444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Павел Смолин » Пулеметчик Федя 2 (СИ) » Текст книги (страница 8)
Пулеметчик Федя 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 31 октября 2026, 06:03

Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"


Автор книги: Павел Смолин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

– Жалко его даже, – вздохнул Пыжов, прочитав про Карла. – Больной человек, а стоит на посту.

– Не жалей, – отозвался Клюев. – Он в тебя стреляет. Между походами к воронке.

Один раз Зельцер застрял. Немцы в траншее что-то обсуждали, и одно слово он никак не мог разобрать. Длинное, составное, военное. Записал русскими буквами, как расслышал: «штеллунгсвексель». Сидел над ним, морщил лоб, водил пальцем по строчке.

– Штеллунг – это позиция, – рассуждал он вслух. – А вексель… Вексель – это в банке. Позиция в банке? Нет, не то.

Я стоял рядом. И я знал это слово.

Смена позиции. Stellungswechsel. Я знал его так же хорошо, как знал «конечную» или «булькает». Знал, откуда: из той жизни, из книжек, из документалок, из рассказов людей, которые на моей войне учили немецкий по старым немецким наставлениям, потому что немцы, как ни крути, пулемётное дело знали. Слово сидело у меня в голове готовое и уже просилось на язык.

Я его проглотил.

Фёдор Довнар из Заболотья, семь классов, – откуда бы ему знать такое слово. Об кузов, конечно, чего только не набьёшь. Но не этого.

– Может, смена? – предложил я осторожно, как будто гадал. – Вексель – это же обмен. Позиция и обмен. Меняют позицию?

Зельцер посмотрел на меня удивлённо. Потом снова на слово.

– Смена позиции, – повторил он медленно. – Точно. Stellungswechsel. – Он записал в лист. – А вы откуда знаете, товарищ сержант?

– Я не знаю. Я догадался.

– Хорошо догадались.

– Повезло, – я отвернулся.

Лист принёс пользу через неделю.

Немцы у Прыща, как выяснил Зельцер, каждую ночь около половины двенадцатого носили к передовой боеприпасы. Носили по одной и той же тропе: из-за бугра, вдоль лощины, мимо того места, где у ручья лежала перекопанная картошка. Шли человек пять, с ящиками, и шли не молча. Кто-то из них всегда тихо ругался на ящики. Зельцер разобрал: ругался он на то, что ящики тяжёлые, а носить их почему-то всегда ему.

Днём тропу не было видно. Но Калужский её вычислил по примятой траве, а я пристрелял по ней рубеж.

Пристреливал днём, аккуратно. Ставил прицел, давал по одной пуле туда, где должна была проходить тропа, смотрел, куда ложатся. Потом у станка вбил колышки: левый и правый ограничители, чтобы ночью ствол не ушёл в сторону. Под колёса подложил доски, чтобы станок стоял мёртво. Прицел выставил и завязал верёвкой, чтобы никто случайно не сбил.

Ночью в темноте тропу не видно. Но её слышно.

Это я тоже знал с той войны, и этому учил взвод под дождём в лесу ещё в августе. Днём ставишь пулемёт на рубеж, ночью ждёшь звука. Звук пошёл – работаешь по заранее выставленному, веером от колышка до колышка. Глаза не нужны. Нужны уши и терпение.

А ещё в эту ночь я впервые с августа лёг за ручки сам.

Ладонь зажила. Шов стянулся, покраснение ушло, фельдшер на последнем осмотре махнул рукой: я его больше не интересую. Но до конца ладонь так и не раскрылась. Пальцы сгибались, а ладонь оставалась чуть сведённой, как будто всё время держала что-то невидимое.

Я лёг, положил правую руку на ручку. Левую, по старой привычке, на кожух: ладонь на кожух, чтобы чувствовать, как греется. Этому правилу я учил всех, от Клюева до Фомичёва. Ладонь на кожух – ладонь на товарище.

Ладонь легла тыльной стороной. Не раскрылась.

Я не сразу это заметил. А Рахим заметил. Он лежал рядом с лентой и, не говоря ни слова, взял мою левую руку за запястье, перевернул и положил на кожух ладонью вниз. Как положено. Разогнул пальцы, придавил своими, чтобы легли плотно. Посмотрел на меня.

Я смотрел на него. Потом на свою руку на кожухе. Моё же правило, которое я год вбивал во всех, мне только что исполнили над моей собственной рукой. Без единого слова.

– Спасибо.

Рахим кивнул и вернулся к ленте.

В двадцать три тридцать восемь Зельцер, лежавший рядом с наблюдателем, тронул меня за плечо.

– Идут, – прошептал он. – Ругаются. Про ящики.

Я прислушался. Сначала ничего. Потом, далеко, в темноте, у ручья, тихое позвякивание металла о металл. Шаги по мокрой траве. Голос, приглушённый, жалобный, на одной ноте. Даже не понимая ни слова, было ясно: человек жалуется на жизнь.

Я подождал, пока звук дойдёт до середины рубежа. До того места, где днём ложилась третья пристрелочная пуля.

Дал.

Очередь пошла веером, от левого колышка к правому, ровно, длинно. Ствол не повело: колышки держали, доски держали. В темноте у ручья звякнуло, кто-то закричал, упало что-то тяжёлое. Потом наступила тишина.

Потом с немецкой стороны взлетели ракеты, одна, другая, и заработал немецкий пулемёт с Прыща, наугад, по площади, над нашими головами.

– Звонок, – тихо велел я Вожатому.

Звонок. Конка. Через сорок секунд мы стояли на Бане, а немецкие мины ложились на Избу.

Утром Калужский посмотрел в трубу на тропу у ручья. Там лежали три ящика, брошенные в траву. Немцы за ними так и не пришли.

– Ругаться больше не будет, – Зельцер смотрел туда же.

Вечером Гринюк принёс гуся.

Деревянного. Вырезанного из липы, размером с ладонь, с вытянутой шеей и поднятой головой, в той самой позе, в которой живой гусь облаивал проходящую пехоту. Гринюк молча положил его на ящик перед Зельцером и сел на своё место.

Зельцер взял деревянного гуся. Повертел. Поднёс к очкам. Провёл пальцем по спинке, по шее, по клюву.

– Резьба хорошая, – определил он. – Глубокая. Отпечатается. – Он поднял голову. – Только его надо зеркально было резать. Он теперь на бумаге будет смотреть в другую сторону.

Гринюк подумал, пожал плечами.

– Пусть смотрит. Живой тоже в разные стороны смотрит.

Шилов посмотрел на деревянного гуся, потом на живого в корзине.

– На рукаве есть, – начал он загибать пальцы. – В дереве есть. Скоро в газету попадёт. А имени до сих пор нет.

Гусь в корзине сделал вид, что это его не касается.

Шилов, впрочем, долго не горевал. Он уже видел газету. Правильную, где было всё: и собака с донесением, и Калужский с обходом, и Семён, который нёс, и гусь на рукаве, и конка. И сам Шилов где-нибудь в уголке, скромно, как находчивый боец.

– Набирать-то на чём будешь? – спросил он у Зельцера. – Шрифта ж нет.

– Шрифт можно из дерева, – Зельцер задумался. – Долго, но можно. Краску из сажи с маслом. Бумагу найдём. – Он помолчал, прикидывая. – А печать редакции я вам за час вырежу. Из каблука. Резина хорошая, трофейная. Никто не отличит.

Он предложил это спокойно, по-деловому, как говорят о работе, которую делали сто раз, и я понял, что он действительно может.

– За это могут статью впаять, – ответил я. – Мы бумагой воюем, а не подделкой.

Глава 13

К концу октября передачи стали у нас таким же обязательным делом, как кухня.

Вечером, после ужина, Вожатый отцеплял брезент с тележки, проверял провода и спрашивал у меня, откуда сегодня. Я называл остановку. Он кивал, звонил один раз, и тележка уезжала. Через пять минут над нейтралкой гремело: либо утверждённый текст Кошелева, либо меню Зельцера. Потом звонок, тележка уезжала на другую остановку, а немецкие мины ложились туда, где её уже не было.

Кошелев к этому времени смирился со многим. С тем, что его установка ездит по доскам, как вагон. С тем, что его тексты читает рыжий трамвайщик, который путает «ферлорен» с «фирлорен». С тем, что лучше всего немцы слушают про суп. Не смирился он только с одним.

– График, – объявил он мне однажды с таким видом, будто достал из планшета приговор. – Политотдел требует график передач. Утверждённый. Время и продолжительность.

– Какое время?

– Постоянное. Каждый день в девятнадцать ноль-ноль. Чтобы противник привык и ждал.

Я посмотрел на Калужского. Калужский посмотрел на свой лист наблюдений, где половина страницы была исписана про то, что немец читает наш распорядок.

– Товарищ старший лейтенант, – осторожно начал я. – Если немец будет ждать нас каждый день в девятнадцать ноль-ноль, он будет ждать нас с миномётом.

– Установка кочует.

– Кочует. Но если он знает время, ему не надо знать место. Он просто положит по всем трём остановкам в девятнадцать ноль одну.

Кошелев подумал. Он вообще за этот месяц научился думать о вещах, о которых в политотделе не думали.

– Что вы предлагаете?

– Каждый день вечером. Но каждый раз в разное время. В графике так и напишем: «вечернее время».

– Это не график.

– Это график, – вмешался Калужский. – Просто секретный.

Кошелев посмотрел на Калужского. Потом на меня. Потом снял очки, протёр их и надел обратно. Мы уже знали, что это означает.

В графике, который ушёл в политотдел, стояло: «Передачи ведутся ежедневно в вечернее время, с переменой позиции». Кошелев подписал его с лицом человека, который впервые в жизни составил документ, по которому ничего нельзя понять, и остался этим доволен.

Двадцать девятого октября передача шла с Бани, в двадцать один сорок. Время я выбрал наугад, накануне.

Текст был кошелевский, утверждённый, про Сталинград. Что там у немцев всё плохо, что Шестая армия увязла, что Германия кончает войну не на тех берегах. Текст был длинный и правильный, и Вожатый читал его своим обычным способом: ровно, мощно, по остановкам. Зельцер, лёжа рядом, морщился на каждой второй фразе, но терпел: ударения он поставил, а дальше была уже не его ответственность.

Мы лежали на дне траншеи вокруг тележки. Я, Калужский с трубой, Зельцер, Кошелев с листком, Шилов, который ходил на все передачи, потому что ему нравилось. Клюев пришёл с Прыща за махоркой и остался. Гринюк сидел у стенки и строгал что-то мелкое. Гусь сидел в корзине неподалёку, потому что гусь теперь тоже ходил на все передачи: ему нравился рупор.

На середине текста, между «Шестой армией» и «не теми берегами», Вожатый сделал паузу, чтобы перевести дыхание.

И в эту паузу с немецкой стороны ответили.

Не очередью. Не миномётом. Голосом.

Голос шёл не через громкоговоритель, а через обычный жестяной рупор, какой бывает у лодочников на переправе. Звук был плоский, дребезжащий, и до нас он долетал с трудом, но долетал. И говорил голос по-русски.

– РУССКИЙ ДРУГ! – прокричали с немецкой стороны. – СДАВАТЬСЯ! ТРИ ЕДА В ДЕНЬ! ХЛЕБ! МАСЛО! КОЛБАСА! РУССКИЙ ДРУГ, ИДИ!

Вожатый замер с микрофоном.

Кошелев поднял голову от листка.

– Это кто? – прошептал Шилов.

– Вторая рота, – предположил Клюев. – Дурачатся. Там один есть, он немцев передразнивает.

– Не вторая, – Калужский смотрел в трубу. – Оттуда. С той стороны. Над их бруствером рупор торчит. Жестяной.

С немецкой стороны тем временем продолжали:

– РУССКИЙ ДРУГ! ГЕРМАНСКИЙ АРМИЯ ХОРОШО КОРМИТЬ! ПЛЕН ТЁПЛЫЙ! ТРИ ЕДА! ИДИ К НАМ!

Кричал человек явно по бумажке. Каждое слово отдельно, с паузой перед следующим, как будто он искал его на листке пальцем. Русский у него был чудовищный: ударения не туда, падежи не те, «хорошо кормить» вместо «хорошо кормит». Но главное было не это.

Главное было в том, как он читал.

Он читал так, будто ему это надоело ещё до того, как он начал. Будто его заставили, а он не хотел. Будто начальство приказало, и он выполняет, но про себя думает о начальстве всё, что думает. Каждое слово он выговаривал с едва заметным раздражением, с ворчливой ноткой, как человек, у которого опять не выдали вовремя провод.

Я знал эту интонацию. Я слушал её прошлой зимой, ночами, в трубке. «Ручей», станционная нитка, «собачка», гусь-судья. Слов я тогда не понимал ни одного, а интонацию запомнил так, как запоминают голос соседа за стенкой.

Вокруг меня взвод начинал понимать.

Первым дошло до Шилова. Он медленно приподнялся со дна траншеи, прислушался, и лицо у него вытянулось.

– Это ж… – начал он и не договорил.

С немецкой стороны крикнули ещё раз: «ТРИ ЕДА!» И в этом «три еда» было столько тоски, столько усталого казённого недовольства, что Шилов не выдержал.

– Живой! – заорал он шёпотом. – Живой, зараза!

– Да мало ли их там, – усомнился Пыжов, который пришёл вместе с Клюевым. – Может, другой какой.

Гринюк поднял голову от своей стружки. Послушал. Кивнул.

– Этот, – определил он.

– Слышишь, как читает? – Клюев уже сидел, подавшись вперёд, и глаза у него горели. – Будто ему за это не платят. Он! Точно он!

Взвод взорвался. Не громко – мы всё-таки были на переднем крае, – но так, что по траншее пошла волна. Свистели сквозь зубы. Хлопали друг друга по спинам. Клюев схватил Пыжова за плечи и тряс, приговаривая: «Он! Он!» Пыжов не понимал, кто «он», но тоже радовался. Вожатый стоял с микрофоном и растерянно улыбался. Кошелев смотрел на всё это с лицом человека, который пришёл на собрание, а попал на свадьбу.

А Шилов полез в свой сидор.

Он вытащил оттуда дощечку. Ту самую, старую, зимнюю, со счётом «собачки». Два месяца назад, в ночь после картошки, он подвёл под этим счётом черту – длинную, ровную, от края до края – и сказал «закрыто». Теперь он положил дощечку на колено, послюнявил карандаш и под чертой, прямо под ней, провёл первую свежую палочку.

– Открыто, – объявил он.

Я не двигался.

Сидел на дне траншеи и смотрел на свою левую ладонь.

Рубец шёл наискось, от мизинца почти до запястья. Стянутый, розовый, чуть блестящий. Уже не болел. Уже давно не болел, я даже перестал о нём думать. Только ладонь до конца не раскрывалась.

Я смотрел на неё секунды три. Потом встал и забрал у Вожатого микрофон.

Вожатый отдал без слов. Кошелев начал было что-то говорить, но посмотрел на моё лицо и замолчал.

Установку я не выключал. Она стояла, как стояла, на полной мощности, рупором на немцев, на три километра слышимости при хорошей погоде. Погода была отличная.

Я набрал воздуха – до самого дна, до боли в ребрах. Задержал на секунду. Прислушался. С немецкой стороны как раз доносилось очередное «РУССКИЙ ДРУГ, ИДИ!».

И выдал.

– ШВАЙНЕ-Е-Е!!!

Слово вышло из меня, микрофон принял его и отдал усилителю. Усилитель принял и отдал рупору. Рупор загудел, дрогнул на стойке, и над нейтралкой, над лощиной с перекопанной картошкой, над Прыщом, над немецкой траншеей, над их бугром и дальше, в темноту, на три километра, а может, и на четыре, покатилось одно-единственное слово. Густое, как гудок паровоза. Низкое. Долгое. Раскатистое на обоих слогах.

С бруствера над нами посыпалась земля.

Гусь в корзине подскочил, растопырил крылья и замер так, с поднятыми перьями на затылке, глядя на рупор с уважением, какого раньше не проявлял ни к кому.

Эхо вернулось откуда-то из-за немецкого бугра, через несколько секунд, слабое: «…вайне».

Тишина держалась секунд десять.

А потом с немецкой стороны ответили.

Не по-русски. Бумажка кончилась. Человек заговорил от себя, по-немецки, в свой жестяной рупор, и заговорил так, как говорит человек, которого оскорбили при всём коллективе. Длинно. Возмущённо. С паузами для вдоха и без пауз для ответа. С периодами, с перечислениями, с какими-то «унд» и «абер» через каждые три слова. С интонацией, которая поднималась, поднималась, поднималась, а потом падала на что-то короткое и злое, и тут же снова начинала подниматься.

Слов я не понимал. Но интонацию понимал полностью.

Человек излагал претензии. Человек ссылался на инстанции. Человек требовал объяснений, извинений и, возможно, компенсации. Человек был глубоко, лично, профессионально возмущён, и возмущение это было у него явно не первым за день.

Зельцер рядом со мной приподнялся на локте и начал было:

– Он говорит, что…

– Не надо, – я поднял руку.

Зельцер посмотрел на меня удивлённо.

– Не надо переводить, – повторил я. – И так понятно.

Зельцер подумал, послушал ещё немного. Потом медленно кивнул и лёг обратно.

– Понятно, – согласился он тихо. – Действительно.

Немец говорил минуты две. Может, три. Потом, судя по звуку, перевёл дыхание, выдал последнюю длинную фразу, в которой интонация поднималась выше всех предыдущих, и замолчал.

Над нейтралкой снова стало тихо.

Клюев, который всё это время сидел на корточках у стенки траншеи и слушал с таким вниманием, будто сдавал экзамен, почесал затылок и подвёл итог:

– Не согласен, видать.

Взвод лёг.

Ржали так, как не ржали, кажется, с того вечера, когда Соломин спросил «Ну зачем вы так, товарищ сержант?». Тихо – передний край всё-таки – но до слёз, до икоты, до боли в рёбрах. Шилов уронил дощечку. Пыжов сполз по стенке. Вожатый смеялся беззвучно, трясясь всем телом, и держался за стойку тележки, чтобы не упасть. Даже Гринюк, который никогда не смеялся громко, закашлялся в рукав так, что пришлось стучать ему по спине.

Даже Кошелев. Кошелев сначала пытался сохранять лицо, потом снял очки, потом отвернулся к стенке, и плечи у него затряслись.

Я стоял с микрофоном в руке и тоже смеялся.

Потом, когда немного отошли, Кошелев снова надел очки и посмотрел на меня.

– Сержант, – голос у него ещё дрожал от смеха, но он честно пытался вернуть ему служебный тон. – Это… это был не утверждённый текст.

– Никак нет, товарищ старший лейтенант.

– В графике такого нет.

– В графике стоит «вечернее время», – напомнил Калужский. – Сейчас вечернее время.

Кошелев вздохнул.

– Как я это в отчёте напишу?

Я подумал.

– Напишите: передано было мнение. Мнение к передаче приказом не запрещено.

Кошелев посмотрел на меня долгим взглядом. Потом достал карандаш и что-то записал в блокнот. Что именно, я не видел, но по тому, как дёрнулся уголок его рта, догадался, что почти дословно.

– Звонок, – напомнил я Вожатому.

Вожатый ударил в гильзу, и тележка уехала на Избу. Через минуту на Баню легли две мины. Немец, видимо, решил, что после такого полагается ответить не только словами.

Взвод угомонился поздно. Ещё час после передачи в блиндаже то и дело кто-нибудь начинал хихикать, потом ещё кто-нибудь подхватывал, и всё начиналось сначала. Шилов раз пять пересказывал, как Гринюк сказал «этот». Клюев каждый раз, когда наступала тишина, тихо произносил в темноту «не согласен, видать», и блиндаж снова трясло.

Про картошку никто не вспоминал.

Я все эти два месяца горевал всерьёз – по тому, кто сейчас, живой и возмущённый, сидел в своём блиндаже за бугром и, наверное, до сих пор рассказывал своим, какие русские швайне.

Я перевернулся на другой бок. Левая ладонь легла на нары. Рубец не болел.

Через три дня Кошелев пришёл за установкой.

Пришёл с бумагой. Политотдел армии решил, что установка на нашем участке показала хорошие результаты, и теперь её надо передать на соседний участок, в другую дивизию, для распространения опыта. Кошелев зачитал бумагу, сложил её и посмотрел на меня почти виновато.

– Приказ, – развёл он руками.

Я посмотрел на тележку. На рупор, запаянный Гринюком. На звонок из гильзы. На Вожатого, который стоял рядом и делал вид, что ему всё равно, но смотрел на тележку так, как смотрят на свой вагон, который уводят в чужое депо.

– Товарищ старший лейтенант, – медленно начал я. – А помните, что вы сказали, когда её привезли?

– Что?

– «Приказом политотдела армии закрепляется за вашим участком». Дословно. Я запомнил.

Кошелев открыл рот. Закрыл.

– Там было «закрепляется», – продолжил я. – Не «временно передаётся». Не «для использования». Закрепляется. За участком. А участок – вот он. Никуда не делся.

– Но новый приказ…

– Новый приказ говорит «передать для распространения опыта». Опыт – пожалуйста. Приходите, смотрите, записывайте. Мы всё покажем. Вожатый объяснит про остановки, Зельцер – про меню, Гринюк – про тележку. Пусть соседи делают себе такую же. А установка закреплена.

Кошелев долго молчал. Потом достал бумагу, развернул, перечитал. Потом достал из планшета другую бумагу, старую, первую, сложенную вчетверо. Перечитал и её.

Потом снял очки, протёр их полой шинели и надел.

– Я напишу, что установка на участке незаменима в связи с особыми условиями. – Кошелев убрал обе бумаги в планшет. – И что опыт будет передан путём обучения. Соседям пришлём людей на инструктаж.

– Спасибо, товарищ старший лейтенант.

– Не за что, – Кошелев посмотрел на рупор. – Честно говоря, мне и самому не хочется её отдавать. Я теперь без неё… – он запнулся, подбирая слово, – … не представляю, что буду делать. Сидеть в политотделе и писать тексты, которые никто не слушает?

Он ушёл. Вожатый проводил его взглядом и погладил тележку по борту, как гладят лошадь, которую не продали.

Гусь в корзине сидел рядом и смотрел на рупор с уважением.

Установку у нас больше никто не забирал. И я, честно говоря, больше и не отдал бы. Когда её привезли, я встретил её словом «беда» и три недели считал чужой политотдельской жестянкой, которую надо охранять и за которую приходится расплачиваться минами на наши головы.

Нет уж, самим нужна.

Глава 14

Снайпер появился в первых числах ноября, и за один день участок стал жить по-другому.

В первое утро он убил связиста во второй роте. Связист шёл по ходу сообщения, пригнувшись, как положено, только в одном месте ход был на полметра мельче, чем надо, и он этого не знал. Одна пуля, в голову, с расстояния, которое никто толком не мог определить. Через час ранил в плечо бойца у Недбайло: тот высунулся посмотреть, откуда стреляли. К вечеру пуля щёлкнула по брустверу у Сельсовета, в ладони от головы Клюева, который как раз вставал с котелком.

Клюев сел обратно. Посмотрел на котелок, на бруствер, на меня.

– Это не пулемётчик, – сообщил он. – Это кто-то поумнее.

– Снайпер.

– Я понял. – Клюев отхлебнул из котелка сидя. – Я теперь, товарищ сержант, всю жизнь сидя есть буду. Дома тоже.

К утру весь участок ходил так, будто у него болела спина. Никто не вставал в полный рост. Никто не высовывался. Бачки со Степанычевой кухни носили на коленях, ползком, и Степаныч в тот день впервые не ругался, что каша доехала холодной.

Смотреть через бруствер было теперь нельзя, а смотреть было надо. Высунешь голову – снайпер её снимет. Высунешь каску на палке – он её пробьёт, чтобы ты понял, что он не дурак. Оставался перископ.

Гринюк сделал первый к обеду. Взял узкий ящик из-под мин, вставил в него два осколка зеркала под углом, один сверху, другой снизу, и замазал щели глиной. Ставишь ящик к стенке траншеи, верхний конец торчит над бруствером на ладонь, а ты внизу смотришь в нижний осколок и видишь нейтралку.

– Это ж как в подводной лодке, – восхитился Пыжов, прильнув к ящику.

– Ты подводную лодку видел?

– Нет, но в кино было.

К вечеру перископов на участке было шесть. К утру двенадцать. И тут выяснилось, что зеркала – ресурс конечный.

Все осколки, какие были у людей в карманах, ушли на перископы за сутки. Бриться стало не в чем. Взвод брился по очереди, в одном осколке, размером с половину ладони, который Гринюк оставил себе и выдавал под расписку. В осколок помещался один глаз и половина щеки. Бритьё превратилось в спорт: сначала левую половину лица, потом переставляешь осколок, потом правую, и никогда не видишь всё лицо целиком.

Я брился последним. Смотрел в осколок на свой глаз. Серый, чуть прищуренный, с белёсой ресницей. Глаз Довнара. За полтора года я к нему так и не привык до конца. Потом переставил осколок и добрил подбородок. Подбородок был тоже не мой, но к нему я как-то притерпелся.

А целое зеркало стало на участке валютой.

Шилов это понял первым. Он где-то добыл небольшое карманное зеркальце в латунной оправке, круглое, целое, без единой трещины, и носил его во внутреннем кармане так, как носят деньги. За два дня ему за это зеркальце предлагали: трофейную зажигалку, пару шерстяных носков, полкило сахара, губную гармошку и место в очереди к сушилке на неделю вперёд.

– Не продаю, – отвечал Шилов каждому. – Это не товар. Это капитал.

– Какой ещё капитал?

– Зеркало – оно одно, и у меня. А лица у всех есть. Значит спрос будет только расти.

Под конец миномётчики предложили ему за зеркальце целый бидон трофейного рыбьего жира. Шилов подумал, посмотрел на бидон и отказался. Рыбий жир он не любил, но предложение запомнил и потом неделю рассказывал о нём с гордостью, как рассказывают о предложении руки и сердца от очень богатой невесты.

Сушилка, которую Гринюк поставил в сентябре, стала самым посещаемым местом на участке. Снайпер днём не давал вылезти, ночью шёл дождь, и все ходили в мокром. Сапоги сушили по очереди, по три пары за раз.

Только сушилка стояла в тылу, за главным ходом, и к ней надо было пройти открытым местом метров тридцать.

– Товарищ ефрейтор, – спросил однажды вечером Пыжов у Калужского, который как раз вёл свой лист. – Когда сапог сушить?

Калужский, не отрываясь от листа, ответил:

– После их кухни.

– Почему?

– В двадцать двадцать они обычно начинают миномёт. Кухня у них в девятнадцать. Час после кухни они сидят, курят, переваривают. А в двадцать двадцать бьют по нам две мины для порядка. Значит, с девятнадцати до двадцати можно ходить. А в двадцать пятнадцать уже не надо.

Пыжов подумал и записал на дощечку: «Сапоги – с 19 до 20. В 20.20 нельзя. Миномёт».

– Это ж получается, – медленно произнёс он, – у нас теперь немец вместо часов.

– И вместо барометра, – подтвердил Калужский. – Если с утра у них кухня дымит низко, к вечеру будет дождь. Проверено три раза.

Я слушал этот разговор из блиндажа и думал, что лист наблюдений, который я завёл месяц назад как боевую вещь, превратился в календарь. В метеосводку. В расписание бытовых дел. Весь участок теперь жил по немецкому распорядку, только вывернутому наизнанку: когда у них тихо, у нас дела.

И никто этого специально не устраивал. Само так вышло.

* * *

Конка за полтора месяца обросла пассажирскими привычками, которых я никогда не разрешал и которые никто никогда не запрещал. По доскам между Избой и Баней катался теперь не только станок и тележка с установкой. На станке, когда он не стрелял, ездили ящики с лентами. На тележке ездили термосы с кухни. Однажды я увидел, как по главному ходу едет на тележке мешок Шилова, а сам Шилов идёт рядом, придерживает мешок рукой и что-то насвистывает.

Вечером я услышал из главного хода голос Вожатого, ровный и громкий, как на кольцевой:

– Внимание! Грузовые перевозки – после двадцати ноль-ноль! Днём – только служебный состав! Граждане с мешками, освободите пути!

Я вышел из блиндажа.

– Кто установил? – спросил я Вожатого.

– Я, товарищ сержант.

– А кто разрешил?

Вожатый посмотрел на меня с лёгким недоумением, как смотрят на пассажира, который спрашивает, почему трамвай ходит по рельсам.

– Вы ездить разрешили.

Я открыл рот. Закрыл. Возразить было нечего. Ездить я действительно разрешил, ещё в сентябре. А всё остальное, выходит, вытекало из этого само.

– Правильно установил, – согласился я.

Вожатый кивнул и пошёл дальше по ходу, объявляя про грузовые перевозки всем, кто попадался навстречу. Шилов шёл за ним и нёс свой мешок на плече. Лицо у Шилова было мрачное, но спорить он не стал. Спорить с расписанием на участке теперь было не принято.

Почта пришла в пятницу, и в ней имелись посылки.

Посылки были общие, не именные. Какая-то фабрика или артель в Иванове собрала для фронта подарки: носки, варежки, махорку в пачках и кисеты. Кисеты были вышитые, синие и зелёные, с тесёмками, и на каждом что-то было вышито нитками. Кто-то из девочек вышивал «Бей фашиста». Кто-то «Смерть врагу». Кто-то «Дорогому бойцу от Нади».

А на половине кисетов было вышито одно и то же: «Стреляй, куда учили».

Шилов, который разбирал посылку, вытащил первый такой кисет, прочитал и замер. Потом вытащил второй. Третий. Разложил на ящике в ряд.

– Товарищ сержант, – позвал он каким-то странным голосом. – Идите сюда.

Я подошёл и прочитал.

«Стреляй, куда учили». Синими нитками. Зелёными. Красными. Крупно и мелко. С завитушками и без.

Это были мои слова. Я их сказал прошлой зимой, когда мне дали медаль и потребовали речь. Больше ничего в голову тогда не пришло. «Стреляйте, куда учили. Живите долго». Ремез записал их в книжечку, Лапшин, как выяснилось, заканчивал ими каждый свой выпуск в учебном полку. А теперь их вышивали девочки в Иванове. Без автора. Просто как хорошие слова, которые кто-то где-то сказал.

– Это ж ваше, – прошептал Пыжов из-за плеча.

– Было моё.

– А теперь?

– А теперь народное.

Кисеты разошлись по взводу за пять минут. Потом по роте. Через два дня кисет с «Стреляй, куда учили» стал на участке второй валютой после целого зеркала. Их меняли на табак, на носки, на трофейные ножики. Миномётчики за один такой кисет отдали Недбайло пачку галет. Во второй роте за кисет предлагали полдня дежурства.

Мне кисета не хватило. Я узнал об этом, когда все уже разобрали.

– Товарищ сержант, а ваш где? – спохватился Шилов.

– Закончились.

– Как – закончились? Это ж ваши слова!

– Слова мои, но кисеты-то ивановские.

Шилов посмотрел на меня с такой жалостью, что мне стало неловко. Потом полез за пазуху, достал свой кисет с «Стреляй, куда учили» и протянул мне. Я отказался. Шилов настаивал. Я отказался ещё раз, и тогда он убрал кисет обратно, но с видом человека, который совершил подвиг самоотречения и которому этот подвиг не зачли.

На следующий день к нам на участок заглянул сержант-миномётчик из недавно прибывших. У него на поясе висел ивановский кисет. Он присел у Избы, достал махорку, свернул и, прежде чем закурить, отошёл от амбразуры на два шага, за угол.

– Чего отошёл? – спросил Пыжов.

– У амбразуры не курят, – объяснил сержант. – Огонёк за километр видно. Снайпер на огонёк бьёт. Это ещё пулемётчик Федя говорил.

Пыжов посмотрел на меня. Я едва заметно пожал плечами.

Я этого никогда не говорил. Вообще никогда. Про огонёк у амбразуры, про снайпера на огонёк. Может быть, думал, может быть, делал сам, но не говорил. А совет был правильный. Очень правильный. Если бы я его давал, я бы дал его точно так же.

Сержант докурил за углом и ушёл.

– Товарищ сержант, вы ж этого не говорили, – тихо заметил Пыжов.

– Не говорил.

– А он говорит – вы.

– Пусть говорит. Совет-то правильный.

Пыжов подумал и не стал записывать. Кажется, он впервые не знал, как это записать.

* * *

На пятый день с появления снайпера Илья Федин, дежуря ночью с листом, заметил странное. Немецкие ракеты над нашим участком висели каждую ночь с немецкой пунктуальностью, раз в семь минут, как метроном. Это было записано в листе ещё в октябре. А тут Илья обратил внимание, что под утро, около половины шестого, метроном сбивается. Одна ракета в пять двадцать восемь, потом тишина, потом следующая только в пять сорок шесть. Восемнадцать минут без света.

– Три ночи подряд, – доложил он мне. – Каждый раз с пяти тридцати до пяти сорока пяти. И вечером то же самое, около пяти. Пятнадцать минут без ракет.

– Раньше так было?

– Нет. Я проверил по листу. В октябре метроном шёл всю ночь ровно. Сбиваться стал с первого ноября.

С первого ноября. С того же дня, когда появился снайпер.

Я сел над листом рядом с Калужским. Посчитали. Снайпер стрелял днём, с рассвета до сумерек. Первый выстрел – не раньше семи, когда становилось видно. Последний – около половины пятого. Выходило, что до рассвета он должен был прийти на позицию, а после сумерек уйти. А немцы в это время не вешали над нейтралкой ракет.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю