444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Павел Смолин » Пулеметчик Федя 2 (СИ) » Текст книги (страница 17)
Пулеметчик Федя 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 31 октября 2026, 06:03

Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"


Автор книги: Павел Смолин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Я смотрел на стол. На культю. На кисет.

– Я это к чему, – Кравченя докурил, затушил о край стола. – К тому, чтоб ты знал. Ты там, может, просто стрелял. А тут ты был… надежда, что ли. Целый район на тебя смотрел.

Он встал, кивнул Ганне Яковлевне и ушёл.

Я сидел. Надеждой целого района был Семён Баранчук, которого похоронили под Истрой в сорок первом. Его лицо, напечатанное над чужой фамилией. И фамилия, которую носил теперь я, человек, который умер через восемьдесят лет отсюда, под другим небом, с рукой на другом кожухе.

Семён донёс Калужского. Потом донёс надежду до Заболотья. И ни про то, ни про другое никогда не узнает.

* * *

Ночью она не спала. Я тоже.

Шилов с Пахомом ушли на сеновал, Калужский с Рахимом спали в телеге, Вожатый у Машки. Гринюк к ночи навесил дверь в сени на новые петли, выстругал новый засов и тоже лёг, на лавке у двери, не раздеваясь.

Ганна Яковлевна сидела у печи, на низкой скамеечке, и смотрела на меня. Я лежал на лавке и смотрел в потолок.

– Ты другі стаў. – Тихо, без укора, как говорят о погоде. – Гаворыш інакш. Па-руску, па-гарадскому. Смяешся інакш. І рука вось.

Я не ответил. Сердце у меня ударило один раз, тяжело, как в дверь.

– Ну дык вайна. – Она поправила платок. – Дзед твой, Якаў, з германскай маўчаў год. Па начах уставаў, хадзіў па хаце. Я ў іх нявесткай была, маладая, баялася яго. – Она помолчала. – А потым нічога. Абжыўся.

Она посмотрела на меня и перешла на русский. Медленно, старательно, как будто для того, чтобы я точно понял:

– Дед-то твой с войны тож другим вернулся, но корень-то наш, Довнаровский, добрый.

Она встала, подошла, поправила на мне шинель, которой я укрылся. Положила ладонь мне на лоб, как проверяют, нет ли жара. Подержала.

– Спі, сынок.

И ушла за занавеску.

Я лежал и не спал.

Моя мать умерла в девяносто девятом, зимой. В больнице, в палате на шестерых, и я не успел. Я был в другом городе, сел в поезд, и поезд шёл всю ночь, а утром на вокзале меня встретила соседка, и по её лицу я понял всё раньше, чем она открыла рот.

Чужая мать любила меня, как своего. Ни о чём не спрашивала. Ничего не подозревала. Она знала, что сын вернулся другим, и уже сама себе это объяснила, и простила, и полюбила этого другого заодно. А её сына, настоящего, Фёдора Антоновича, двадцати двух лет, не было нигде. Он кончился в июне сорок первого, на дороге под Новогрудком, в ту минуту, когда я открыл его глаза. И никто, кроме меня, этого не знал.

Если бы она спросила, я не знаю, что бы ответил. «Об кузов. Летел» тут не годилось. Но она не спрашивала.

Ей я не врал. Я просто молчал. И ел, что она ставила.

Это было тяжелее, чем Бобруйск.

* * *

Утром она провожала нас до околицы.

Шла рядом с телегой, держась за край, и всё говорила: про картошку, которую посадит осенью под зиму, про козу, которую обещала отдать соседка, про крышу, которую надо до холодов. Обычные слова. Я слушал и кивал. Деревня стояла у заборов и смотрела. Мальчишка, тот самый, бежал за телегой до самого конца улицы.

У околицы она остановилась. Телега остановилась тоже.

Я слез. Она взяла меня за плечи, посмотрела снизу вверх. Перекрестила. Широко, медленно, три раза. Поцеловала в лоб.

– Жыві, сынок.

Я хотел ответить «живём». По привычке, по-ротному. Слово застряло.

– Вернусь, – получилось вместо него. И потом, после паузы, такой длинной, что Вожатый успел поправить на Машке хомут: – Вернусь, мама.

Последний раз я говорил это слово в девяносто девятом. В поезде. Самому себе, в окно.

Она кивнула. Отпустила меня. Отступила на шаг и осталась стоять у околицы, маленькая, седая, в платке, сбившемся на плечо.

Телега тронулась. Я сел спиной вперёд и смотрел на неё, пока сосны не закрыли дорогу.

Вернуться. До сих пор это был мой собственный долг, мой, чтобы выжить и дожить. Теперь он стал общим. За себя. И за её сына, который не вернётся никогда.

Вернуться за двоих.

Шилов сидел рядом и молчал. Потом, через версту, когда Заболотье совсем скрылось, достал что-то из-за пазухи и сунул мне в руку. Яйцо. Варёное. Тёплое ещё.

– Лежало?

– Дали, – Шилов отвернулся. – В дорогу.

Глава 27

Сани шли на запад.

Вожатый сидел на передке, вожжи в одной руке, кнут в другой, и кнут ему был не нужен: Машка шла сама, ровной рысью, обгоняя пехоту, обгоняя обозы, обгоняя кухню Степаныча, которая обиженно дымила сзади. Снег был плотный, укатанный, скрипел под полозьями, как новые сапоги. Мороз щипал за щёки. Солнце висело низко, по правую руку, и тени от саней бежали по снегу вбок, длинные, синие.

– Сорок второй, – Вожатый не оборачивался.

– Чего сорок второй?

– Километр. С утра.

Три года назад, под Москвой, мы тоже ехали на санях. Тоже зимой. Только тогда сани шли с трудом, рывками, по пояс в снегу, а за день проходили столько, сколько сейчас проходили до обеда. Под Ржевом за месяц продвигались на два километра и считали это победой. А теперь Висла осталась позади, Варшава осталась позади, Польша ложилась под полозья, как скатерть, и мы проходили по сорок километров в день. Иногда по пятьдесят.

В той жизни так было на трассе, когда пробка вдруг рассасывается. Ты час стоял, полз, проклинал всё на свете, а потом раз – и пусто, и стрелка спидометра сама ползёт вправо, и ты едешь и не веришь.

Мы ехали и не верили.

Немцы бежали впереди. Бросали всё. На обочинах стояли машины с открытыми дверцами, пушки с задранными стволами, повозки с распряжёнными лошадьми. Шилов первые два дня порывался слезть с саней на каждой обочине. На третий перестал. Не успевал.

– Сорок третий.

– Вожатый. Ты их что, считаешь?

– А как же. – Вожатый пожал плечами. – Маршрут. Каждый километр – остановка. Не объявляю только. Не успеваю.

* * *

Щит стоял у дороги на столбах, фанерный, крашенный белым, и на нём чёрными буквами, неровно, кистью:

ВОТ ОНА – ПРОКЛЯТАЯ ГЕРМАНИЯ

Сани остановились сами. Машка встала, хотя Вожатый её не останавливал. Встала вся колонна. Пехота, обозы, кухня. Тишина стояла такая, что слышно было, как фыркают лошади.

За щитом лежало поле. Обычное, заснеженное, плоское, с рядом тополей вдоль дороги. За полем стояла деревня, аккуратная, с красными черепичными крышами под снегом, с кирхой. Целая. Ни одной печи без хаты. Ни одной трубы над пепелищем. Все дома стояли.

Мы три года шли по печам. От Москвы до Вислы. Деревня, печи, деревня, печи. А здесь все дома стояли.

Шилов слез с саней первым. Подошёл к щиту. Прочёл вслух, медленно, по слогам, будто проверял, правильно ли написано. Потом отошёл на шаг и посмотрел через щит на деревню.

Ничего не сказал.

Калужский раскрыл опись и записал число. Без комментариев. Просто число и место.

Рахим смотрел на деревню долго. Потом нагнулся, взял горсть снега с той стороны щита, растёр в ладони и понюхал.

– Земля, – он стряхнул снег. – Как наша.

Гринюк вынул из кармана гвоздь. Посмотрел на щит, на столб. Подумал. Убрал гвоздь обратно. Видно, решил, что часы Коробова на этом столбе висеть не будут.

Вожатый тронул Машку. Колонна пошла.

* * *

– Федь.

Шилов стоял посреди немецкой кухни и не шевелился.

Кухня была размером с наш блиндаж под Зубцовым, вся белая, кафельная, с медными кастрюлями на крюках, начищенными так, что в них отражалось окно. Вдоль стены тянулись полки. На полках стояли банки. Стеклянные, с крышками, с аккуратными бумажными наклейками, на которых готическим почерком было написано, что внутри. Варенье. Огурцы. Грибы. Компот. Мясо. Ещё мясо. Шпик. Сотни банок. Ровными рядами, по росту, как на смотру.

Хозяева ушли вчера. На столе стояла недопитая кофейная чашка.

– Ну?

– Лежит. – Шилов обвёл полки рукой. – Всё лежит.

– Так бери.

Шилов не взял. Он стоял и смотрел на полки с таким лицом, какое я видел у него один раз: на крыльце, перед перламутровой гармонью.

– Это ж не лежит, – голос у него был растерянный, как у ребёнка, которого привели в магазин игрушек и сказали: выбирай любую. – Это стоит. Ровно. Красиво. По росту. Подписано.

– Вась, это не мина. Кравец проверял.

– Знаю, что не мина. – Он сел на табуретку у стола, рядом с чашкой. – Федь, ты понимаешь. Я три года искал. Где лежит, что лежит, у кого лежит. Под полом, в погребе, в стогу, за печкой. Я ж по этому делу лучший в дивизии, меня Ремез за это терпит. А тут – во. – Он ткнул пальцем в полки. – Всё лежит. Всё на виду. Подписано даже. Тут любой дурак найдёт. Тут мне делать нечего.

В той жизни я знал одного парня, который всю жизнь искал скидки. Купоны, акции, распродажи, кешбэк. Лучше всех знал, где дешевле. А потом выиграл в лотерею. И через месяц впал в депрессию, потому что искать стало нечего.

Шилов встал. Прошёл вдоль полок. Потрогал банку с вареньем, прочёл наклейку, которую не мог прочесть. Поставил обратно. Ровно. На то же место.

– Должно быть, – он произнёс это тихо, на пробу, и сам покачал головой. – Не. Не должно. Тут уже всё есть.

И вышел из кухни. С пустыми руками.

Я смотрел ему вслед. Первый раз за всю войну Шилов ничего не взял.

Банки потом забрал Степаныч. Все. На кухню. Посмотрел на наклейки, хмыкнул, вытащил из-за уха карандаш и на каждой крышке приписал по-русски, крупно, поверх готики: «В котёл».

* * *

В городке на станции Вожатый нашёл рельсы.

Обычные трамвайные рельсы, утопленные в брусчатку, они шли по главной улице мимо ратуши и сворачивали за угол. Провода над ними висели оборванные. Трамвая не было.

Вожатый остановился у рельсов. Постоял. Потом поставил на рельс правый сапог, нажал, перенёс вес, качнулся. Проверил стык носком. Прошёл метров десять вдоль колеи, не глядя под ноги, как ходят по шпалам люди, которые ходили по ним двадцать лет.

– Метровая. – Он присел, потрогал головку рельса рукавицей. – Узкая. У нас шире. Стыки плохие, разболтаны. Год никто не подтягивал.

– Немцы ж аккуратные.

– Немцы аккуратные. – Вожатый поднялся. – А путейцы у них, видать, на фронте. Путейца не заменишь.

Он ещё раз посмотрел вдоль колеи, туда, где она сворачивала за угол.

– В Берлине, говорят, кольцо есть.

– Дойдём, – Шилов уже лез в сани. – Проверишь.

* * *

– Опять вы.

Капитан из тыла танкового корпуса стоял посреди немецкого скотного двора, в полушубке, с тем же немецким термосом под мышкой. Постаревший на два года, с новой звёздочкой, но с тем же лицом. За ним был амбар. Огромный, кирпичный, двухэтажный, с черепичной крышей, а на двери амбара висела бумажка: «Трофейное имущество. Учтено».

Имение стояло в трёх километрах от городка. Господский дом с колоннами, конюшня, скотный двор, амбары. Хозяева бежали так быстро, что даже не выпустили коров.

– Мы, товарищ майор. – Я разглядел звёздочку. – Поздравляю.

– Довнар. – Майор посмотрел на меня, на Калужского, на планшет у Калужского в руках. – Довнар, я вас прошу. Как человека. Здесь не Россия. Здесь Германия. Здесь все склады наши по праву. Ваши бумажки тут…

– Тут их и выдавали, товарищ майор.

Калужский открыл планшет. Достал пачку. Восемь листков, пожелтевших, мятых, со следами пальцев, с немецкими печатями, с немецкими подписями. Он возил их три года. Через Ржев, через Курск, через Днепр, через болото. Положил на перевёрнутую бочку посреди двора. Разложил веером.

– Расписки германского командования. – Он говорил ровно, как зачитывают акт. – Выданы старосте деревни Рожново Никанору в январе – феврале сорок второго года. За изъятые овёс, сено, подковы и фураж. С обязательством оплаты. – Он поднял один листок. – Тут так и написано. По-немецки. Зельцер переводил. «Подлежит оплате германским командованием».

Майор смотрел на расписки. На амбар. На меня.

– Это немецкие обязательства.

– Так точно. – Калужский кивнул. – Обязательства противника. Взыскиваем у противника. На его территории. По номиналу. Без процентов.

– Без процентов, – повторил майор. Похоже, он думал, что ослышался.

– Проценты в расписках не оговорены. Мы честные люди.

Майор посмотрел на амбар. Потом на расписки. Потом сел на соседнюю бочку, отвинтил крышку термоса и сделал большой глоток. Он сидел и пил, а мы ждали. Пилипчук, приехавший с нами со своими весами и мешками, стоял у саней и не дышал.

– Последний раз? – Майор закрутил крышку.

– Последний. Их больше нет.

– Вы обещали – до Берлина.

– До Берлина не хватило. Кончились раньше.

Майор вытащил из планшета карандаш. Подписал, не читая. Встал. Посмотрел на меня долгим взглядом, в котором, мне кажется, впервые было что-то похожее на уважение.

– Довнар. Если я после войны увижу вас в мирной жизни, на рынке, в магазине, где угодно, – я перейду на другую сторону улицы.

– Так точно, товарищ майор.

Он ушёл. Мне его будет не хватать.

* * *

Пилипчук отвешивал овёс. Мешок за мешком. Немецкий овёс, жёлтый, крупный, отборный, из немецкого амбара. Калужский сидел рядом на ящике и по каждому мешку сверялся с распиской. Сено считали возами. Подковы – штуками, новые, немецкие, в промасленной бумаге, прямо из ящиков. Фураж – пудами.

Расписка номер четыре. Овёс. Двенадцать мешков. Сверено.

Номер пять. Сено. Шесть возов. Сверено.

Номер шесть. Подковы. Сорок штук. Сверено.

Номер семь. Овёс. Номер восемь. Фураж. Номер девять. Номер десять.

Калужский вычёркивал по одной. Аккуратно, по линейке, одной ровной чертой. Не с нажимом, как в прошлый раз, у сарая с сеном. Ровно. Как вычёркивают выполненный план.

Номер одиннадцать. Последний. Овёс. Восемь мешков.

Пилипчук взвесил восьмой мешок. Посмотрел на стрелку весов. Кивнул.

Калужский поднёс карандаш к листу. К последней невычеркнутой строке на листе с заголовком, который он вывел три года назад, ещё в Рожнове, при свете коптилки, с выражением: «Обязательства противника».

Провёл черту. Медленно. Через всю строчку.

Потом, ниже, через весь лист, крупно, с нажимом, до дырки в бумаге:

ЗАКРЫТО.

И поставил число.

Пилипчук стоял у весов. Смотрел на лист. Смотрел долго, и вдруг я увидел, что у него трясётся подбородок. Потом из глаза поползла слеза, одна, по небритой щеке, в усы. Потом вторая.

Пилипчук плакал.

Пилипчук, который за три года не моргнул ни над одной похоронкой, ни над одним актом списания, который отвечал «Бумага разрешила» на всё, от отступления до наступления. Стоял над немецким овсом, в немецком имении, и плакал, не вытирая слёз.

– Ты чего? – Шилов подошёл к нему, растерянный.

– Ничего. – Пилипчук отвернулся. – Овёс.

– Чего овёс?

– У меня под Полтавой… – Он замолчал. Вытер лицо рукавом. – У меня под Полтавой тоже расписки давали. Матери. В сорок первом. За корову. За свинью. За зерно. Она мне писала, когда освободили. Расписки, пишет, есть, а коровы нету.

Он посмотрел на лист Калужского, на слово «ЗАКРЫТО».

– Хоть одна ихняя бумага правду сказала. Хоть одна.

Больше он не плакал. Ни в тот день, ни потом, до конца войны. Один раз. Калужский, по-моему, хотел это записать. Но не записал.

* * *

– Ку-ку.

Пауза.

– Ку-ку.

Длинная пауза.

– Ку-ку.

Пауза.

– Ку-ку.

Клюев замер у двери господского кабинета с котелком в руке. Каша в котелке остывала. Он стоял и слушал.

Часы висели на стене, над столом, резные, с шишками на цепях, с деревянным домиком наверху. Гринюк нашёл их в кабинете остановленными, со сломанной пружиной, и весь вечер сидел за господским столом, при свете свечи, и разбирал. Колёсики, рычажки, гирьки, мехи для кукушки – всё разложил на газете ровными рядами, как Калужский раскладывает расписки. Потом собрал обратно. Завёл.

Кукушка выскочила. И закричала. По двое. С оттяжкой.

Та-та. Пауза. Та-та.

Гринюк смотрел на часы, держа в руках стамеску. Он, по-моему, сам не понимал, как это вышло. Какое-то колёсико встало не на то место, какой-то зубец пропустил, и кукушка теперь кричала так, как бил когда-то пулемёт у Ушакова. Как бил на Вазузе. Как бил с мельницы у плотины.

Клюев стоял у двери. Лицо у него было странное.

– Переделать? – Гринюк поднял стамеску.

Клюев помолчал. Потом поставил котелок на подоконник, прошёл к столу и сел напротив часов, в господское кресло, обитое кожей.

И засмеялся.

Тихо сначала, в кулак. Потом громче. Потом откинулся в кресле и хохотал, как не хохотал ни разу за всю войну, утирая слёзы, а кукушка в это время снова выскочила и снова крикнула: ку-ку… ку-ку.

– Не надо, – выдавил он сквозь смех. – Не переделывай. Пусть.

Гринюк посмотрел на него. Кивнул. Убрал стамеску.

– Ну и чего теперь?

– Пусть кричит. – Клюев вытер лицо. – Теперь он у нас в часах сидит. В домике. По часам кукует.

* * *

Абонент родила ночью, в господской конюшне, в пустом стойле на соломе.

Нашёл её утром Степаныч, который пришёл за водой. Пришёл обратно без воды и молча поманил меня пальцем.

Абонент лежала на боку. У неё под брюхом копошились пятеро. Слепые, мокрые, чёрные с рыжими подпалинами, похожие на варежки. Трофейный кобель сидел у входа в стойло, как часовой, и смотрел на нас с тревогой. Рычать не рычал. Только смотрел.

Калужский открыл опись. Долго держал карандаш над строкой.

– Принадлежности подвижные малые. – Он вывел аккуратно. – Пять штук.

Чистяков, вызванный из полка, приехал к обеду. Смотрел на щенков долго. Раскрыл папку. Закрыл папку.

– Категорию уточню, – он вздохнул. – Когда подрастут.

Через месяц, когда щенки открыли глаза и начали грызть всё, до чего дотягивались, включая сапоги Ремеза, их раздали. Одного взяли артиллеристы. Одного – сапёры Кравца. Одного – связисты, которые пообещали назвать его Абонентом-вторым. Одного выпросил себе Серга для разведки.

Калужский оформлял каждого актом.

– «Передаётся в порядке взаимодействия», – он писал своим ровным почерком. – «Срок возврата – Берлин».

Пятого, самого маленького, оставили себе. Шилов назвал его Довеском.

* * *

– Младший лейтенант Довнар.

Ремез стоял перед строем роты на господском дворе, у колонн, и держал в руках приказ.

Я вышел. Встал. Ремез отдал мне погоны, новые, офицерские, с одним просветом и одной маленькой звёздочкой, и пожал руку. Рука у него была холодная, как всегда.

– Поздравляю.

– Служу Советскому Союзу.

Ремез посмотрел на погоны у меня в руке. Потом на меня. Что-то шевельнулось у него в лице, как будто он хотел что-то добавить. Не добавил. Достал книжечку. Записал. Убрал.

После построения Шилов пришёл ко мне в каморку, где я переодевался. Без стука. Встал в дверях. В руках у него была газета. Старая, затёртая на сгибах, жёлтая, ещё с Зубцова, с ноября сорок второго. Та самая.

– «Лейтенант Ф. Довнар», – прочёл он вслух. – Ноябрь сорок второго года. Два года и три месяца назад.

– Вась.

– Я ж говорил. – Шилов не улыбался. Он был очень серьёзен. – Я ж тогда говорил. Газета не врёт. Газета – на упреждение пишет. Должно быть – значит, будет.

В той жизни такое называлось предзаказ. Оплатил в сорок втором, получил в сорок пятом. Доставка долгая, но привезли.

Шилов вышел. Я слышал, как он идёт по коридору к сеням, где на гвозде под часами Коробова висели вырезки. Слышал, как он достаёт из-за голенища нож.

Потом скрип. Ножом по дереву.

Я вышел в сени. Шилов стоял у дощечки, той, на которой вёл счёт вырезкам, и вырезал новую черту. Под «Четыре».

– Пять, – он отошёл и посмотрел на дощечку. – Эта не новая. Но теперь правдивая. Значит, считается.

Рахим заводил часы. Семь оборотов. Циферблатом к стене.

Кукушка в кабинете за стеной крикнула. По двое.

До Одера оставалось двадцать километров. За Одером до Берлина – ещё семьдесят.

Я знал, что до апреля.

Глава 28

– Это зачем?

Вожатый стоял у края траншеи и смотрел назад, в тыл плацдарма, где в темноте, урча моторами, разворачивались грузовики. Большие, крытые, а в кузовах у них стояли круглые штуки в рост человека, под брезентом. Возле каждой копошились девчата в шинелях. Много девчат. Грузовиков было столько, что они тянулись вдоль всего плацдарма, по всей линии, от реки до реки.

– Прожектора, – Калужский тоже смотрел. – Зенитные.

– Так самолётов же нет.

– Значит, не для самолётов.

Вожатый подумал. Он двадцать лет водил трамвай по Калинину, в том числе ночами, в том числе в туман, когда с Волги наползало так, что не видно было собственной дуги.

– Это ж как трамвайные фары в тумане, – он покачал головой. – Только хуже видно. Свет в туман упрётся и обратно отразится. Тебе в глаза.

Он ушёл к саням. Калужский посмотрел ему вслед, потом на меня.

Я промолчал. Это был тот кусок Википедии, который я в той жизни перечитывал с тяжёлым чувством, как перечитывают историю болезни родственника. Зееловские высоты. Шестнадцатое апреля. Сто сорок с лишним прожекторов. Свет упрётся в дым и пыль от артподготовки, повиснет над полем белой стеной, и наша пехота пойдёт в атаку подсвеченная сзади, как мишени в тире. А немцы будут сидеть не там, где по ним бьёт артиллерия. Немцы будут сидеть выше, на высотах, во второй линии. Первую они оставили. Их генерал отвёл их заранее, за ночь, тихо, а наша артиллерия будет перепахивать пустые окопы.

Вожатый уложил всё это за меня в одну фразу. Про фары и туман. Двадцать лет за рулём трамвая научили его тому, что не смогли объяснить генералам ни разведчики, ни метеорологи.

* * *

– Не сходится.

Калужский разложил лист наблюдений на дне траншеи, придавив углы гильзами. Лист был последний, берлинский, как он его называл, начатый на плацдарме в феврале. Колонки шли ровно, два месяца ровно, без единого сбоя, а последние три дня – разъехались.

– Первая линия. – Он вёл пальцем. – Всю весну дымили, кашляли, курили, ходили. Ракеты каждые десять минут. А вчера вечером ракет нет. Кухня не дымит. Ни одного кашля за всю ночь. Пулемёт молчит с полуночи. – Он поднял на меня глаза. – Как под Ржевом. Перед «Буйволом».

– Лист говорит?

– Лист говорит – ушли из первой. Куда-то назад. Наверх.

Я ткнул пальцем в его колонку. «Ракеты – нет». «Кухня – нет». «Пулемёт – с 0:00 молчит».

– Лист говорит, – я старался, чтобы голос был ровный, – что артиллерия будет бить по пустому месту.

Калужский посмотрел на меня долго. Потом аккуратно сложил лист вчетверо и пошёл к Ремезу.

Ремез выслушал его в блиндаже, при коптилке. Посмотрел на лист. Посмотрел на меня через плечо Калужского.

– Довнар. Ваши соображения.

– Дамба, товарищ капитан. – Я показал на карте. – Левее нашего участка. Старая, вдоль канала, до самых высот. Высокая, метра три. Если идти вдоль неё, справа, с нашей стороны, – она закроет от всего, что будет сзади.

– А что будет сзади?

Я помолчал.

– Свет, товарищ капитан. Прожектора. Их там полторы сотни. Если пойдут вперёд, а они за спиной включатся, – мы будем на свету. Как на сцене. А под дамбой – тень.

Ремез смотрел на карту. Потом на меня. Потом долго, очень долго, на коптилку. Я думал, он спросит, откуда я знаю, где будет свет. Он не спросил. Он ни разу за войну этого не спросил.

Достал книжечку. Записал. Коротко, в одну строку. Убрал.

– Пойдём под дамбой.

* * *

Ремез шёл по траншее в три часа ночи и смотрел под ноги.

Он так обходил роту перед каждым большим днём, с Ржева. Молча. Медленно. Останавливался у каждого расчёта, смотрел, иногда трогал что-нибудь рукой – станок, ящик, бруствер – и шёл дальше. Говорить ему было не обязательно. Все и так знали, что он видит всё.

У Гринюка он остановился. Гринюк сидел на ящике и строгал колышки для разметки, на всякий случай, в темноте, на ощупь. Под ногами у него белела стружка.

– Стружка, – Ремез посмотрел вниз.

– Так точно, товарищ капитан.

– Демаскирует.

Гринюк вздохнул, собрал стружку в горсть и сунул за пазуху. Ремез пошёл дальше.

У Клюева он остановился тоже. Посмотрел на его гимнастёрку. Левый нагрудный карман у Клюева был оттопырен: там лежала дощечка Пыжова, и карман на ней не застёгивался.

– Карман.

– Товарищ капитан…

Ремез посмотрел на карман ещё секунду. Видно было, что он знает, что там лежит.

– Отставить, – он пошёл дальше. – Носите.

Это было первое замечание Клюеву за карман, которое Ремез отменил. За три года.

У Шилова он не остановился вовсе, только скосил глаза на звезду Славы и кивнул. У Вожатого спросил, смазаны ли катки. Вожатый ответил, что смазаны, как трамвайные стрелки перед зимой. Ремез принял это как доклад.

Последним он подошёл ко мне. Я сидел на краю траншеи, у Клюевского пулемёта, и смотрел на запад, туда, где в темноте лежали высоты.

Ремез постоял рядом. Не сел. Достал папиросу, но не закурил, только размял в пальцах.

– Довнар.

– Я.

– После войны что будете делать?

Я не ожидал. За три года он ни разу ничего не спросил о том, что будет после. Никого. Ремез жил так, как будто после не бывает, а есть только следующая позиция.

– Не знаю, товарищ капитан. В Заболотье заеду. Обещал.

– Заедьте. – Он помолчал. – Обещанное надо.

Убрал папиросу обратно в портсигар. Так и не закурил.

– Без пятнадцати пять – по местам.

И ушёл по траншее в темноту. Я смотрел ему вслед, пока он не свернул за поворот.

* * *

Пять ноль-ноль.

Небо за спиной раскололось так же, как под Понырями. Только сильнее. Намного сильнее. Земля не дрожала – земля прыгала. Пыль поднялась над полем сразу, стеной, и в ней всё стало серым, а потом бурым, и запахло горелой землёй и порохом.

Двадцать минут. Тридцать.

Потом всё стихло. На секунду.

И вспыхнуло.

Сзади, со всего плацдарма, сразу, разом, ударило белым. Полторы сотни лучей, прямых, толстых, как столбы, упёрлись в бурую стену пыли перед нами. И стена загорелась. Вся. От края до края. Белая, светящаяся, плотная, как молоко. Сквозь неё ничего не было видно. А нас сквозь неё было видно всех. Свет отражался от пыли и бил назад, на нас. Я зажмурился, но и сквозь веки было бело.

– Это ж дальний свет, – Вожатый лежал рядом, закрыв лицо рукавом. – Кто ж в тумане дальний включает.

Справа, на соседнем участке, пехота уже поднималась в атаку. Я видел их: чёрные фигурки на белом, на светящейся стене, как силуэты на экране в кино. Чёткие. Каждый. С винтовкой, с вещмешком, с пилоткой. Как будто их нарисовали тушью.

С высот ударили немецкие пулемёты.

– Рота! Под дамбу! Вдоль! Пригнуться!

Дамба стояла слева от нас тёмным горбом. Свет бил через неё сзади, и перед ней, на нашей стороне, лежала тень. Узкая, метров в пять, чёрная, как прорезь. Мы пошли по этой прорези. Пригнувшись, бегом, «максимы» на катках, ленты на плечах. Справа от нас было белое поле, на котором умирали чужие роты. Слева – дамба. Над головой – свет.

Я не оглядывался направо. Нельзя было оглядываться.

К рассвету мы дошли до канала под высотами. Всей ротой. Без потерь.

Соседняя рота справа дошла наполовину.

* * *

Высоты нависали над нами. Крутые, глинистые, изрезанные оврагами. Наверху, на гребне, сидели немцы, в траншеях, с пулемётами, с пушками, с фаустпатронами. Внизу была пойма: болотистая, с канавами, с каналом, полным воды. Танки, наши, вышли к каналу к полудню и встали. Мостов не было. Дамбы держали только пехоту. Танки стояли в пойме, как стадо у водопоя, и немцы били по ним сверху, как в тире.

Первый день мы лежали в канаве под каналом. Второй день лезли наверх.

Лезть наверх с пулемётом – это не наступление. Это скалолазание под огнём. Глина мокрая, скользкая, «максим» с катками весит больше, чем человек, которого им прикрываешь. Немцы сверху видят каждого.

– Клюев. Влево, на тот бугор. Бить поверх.

– Через своих?

– Через своих. Как на Тёще.

Клюев понял. На Тёще, под Зубцовым, в сорок втором, я стрелял через головы своих, по расчёту Калужского, и Калужский тогда, по-моему, меня возненавидел на неделю. Теперь это был просто способ. Пехота лезла по склону, а три наших пулемёта с трёх бугров били через их головы по гребню, на метр выше, не давая немцам высунуться. Как держат зонтик над человеком, который карабкается по лестнице.

Фомичёв, чик-чик, справа. Сычёв, по-недбайловски, лентой, в центре. Клюев слева. Белобрысый второй номер подавал ленту и не поднимал головы.

К вечеру семнадцатого мы были на середине склона. Немцы сбрасывали на нас гранаты, как камни.

Пахом сидел в корзине внизу, в канаве у канала, рядом с санями. Когда наверху взлетала немецкая ракета, Пахом вытягивал шею и шипел на неё. На каждую. Длинно, с переливом.

Ремез, проходя мимо, остановился. Посмотрел на гуся. Пахом посмотрел на Ремеза. И зашипел на него тоже.

– Гусю, – Ремез произнёс это раздельно, медленно, – замечание.

За три года он делал замечания всем. Гринюку за стружку, Клюеву за карман, Шилову за треугольники, мне за всё. Гусю – ни разу. Не мог найти, к чему придраться.

Нашёл.

Пахом посмотрел на него с презрением и отвернулся.

– Принято, – Ремез кивнул и пошёл дальше.

Калужский, видевший всё это, достал опись. Подумал. Убрал.

* * *

– Федь. Тут прятали.

Шилов вынырнул из темноты, весь в рыжей глине, с ног до головы, как будто его вылепили заново. Глаза блестели. Я этого блеска у него не видел с января, с той немецкой кухни с банками.

– Чего прятали?

– Дорогу. – Он лёг рядом, ткнул пальцем в склон, левее, где темнел овраг, узкий, заросший кустами. – Овраг видишь? Немцы по нему ходили. Снизу вверх и обратно. Подносчики, связные. Там ступеньки. В глине вырублены. Ветками закиданы. Сверху, с гребня, их не видать, кусты закрывают. А они ходили.

– Откуда знаешь?

– Окурки. – Шилов вытащил из кармана горсть. Немецкие, с бумажными мундштуками. – Внизу, у входа, в кустах. Кучкой. Кто ж окурки кучкой бросает? Только кто ждёт. Подносчик ждёт, пока его сверху позовут. Стоит и курит. А потом наверх. Я по окуркам и пошёл. До самого верха почти. Там пулемёт ихний стоит, в начале оврага. Один. Спиной к оврагу. Он на склон смотрит, на нас. А по оврагу не смотрит. По оврагу же свои ходят.

Он перевёл дух.

– Это не лежит, Федь. – Голос у него был счастливый, впервые за три месяца. – Это прятали. Значит, найти надо было. Значит, я нашёл.

Я посмотрел на овраг. На Шилова. На горсть окурков у него на ладони.

Три месяца назад, в немецкой кухне, он сидел у стола и говорил, что ему тут делать нечего. Что всё лежит, всё подписано, любой дурак найдёт. Здесь не было ничего подписано. Здесь всё было спрятано. И он нашёл.

– Сколько человек проведёшь?

– Десяток. Больше не надо. Тихо надо.

Ремез выслушал, глядя на овраг. Достал книжечку. Записал. Убрал.

– Пусть ведёт.

Шилов ушёл с десятком автоматчиков в три ночи. В половине пятого, перед самым рассветом, в начале оврага, наверху, коротко хлопнули две гранаты. Немецкий пулемёт, который смотрел на нас, захлебнулся и замолчал.

Шилов вернулся под утро, ещё более рыжий, без пилотки опять, с тем же блеском в глазах.

– Должно быть, – он сел на дно окопа и отдышался. – Говорил же. Должно быть. Профессия – есть.

* * *

Восемнадцатого утром мы пошли на гребень.

Последний рывок. Метров сто, по открытому, по глине, вверх. Ремез шёл впереди. Не по уставу: командиру роты положено быть сзади, руководить. Ремез шёл впереди. Он так ходил с Ржева.

Я видел, как он поднялся на последний уступ. Обернулся. Махнул рукой – вперёд. Рот открыт, кричит что-то, слов не слышно за пулемётами.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю