444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Павел Смолин » Пулеметчик Федя 2 (СИ) » Текст книги (страница 13)
Пулеметчик Федя 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 31 октября 2026, 06:03

Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"


Автор книги: Павел Смолин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Клюев поставил кружку. Я видел, как он набирает воздух, чтобы спросить. Это была его фраза теперь, с весны, с тех пор как Вятку увезли. Он спрашивал её каждый вечер, на каждом новом месте, и ему отвечали.

Клюев посмотрел на Вятку. Выдохнул. Промолчал.

Вятка понял. Отложил ложку. Вытер усы, которых у него не было. Обвёл стол глазами: Клюев, Шилов, Гринюк, Калужский, Рахим, Пыжов, Вожатый, Зельцер, Илья Федин, Сычёв. Лишняя кружка. Банка в тряпице. Кисет с конём.

– Живём? – спросил Вятка.

Никто не ответил сразу.

Пауза была короткая, может, секунды три. Но в эти три секунды за столом уместились все. Коробов с его часами. Кожемяко с треснувшей линзой. Зыков со своим Левитаном. Семён с гусями. Свиридов. Ерохин. Недбайло, прямой, как на собрании. Гончар где-то там, в лесу, за горловиной.

Я посмотрел на банку в тряпице. Потом на Вятку.

– Живём, – ответил я.

– Живём, – повторил Клюев.

– Живём, – откликнулся стол.

Пахом в корзине поднял голову, оглядел стол одним глазом и, кажется, тоже что-то ответил. Негромко. Для порядка.

Глава 21

Степаныч держал банку на вытянутой руке.

– Нюхай, – посоветовал Пилипчук.

– Я и нюхаю.

– Ты смотришь.

– Я сперва глазами нюхаю. Потом носом. Ты меня поварскому делу не учи.

Банка была высокая, с припаянным сбоку ключиком, и с наклейкой, на которой розовая свинья улыбалась так, будто её не в банку закатали, а отправили в санаторий. Ящик стоял у кухни прямо на снегу, фанерный, с чёрными нерусскими буквами по боку, и рота стояла вокруг него полукругом, на почтительном расстоянии. Так стоят вокруг неразорвавшейся бомбы. Или вокруг нового начальства.

– Союзническая, – Пилипчук погладил фанеру. – Двадцать четыре банки. По накладной. Я за неё на складе три раза расписывался.

Степаныч крутанул ключик. Жесть пошла ровной ленточкой, без единой зазубрины, и Степаныч посмотрел на ключик так, как мастер смотрит на чужой инструмент, который лучше его собственного. Снял крышку. Поднёс к носу.

Нюхал он долго. Сначала с подозрением, потом с недоверием, потом с каким-то сложным выражением. В той жизни жена однажды затащила меня в ресторан, где официант точно так же нюхал вино, прежде чем налить, и я тогда ещё подумал, что это всё для вида.

Степаныч нюхал не для вида.

– Ну? – Шилов не выдержал.

– Чужая.

– Чем пахнет-то?

– Заграницей. – Степаныч подцепил кончиком ножа розовый кусок в белом жиру, положил в рот и стал жевать, глядя в небо.

Жевал с паузами, будто прислушивался к каждому волокну.

– Свинья у них спокойная. Без нервов. Наша перед забоем переживает, это в мясе слыхать. А эта жила и горя не знала.

– Это хорошо или плохо? – Пыжов уже держал наготове дощечку.

– Это сытно.

Степаныч вытер нож о фартук, вытащил из-за уха кухонный карандаш, тот самый, которым писал приписки в капсулу, и на крышке бачка вывел крупно, с нажимом:

ВТОРОЙ ФРОНТ – ОТКРЫТ

Пилипчук поморщился.

– Не по форме.

– Бачок мой. – Карандаш вернулся за ухо. – Крышка моя. И форма моя.

Между рядами банок, чтобы не бились, была проложена газета. Шилов вытянул её из ящика, потому что газета в хозяйстве лишней не бывает: под котелки, на самокрутку, на растопку. Развернул. И застыл с газетой в руках, как застывают, когда на улице чужого города окликнут по имени.

– Федь.

– Чего?

– Семён.

С газетного листа на нас смотрел Баранчук. Тот самый снимок: широкое лицо, шапка набекрень, улыбка человека, который нёс Калужского на себе и мог бы унести ещё полвзвода. Только у нас этот снимок давно затёрся. Наше клише стёрли до того, что Семён на последних вырезках был похож на кого угодно, хоть на Степаныча. А тут он был свежий, чёткий, видна каждая щетинка на подбородке.

Зельцер взял газету двумя пальцами за поля, по-наборщицки, и посмотрел на свет.

– Новое клише. Наше они брать не стали, наше уже никуда не годится. Кто-то им переслал карточку, и они сделали своё. – Он помолчал и добавил. – Хорошо сделали, сволочи. Растр мелкий.

Под фотографией шли крупные латинские буквы:

IVAN DOWNAR

Калужский прочёл их по слогам, шевеля губами, как читают вывеску в незнакомом городе:

– И-ван. До… Дов-нар. – Он поднял на меня глаза. – Это ты, что ли?

– Это Семён.

– Подписано – ты.

– Хрен там – я ж Федя.

Под крупными буквами шёл мелкий текст, три абзаца. Я прочёл их раньше, чем успел сообразить, что читать их как бы не должен. В той жизни у меня была тройка по английскому в школе и полгода курсов, когда мы с женой собрались в Турцию. На Турцию хватило. На три абзаца тоже.

«Русский пулемётчик Иван Довнар уничтожил более 600 нацистов… в одиночку остановил немецкую колонну у ворот Москвы… В мирной жизни разводит гусей».

Последнюю строчку я перечитал дважды. Одиннадцать гусей было у Семёна дома, и вожак по кличке Гитлер. Кто-то в Москве рассказал корреспонденту про Семёна, кто-то перепутал Семёна со мной, а гусей оставил как были. Гуси, выходит, единственное, что в этой газете было правдой.

– Федь, а чего пишут-то?

– А я почём знаю? Я по-ихнему только «окей».

– Чего?

– Ничего. Слово такое, навроде Вяткиного «ну».

Шилов посмотрел на меня с подозрением, но тут нашёл в тексте цифры. Цифры понимают все.

– Шестьсот. Шестьсот чего?

– Немцев, надо полагать, – Калужский заглянул ему через плечо. – Банок столько в один ящик не кладут.

– Во фронтовой было триста!

– Через океан ехало. – Калужский пожал плечами. – Наросло в дороге – прикинули, видать, по времени.

Вырезки висели на гвозде у входа в блиндаж, под часами Коробова: дивизионка, армейская, фронтовая, а сбоку, отдельно и вне счёта, немецкая, с гусём на цепи. Шилов аккуратно отделил Семёна от остальной газеты, по сгибу, чтоб не надорвать лицо, и наколол четвёртым. Потом достал нож и сделал на дощечке рядом зарубку.

– Четыре. – Он отступил на шаг и полюбовался. – Заграничная.

Калужский раскрыл опись. Записал: «Вырезка на иностранном языке – 1. Подшить к документам на неизвестном языке». Подумал и приписал ниже: «Изображён – Баранчук С.»

– Семён в Америке. – Клюев смотрел на вырезку, сунув руки в рукава. – Кто бы знал?

– Он бы первым делом спросил, кормят ли там, – подал голос Степаныч, не оборачиваясь от котла.

– Кормят. – Пилипчук постучал по ящику. – Сам видишь.

Я смотрел на Семёна. Он доехал дальше всех нас. Через океан, в ящике с тушёнкой, проложенный между банками, чтобы те не бились в дороге. Семён всю жизнь кого-нибудь нёс: Калужского, полвзвода, гусей своих на базар. Теперь с «моей» славой прокатился через океан и вернулся. С банками.

* * *

– Младший сержант Шилов.

Ремез оторвал глаза от бумаги. Шилов шагнул из строя с такой готовностью, будто стоял на старте с утра. Правая рука у него уже была раскрыта ладонью вверх, и на ладони лежали два треугольника. Медные, вырезанные из гильзы и начищенные кирпичом до солнечного блеска.

– С четверга ношу. В кармане. Чтоб сразу.

Ремез посмотрел на треугольники. Потом на бумагу. Потом снова на треугольники. Книжечку он не достал, но угол рта у него дёрнулся.

– Носи. До пятнадцатого февраля.

– А потом?

Ремез перевернул лист. Там был второй приказ, длинный, с указом наверху, и Ремез прочёл его весь, ровно, не торопясь. Строй слушал молча. Я слушал тоже и держал лицо, потому что этот указ знал ещё с учебки, как дату собственного дня рождения. Шестое января сорок третьего. Введение погон.

– А треугольники? – Шилов смотрел на свою ладонь.

– Отменяются.

– Все?

– Все.

– Я ж с четверга…

– Осечка, – тихо определил Калужский.

– Не осечка. – Шилов сжал кулак. – Это опережение. Я раньше срока успел. А срок взял и кончился.

– Остановку проехал, – посочувствовал Вожатый. – Бывает. Выходишь на следующей и пешком назад.

По строю прошёл шёпот. Слово «погоны» люди повторяли так, будто пробовали на зуб незнакомую монету. Погоны были у белых. У поручиков. У каппелевцев, которые шли в психическую атаку под барабан, а Анка косила их из «максима». «Чапаева» мы крутили раз пять, и каждый раз в этом месте вставали и орали.

– Это мы теперь, выходит, как те? – Пыжов спросил шёпотом, но слышно было всем. – В психическую ходить будем?

– Ходить будем, куда скажут. Разойдись.

Вятка, который стоял в стороне, в своём полушубке без всяких знаков различия, засопел. Вольнонаёмному погоны не полагались.

– Ну.

В этом «ну» было столько удовольствия, сколько я не слышал от него с сорок первого года.

А мне было хорошо. Стыдно признаться, но хорошо. Я поймал себя на том, что трогаю левой рукой плечо, то место, где в той жизни всегда что-то было. Полтора года я ходил в форме, которая казалась мне маскарадом, и только сейчас форма собиралась стать похожей на форму.

Люблю преемственность и традиции.

* * *

Рахим сидел у печки, поджав ноги, и шил.

Погоны Пилипчук привёз полевые, защитного цвета, по паре на брата и одну пару сверху, «на усушку». А галуна не привёз ни метра. Галун, по его словам, обещали к марту, а может, и к апрелю, потому что галун – это не погоны, галун – это металл.

Рахим шил за всю роту. Быстро, ровно, мелким стежком, прикусывая нитку и не глядя на руки. Перед ним росли две стопки: одна с гимнастёрками без погон, другая с погонами. Вторая росла быстрее, чем убывала первая. Рахим, кажется, успевал пришивать и то, что ещё не принесли.

Шилов сидел напротив и следил за каждым стежком, как следят за хирургом.

Рахим взял его шинель. Пришил левый погон. Пришил правый. Потом перевернул правый изнанкой кверху, достал из-за пазухи моток красной нитки и, не говоря ни слова, стал вышивать. Мелкий узор: завиток, листок, ещё завиток. Как на том мешочке, который висел у нас на ёлке.

– Это чего? – Шилов вытянул шею.

– Для хорошо.

– Так его ж не видно. Он внутри.

– Внутри. – Рахим откусил нитку. – Хорошо внутри.

Калужский сидел у коптилки с описью. Взглянул на погон, на Рахима и записал: «Погоны полевые – 1 пара. С орнаментом».

– Где ты видишь орнамент? Он же с изнанки!

– Я знаю, что с изнанки. – Калужский не поднял головы. – Опись – это не то, что видно. Опись – это то, что есть.

Шилов надел шинель и повёл плечами. Погоны сидели ровно. Пустые.

– А лычки? Мне ж две полагается. Узкие. Поперёк. Я по указу запомнил.

– Галуна нет.

– Это что же, я опять раньше срока? Звание есть, а знака нет?

Гринюк, строгавший у входа какую-то планку, отложил нож и протянул руку.

– Давай.

– Чего?

– Треугольники.

Шилов полез в карман. Отдал. Гринюк положил оба треугольника на обух топора, тюкнул по ним молотком, раз, другой, и они стали плоскими медными пластинками. Потом достал ножницы по жести, которые возил с Зубцова, и долго резал, примеряя к погону, прищуриваясь, снова прикладывая. Вышла пластинка с двумя узкими прорезями. Трафарет.

Сурик имелся у Гринюка, в заткнутой тряпкой бутылке. Возил он его давно, и зачем возил, никто не спрашивал: Гринюк вообще всё возил. Он обмакнул в сурик кисточку из конского волоса, приложил трафарет к Шиловскому погону и мазнул. Снял.

На погоне остались две полоски. Узкие, поперёк. Чуть кривые, потому что кисточка, но кто будет придираться?

Шилов скосил глаза на плечо и смотрел туда долго, не дыша. Его треугольники, с четверга, начищенные кирпичом, стали его же лычками. Только с другой стороны.

– Ну и чего теперь?

Гринюк вытер кисточку о штанину.

– Носи.

Потом он вырезал ещё один трафарет, побольше, буквой «Т», и подошёл ко мне. Старшинская лычка: широкая вдоль погона, узкая поперёк у края. Я подставил плечо. Гринюк мазнул, отошёл, посмотрел.

– Молоток, – оценил Вожатый.

– Рельс со шпалой.

Вожатый, кажется, впервые за всю войну посмотрел на меня с профессиональным уважением.

К вечеру лычки суриком носила половина роты. Клюев, Сычёв, Калужский со своей единственной ефрейторской. Сурик сох плохо, мазался, и наутро у всех младших командиров плечи шинелей были в рыжих пятнах, как у маляров. Степаныч смотрел на это от котла и ворчал, что теперь младший комсостав видно за версту, хоть с самолёта, хоть с той стороны.

* * *

– Вы чего, в золотопогонники записались?

Голос был хриплый, простуженный. Борода в инее. Человек стоял в проёме блиндажа и держал левую руку на отлёте, как держат повод, когда никакого повода нет. Я узнал его по этой руке раньше, чем по бороде.

– Гончар.

– Он самый. – Он оглядел блиндаж: Рахима с иголкой, Гринюка с кисточкой, Шилова с рыжими полосками на плечах. – Я, значит, по лесам да по пересылкам, а вы тут офицерьё разводите.

– Приказ.

– Знаю, что приказ. – Гончар повёл плечом – на шинели у него тоже были погоны, пустые, без единой полоски. – И нам пришили. На пересыльном. Пришивали и спрашивали, где кони. Я за кисетом, Довнар.

Калужский встал и, не сказав ни слова, вышел к саням, к ящику под передком. Вернулся с кисетом в одной руке и описью в другой. Раскрыл опись. Прочёл ровным голосом, как зачитывают акт приёма-передачи:

– Кисет – один. Сукно синее. Вышивка – конь, грива шёлковая. Принят на хранение в ноябре. – Взгляд с описи на кисет и обратно. – Конь вышитый – на месте.

И протянул кисет.

Гончар взял. Повертел. Провёл большим пальцем по гриве, по четырём ногам-палкам, по хвосту трубой.

– Хоть один живой.

В блиндаже стало тихо. Про гнедого никто не спросил. Про остальных тоже.

Тишину нарушил Пахом. Он вылез из корзины, прошёл через весь блиндаж, переваливаясь, остановился перед Гончаром и зашипел на него снизу вверх, длинно, с присвистом.

– А у нас гусь теперь Пахом, – сообщил Шилов. – Назвали.

Гончар посмотрел на гуся. Гусь посмотрел на Гончара.

– Пахом и есть.

Шилов вздохнул. Получалось, что Пахома в этом гусе узнают все, кроме него.

– Кисет у нас на Новый год на столе стоял. За тебя пили.

– За меня? – Гончар поднял бровь.

– За всех, кого нет.

– Я есть.

– Тогда не было.

Гончар подумал над этим и кивнул: принято. Развязал кисет, заглянул. Кисет был пустой, махорку из него он докурил ещё до переправы. Вятка молча полез за пазуху, достал свой, развязал и пересыпал Гончару половину. Не спрашивая. Гончар не спорил. Затянул тесёмку, сунул кисет за пазуху и придавил ладонью, будто проверял, на месте ли сердце.

– Куда теперь?

– На формировку. Коней дают. Монгольских. – Гончар усмехнулся в бороду. – Мелкие, лохматые, злые. Овса не знают, траву из-под снега копытом роют. – Он покосился на Пахома. – Вроде вашего.

Уходил он в сумерках, пешком, к дороге. У поворота обернулся.

– Ну, бывай, Довнар. На обратном.

– На каком обратном? Мы теперь только вперёд.

– Ну, значит, западнее где-нибудь. Запад большой.

* * *

Кошелев протёр очки, надел их и снова снял:

– Третье февраля. Сводка. Под Сталинградом всё.

– Что «всё»?

– Всё. – Он протянул Зельцеру листок. – Паулюс в плену. Двадцать четыре генерала. Девяносто одна тысяча пленных. К вечеру нужно им прочесть.

Зельцер читал листок, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который получил письмо, ждал его полгода и боится дочитать до конца.

Я думал о Гмыре. Где-то там, у Волги, в развалинах, сидел сейчас старшина с усами и с ложкой «ГМЫРЯ» в голенище. Если сидел. Шестьдесят вторая армия, я знал, Сталинград удержала. Про старшину Гмырю в книжках не писали.

Конку выкатили к Избе в сумерках. Доски сменщики, как и предсказывал Вожатый, раздолбали: на втором стыке колесо клинило, и Вожатый, прежде чем подать тележку, полчаса ползал на коленях с топором, ругаясь шёпотом и строго по-трамвайному.

– ДОЙЧЕ ЗОЛЬДАТЕН!

Читал он, как всегда, мощно и криво, по Зельцеровым ударениям. Про Паулюса. Про генералов. Про девяносто одну тысячу. Зельцер на этот раз ничего от себя не добавил, ни про картошку, ни про суп. Только цифры. Цифры, по его словам, в этот раз переведут себя сами.

С той стороны было тихо минуты три. Потом над немецкой траншеей хрипло откашлялся рупор.

Голос был тот же. Простуженный, ворчливый голос человека, которого полтора года никто не слушает и который всё равно говорит. Абонент.

Говорил он долго. Сначала быстро и зло, потом медленнее, потом опять зло. Мы лежали за бруствером и слушали чужую речь, не понимая ни слова. Кроме одного. Слово «Вагнер» мелькнуло раз пять.

Зельцер лежал рядом со мной, приоткрыв рот, и слушал так, как слушал траншею. Весь, целиком.

– Переводи.

– Подожди.

– Абрам.

– Подожди, говорю. Он ещё не закончил.

Абонент закончил, только когда кто-то с той стороны заорал на него командирским голосом. Рупор хрюкнул и затих.

Зельцер перевернулся на спину и посмотрел в небо.

– Ну? – Шилов подполз с другого бока.

– Значит, так. – Зельцер подбирал слова медленно, как буквы в наборной кассе. – Первое. Он не согласен.

– С чем?

– Со всем. Так и сказал: со всем. Второе. Мать прислала ему посылку к Рождеству. Шарф, колбасу, письмо. Посылку получил каптенармус Вагнер. И теперь Вагнер ходит в его шарфе. Вязаном. Серо-синем. И все видят, и никто ничего не делает.

– Вагнер. – Калужский уже листал папку «Документы на неизвестном языке». – Каптенармус. Из капсулы. Тот, что с маслом. Март сорок второго.

– Тот самый.

– Почти год человек ворует, – поразился Пыжов. – И всё никак не наворует.

– Колбасу Вагнер съел. Письмо, правда, отдал. Читанное. Это третье. А четвёртое…

Зельцер замолчал.

– Что четвёртое?

– Четвёртое про Сталинград. У его соседа по дому там был сын. Им объявили, что это всё русская пропаганда. А он знает, что не пропаганда. Потому что русские по радио про цифры не врут. Врут только в газетах.

Шилов сел так резко, что чуть не высунулся за бруствер.

– Это он про нашу газету! Про шестьсот!

– Про ихнюю, – поправил Калужский. – Наша в Америке.

– А пятое?

– Пятое опять про шарф.

Над нейтралкой повисла немецкая ракета. Повисела свои положенные минуты, погасла. Потом следующая. Вожатый лежал у рупора с гвоздём в руке и смотрел на меня.

– Звонок?

Я кивнул.

– А «конечную»?

Зельцер, не открывая глаз, покачал головой.

– Сегодня не надо. Сегодня у них и так конечная. Без нас.

Вожатый подумал, отложил гвоздь и уткнулся подбородком в снег.

– Пересадка, – еле слышно, не в рупор.

Вечером Степаныч отставил от ящика одну американскую банку. Обвязал её бечёвкой и сунул под котёл, на полку, где у него лежали вещи, которые никому нельзя трогать.

– Это кому? – Калужский уже держал карандаш.

– Ему. – Степаныч кивнул на запад. – Абоненту этому. Когда возьмём. Мать посылала, мать старалась. Не дело это – чтоб человек без посылки.

Калужский записал: «Банка – 1. Целевая». И не стал спрашивать, откуда Степаныч взял, что мы его возьмём – пленных скоро будет очень много.

* * *

– Не сходится.

Калужский сидел на НП с листом наблюдений на коленях. Лист был тот самый, осенний, продолженный на новом месте и подклеенный снизу ещё двумя. Немецкий прицел лежал рядом на бруствере, в чехле. Степаныч по случаю Дня Красной Армии сварил кашу с американской свининой, и вся рота с утра ходила сытая и благодушная. Кроме Калужского.

– Что не сходится?

– Ничего не сходится. – Он провёл пальцем по колонкам. – Кухня у них дымит в шесть. Всю зиму в семь дымила, а теперь в шесть. И дымит меньше. Как будто на половину варят. – Палец пошёл ниже. – Ночью сани. Раньше было двое, трое за ночь, с той стороны к ним, гружёные. Теперь от них. Гружёные. На запад. Пятеро. Позавчера девять.

– Дальше.

– Мастер. – Калужский перевернул лист. – Ученики его бьют всё так же, по двое. Только раньше били и уходили. А теперь бьют с одного места. Две ночи подряд. Как будто им уже всё равно, найдём мы их или нет.

– Дальше.

– Ракеты. – Он поднял на меня глаза. – Семь минут было, всю зиму. Семь, как часы. А вчера то пять, то девять. Как будто ракетчик один остался на весь участок и бегает.

Я смотрел на лист. На аккуратные колонки Калужского, с прочерками и галочками. На то, что месяц назад было ровным, как расписание трамвая, а теперь разъехалось, как строчки у пьяного наборщика.

Рисунок жизни. Слово это я принёс с собой из той жизни, выдал когда-то за догадку, и оно прижилось: Калужский теперь говорил его чаще меня. Рисунок у немцев сбивался. И не так, как сбивается перед атакой. Перед атакой подвозят, а не вывозят, и кухни дымят гуще, а не жиже.

До первого марта оставалась неделя. Это я знал из той жизни, знал давно. Знал, что пойдут они ночью, тихо, оставив заслоны и мины, и что за их спиной будут гореть деревни.

– Ну? – Калужский ждал.

Я ткнул пальцем в колонку с санями. Пятеро. Девять.

– Лист говорит – уходят.

Калужский посмотрел на меня, потом на лист, потом на немецкую траншею за нейтралкой, где как раз взлетела ракета. Через шесть минут. Он глянул на часы, пометил в колонке и аккуратно, по линейке, провёл под записью черту.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю