повёл её ладонью. Очередь ушла вверх, над лугом, над цепью, и я видел, как над гребнем взлетает земля ровно там, где пряталась точка за горбом. Вспышки оттуда стали реже, потом сбились с ритма, потом замолчали.
Справа ударил Клюев, по второй точке. Со стороны это выглядело как пулемёты, которые стреляют в спину собственной пехоте, и мне на секунду стало не по себе, хотя цифры я знал. Цепь не легла. Цепь шла.
Пули шли над головами своих и уходили туда, куда им было положено.
– Пар, – доложил Рахим. Это слово он выучил неделю назад и с тех пор говорил его с тем же видом, с каким говорил «булькает».
– Вижу.
Цепь дошла до середины склона. Потом выше. Точка на гребне ожила ещё раз, коротко, и я придавил её снова. Калужский лежал рядом с трубой и считал вслух расстояние, как штурман:
– Триста пятьдесят до траншеи… Триста… Двести пятьдесят…
Зелёная ракета ушла в небо над проплешиной, почти точно там, где мы договаривались.
– Переношу!
Я довернул влево, на край гребня, где мог подойти немецкий резерв. Клюев так же ушёл вправо. Над пехотой теперь ничего не летело, и она это почувствовала: поднялась в полный рост и кинулась вверх, к проволоке. Проволоку прошли через проходы, которые артиллерия успела сделать за свои лишние десять минут. Потом цепь перевалила через бруствер, и на гребне началось то, куда пулемёт уже не лезет.
Первая рота взяла траншею.
Со склона не донеслось ни звука, но по тому, как стихла стрельба наверху, было понятно, что траншея наша. Потерь на подъёме было мало. Я их видел отсюда: четыре человека, может быть, пять, остались лежать на лугу. В первый раз на том же лугу их осталось почти сорок.
– Работает, – выдохнул Калужский.
Он не удержался и выдал это с таким видом, как будто сам нажимал на гашетку.
– Работает, – согласился я. – Твоя геометрия.
Удержать гребень не получилось.
Немцы отошли на обратный скат, в блиндажи, которые мы не видели и не могли видеть ни с какого бугра. Через полчаса они вернулись – не в лоб, а с флангов, по ходам сообщения, которые шли от обратного ската к траншее. Их миномёты накрыли гребень так плотно, что вся высота на несколько минут пропала в дыму. Когда дым сошёл, стало видно, что первая рота отходит.
Отходила она правильно, перебежками, прикрывая друг друга. Но отходила.
Через головы теперь стрелять было нельзя: наша пехота шла прямо на нас, по той же линии, по которой шёл мой огонь. Я перенёс огонь на края гребня, туда, где немцы выходили из ходов сообщения, и держал их там, пока рота не скатилась вниз по лугу. Клюев бил по другому краю. Недбайло со своего бугра гасил всё, что пыталось спуститься следом.
Старлея вынесли на плащ-палатке. Он был в сознании и что-то хрипел санитарам, которые его несли. Что именно – не разобрать: голос у него к этому времени пропал совсем. Ракетница так и торчала у него за ремнём.
























