Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
Жанр:
Героическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)
Пулеметчик Федя 2
Глава 1
Шли третьи сутки, и я заново знакомился с собственным взводом.
Оборона делает из людей домоседов. За год у каждого завелось хозяйство, привычки и любимое место, а на марше выяснилось, что всё это надо нести. Первые полдня взвод шёл с лицами людей, которых выселили. К вечеру втянулись. К утру вторых суток начали смотреть по сторонам, а по сторонам было на что: дорога шла на запад, и по ней, кроме нас, двигалось столько всего, что Шилов первые часы просто крутил головой, как на ярмарке, прикидывая, где тут что плохо лежит. Плохо не лежало ничего – всё шло, ехало и везлось в одну сторону, и это было непривычно после годового стояния.
Телега наша двигалась в середине колонны и выглядела солиднее иного штаба. Внизу – станки в гнёздах, ленты в ящиках, кинофонд в трёх коробках, увязанных отдельно, как приданое. Поверх – будка. На будке ехала корзина, из корзины торчал гусь и обозревал колонну с высоты своего положения, которое он считал командным. Обгоняющих он облаивал первым, до Абонента, и делал это с таким казённым напором, что конная батарея, обходившая нас на вторые сутки, взяла левее без команды.
Абонент шла без поводка, своим порядком. На марше она держалась у заднего колеса, а на привалах обходила колонну по периметру, от головы до кухни, и ложилась у телеги, сдав маршрут. Пехота из чужих рот сначала пыталась её подкармливать, потом бросила: еду у чужих она не брала, а смотрела при этом так, что человек начинал беспокоиться, всё ли у него в порядке по документам.
Калужский ехал на телеге, при палке и при трубе, и вёл наблюдение за воздухом – так это называлось в приказе, который я сам и отдал. На деле он наблюдал за всем: за воздухом, за дорогой, за колонной и за тем, как Машка идёт. Про Машку он к концу первых суток доложил, что левая задняя подкова ей не нравится, и на привале Гринюк подкову перебил. Машка приняла работу молча, а Гринюк сообщил ей, что не за что.
Встречных почти не было – какие встречные, когда всё в одну сторону, – но попутных хватало, и реагировали попутные одинаково. Сначала на гуся. Потом на будку. Потом на деревянную лошадку, привязанную к передку. К хвосту нашей колонны у людей делались лица, как в зоосаду, и кто-нибудь обязательно спрашивал, что везём.
– Хозяйство, – отвечал Шилов со значением.
На вторые сутки нас обогнала эмка, сбавила ход и поехала рядом. Из окна долго смотрел майор с общевойсковыми петлицами – смотрел на корзину, и по лицу было видно, как в нём борются служба и здравый смысл.
– Это что за птица?
– Птица при части, товарищ майор, – доложил я, не сбавляя шага.
– В каком качестве?
– В сторожевом.
Гусь подтвердил. Голос у него был поставлен на год окопной службы, и в открытое окно эмки вошло всё, что он думал про проверяющих. Майор поднял стекло. Служба в нём ещё поборолась немного со здравым смыслом, но время у майора, видать, было дороже, и эмка ушла вперёд, в пыль.
– Строгий, – оценил Шилов.
– Занятой, – поправил я. – Строгий бы остановился.
Пыль была отдельной статьёй марша. Июль стоял сухой, дорога была разбита в пудру, и к полудню колонна шла в собственном облаке. Я вспомнил, как нас учили – там, в другой жизни: дистанция, вода мелкими глотками, портянки перематывать на большом привале, не когда натёр, а до. Здесь эту науку знали и без меня, только называли по-другому и относились к ней, как к погоде. Единственное, что я добавил от себя, – порядок с флягами: пили по команде, всей колонной, а не каждый когда вспомнит. Клюев спросил зачем.
– Затем, что жажда – она заразная. Один присосался – все вспомнили. А по команде – все попили и все забыли.
– Хитро́, – согласился Клюев и передал по колонне.
Расчёт у Клюева шёл своим порядком, отдельной семьёй, и я на них поглядывал не без удовольствия. Полгода назад это был второй номер с вопросами. Теперь это был командир с ответами: своих двоих он вёл ровно, на привалах первым делом смотрел ноги, а «максим» свой, заводской, проверял так, что Соломин однажды не выдержал:
– Товарищ младший сержант, он же в чехле.
– В чехле, – подтвердил Клюев. – А характер у него и в чехле при нём.
Соломин при Клюеве смотрелся правильно. Он вообще перестал смотреться новеньким – шёл, как ходят вторые номера со стажем, чуть боком, приноровившись к железу, и на третьи сутки я поймал себя на том, что смотрю на него дольше нужного. Своего второго номера у меня не было с июля. Место при мне стояло пустое, и на марше это было незаметно, а вот дальше становилось вопросом, который я пока отложил.
Фронт стало слышно на четвёртые сутки, с утра. Воздух на западе гудел ровно и низко, как большая печь, и дорога начала отвечать: пошли встречные. Санитарные повозки. Порожние машины. Команды легкораненых – эти шли сами, перевязанные свежо, и смотрели на нас пустыми глазами, что говорило о делах впереди яснее сводки.
Векшин собрал командиров у карты на последнем привале.
– Наступление идёт с тридцатого. – Карандаш у него был отточен, как всегда, с двух сторон. – Прорыв сделан, дивизия входит следом. Батальону – деревня Гнилово и высота за ней. Пулемётной роте – поддержать. Довнар, ваш взвод – при первой роте.
– Есть при первой.
– Вопросы?
Вопросов у меня не было совсем.
Год я воевал здешнюю войну – окопную, оседлую, хозяйственную – и воевал её как выученный: наука пришлась впору, но была она всё-таки приобретённая. А вот пулемёт за наступающей пехотой был мой родной, из той жизни. Я там только этим и занимался: идёт группа – работаешь поверх и в стык; легла – снимаешь то, что её положило; пошла – катишься следом. И вся премудрость в том, чтобы к минуте, когда ты понадобился, уже стоять там, откуда достанешь, – а для этого место надо знать с вечера, потому что под огнём его ищут только в кино. Разница была в матчасти: там я носил на себе девять килограммов, здесь предстояло катать шестьдесят четыре. Но это меняло арифметику, а не науку.
– Вопросов нет, товарищ капитан. Разрешите засветло поработать с местностью – карта картой, а рубежи я привык назначать глазами.
Векшин на слове «рубежи» приподнял бровь, но за год он выучил про меня главное: если я прошу что-то странное до боя, лучше разрешить.
– Работайте.
К исходному выдвигались ночью. Ночь была короткая, летняя, и в этой ночи всё гудело, катилось и переругивалось шёпотом; сапёры прошли навстречу с миноискателями, как косцы, и один спросил у нас закурить так буднично, будто мы год стояли рядом. Телегу с хозяйством оставили при обозе роты – Пилипчук принял её под личную ответственность и обошёл кругом, проверяя увязку, с лицом человека, принимающего эшелон. Гуся он попробовал накрыть плащ-палаткой от греха. Гусь высказался. Палатку убрали.
– Воюйте, – напутствовал Пилипчук. – Хозяйство будет в порядке. Хозяйство при мне.
А мы с Калужским до темноты пролежали на бугре с трубой, и к ночи на его карте появилось то, ради чего я его год кормил: кружочки, крестики и подписи печатными буквами. «Воронки, 6 шт., хор.» – цепочкой до самого ручья. «Межа камен., отл.» – наискось от ручья к деревне, четыреста метров от крайних дворов. «Сарай – не брать, приметный»: сарай стоял справа от деревни отдельно и просился под пулемёт так откровенно, что немец не мог на него не польститься. Слово «отл.» Калужский ставил скупо, как Вятка похвалу, и межа его заслужила: каменная гряда по колено, промоина за ней, сектор на всю окраину.
На исходном, пока расчёты отрывали ячейки, я собрал командиров и поставил им завтрашнюю науку. В здешних наставлениях она была – мелким шрифтом и без главного, поэтому главное я изложил своими словами.
– Забудьте слово «позиция». Позиция – это где живут, а мы завтра не живём, мы едем. Есть рубежи, они назначены, вот карта: воронки – первый, межа – второй, окраина – третий. Работаем перекатами, как кочевали в обороне, только теперь кочуем вперёд. Пехота пошла – Недбайло держит с исходного и работает поверх, мы с Клюевым катимся на воронки. Встали, держим – катится Недбайло. И так до окраины. На рубеже не копать: воронка и межа отрыты за нас, доработает война. Ленты не возим – носим: Шилов и по подносчику от расчёта идут при пехоте с коробками, чтоб не пулемёт ходил за патронами, а патроны за пулемётом. Вода – во всех флягах, какие есть; фляга с этого дня имущество пулемётное. Вопросы?
– А если рубеж, который назначили, занят? – Недбайло смотрел в землю, что означало у него напряжённую умственную работу.
– Кем?
– Немцем.
– Значит, назначили правильно, место хорошее. Сначала очередь, потом станок. Ещё?
– Булькает? – спросил Клюев у Соломина, и это был не вопрос, а порядок: воду проверили по всем трём расчётам, при мне.
– И последнее. – Я свернул карту. – Сектор в наступлении не там, где нарезали, а там, где пехота. Она из сектора вышла – значит, сектора нет, есть ноги. Кто останется без работы при живом бое – тому объясню отдельно, но лучше не надо.
Командиры разошлись по расчётам. Клюев, уходя, оглянулся на межу – запоминал в темноте, – и я отметил, что голова у него всё поняла с первого раза.
Утром был короткий артналёт, а потом первая рота пошла на Гнилово, и началась моя работа.
Первые полкилометра прошли по нотам. Недбайло держал с исходного и клал поверх, аккуратно, как учили; мы с Клюевым снялись по первой же перебежке пехоты и покатились по кювету к воронкам. Шестьдесят четыре килограмма на ремнях – это спорт не для одного: станок вели вдвоём с Гринюком, Шилов нырял следом с коробками, и в воронку станок сел с ходу, как домой. Я успел поставить его, довернуть и найти окраину в прицел раньше, чем рота дошла до ручья.
У ручья её и положили. Пулемёт ударил справа – из-под ската того самого сарая, который «не брать, приметный», и я мысленно пожал Калужскому руку: немец польстился, как миленький. С воронок сарай был виден наискось, вполоборота, вспышки из-под ската читались по слогам.
Дал длинной. Скат брызнул щепой. Дал вторую, по низу, где им положено лежать, и вспышки погасли. Рота у ручья полежала ещё секунд двадцать – не веря, – потом поднялась по собственному чутью и пошла, и я скомандовал перекат на межу.
Клюев на межу не приехал.
Хватился я его уже там, когда рота втягивалась в деревню и настала его очередь держать окраину, – а держать было некому. Сектор я закрыл своим стволом, окраина обошлась без контратаки, и через полчаса Гнилово было наше: три двора, колодец и название. А ещё через десять минут посыльный от Недбайло доложил мне, где второй расчёт.
Второй расчёт был на первом рубеже. В воронках.
Вернее, воронок там уже не было. За час с небольшим клюевский расчёт превратил её в позицию: «максим» стоял в отрытом по грудь окопе с площадкой, рядом была намечена запасная, между ними – ход, пока мелкий, но уже с колышками. Сектора нарезаны и записаны на дощечке. Всё это хозяйство смотрело на луг, по которому давно ушла вперёд наша пехота и на котором теперь паслись две ничьи коровы.
Клюев стоял над этим великолепием и сам всё понимал – по лицу было видно. Соломин на дне окопа старательно не смотрел ни на кого.
– Докладывай.
– Рубеж занял. – Он смотрел не на меня, а на коров. – Оборудовал основную и запасную. Сектора нарезаны. Расход – половина ленты.
– Половина ленты за бой.
– Так не по кому было, товарищ сержант. Они же ушли все.
– Кто ушёл?
– Ну… война.
Я сел на бруствер его образцового окопа. Разнос тут был не нужен – он бы сейчас сам себя разнёс лучше меня, дай только волю, а воли давать не следовало.
– Окоп хороший, – начал я честно. – По прошлому году – лучший на участке. Я бы тебе за него благодарность объявил. В прошлом году.
– А в этом?
– А в этом ты вчера всё понял, я видел. Головой. А руки за год выучены на другое: легла железка на грунт – руки копают. Они у тебя не дурные, Клюев, они на год отстают. – Я встал. – Запомни, чем оборона отличается от наступления, и больше к этому не вернёмся. Оборона – это где ты знаешь всё: свой сектор, свою воду, свой запасной, своего немца по расписанию. Наступление – это где не знает никто. Включая немца. Он тоже не знает, где мы окажемся через час, – и в этом наше преимущество, пока мы двигаемся. Встал копать – преимущество закопал. Снимайся, догоняем войну.
– Есть догонять. – Клюев взялся за станок и не удержался: – А окоп-то куда?
– Коровам сдай. По описи.
Назавтра батальон брал высоту за Гниловом, и руки у Клюева догнали голову.
Пехота поднялась – и взвод пошёл с ней в три переката, как учили вчера и как я хотел с самого начала: один держит, два катятся, ленты идут при пехоте, вода булькает во всех флягах. Когда рота залегла перед проволокой – а она легла, потому что с высоты ударили две точки, – оба катившихся ствола уже стояли на рубеже в четырёхстах метрах, наискось, и молчать нам было незачем. Точки мы сняли по очереди, как по расписанию: одну я, вторую Клюев, с третьей очереди, и по тому, как быстро он её взял, было понятно, что вчерашние коровы будут ему сниться ещё долго и с пользой.
Рота встала и пошла. Мы снялись и покатились следом, и на гребень я вылез через десять минут после первого стрелка – с водой, с лентами и с тем спокойным удовольствием, с каким возвращаются к своему ремеслу после года чужого.
Справа от нас работал соседний батальон, и там всё было наоборот: их пулемёты честно стреляли с исходного бугра до конца – с таким же успехом можно было слать немцу открытки, – а их пехота лежала перед своей проволокой дольше нашей ровно на столько, на сколько пулемёт с бугра не достаёт до пулемёта на высоте. К полудню на наш гребень пришёл командир первой роты – молодой старлей, охрипший за два дня до шёпота.
– Чьи пулемёты за нами шли?
– Наши, товарищ старший лейтенант. Пулемётной роты.
– Это я понял, что не немецкие. – Он посмотрел на станок, на Калужского с трубой, на карту с кружочками. – У соседей вон с места стреляют. А вы почему двигаетесь?
– Потому что вы двигаетесь. Мы при вас.
– А успеваете как?
– Рубежи назначены с вечера. – Я показал карту. – Вот по этому и шли.
Старлей смотрел на калужские печатные буквы долго, шевеля губами на слове «приметный».
– Дадите срисовать?
– Дадим лучше. Дадим наблюдателя на час, он вашим сам расскажет. Он рассказывает лучше, чем я.
Калужский, услыхав, что его отдают в аренду, палку с земли поднял с достоинством лектора.
Кухня приехала на высоту к вечеру, и Степаныч раздавал сам.
Готовил он с утра, по утреннему списку, а список за день стал короче – не у нас: взвод прошёл оба дня без единой царапины, и это была наука, а не везение, но говорить это вслух я бы не стал. У первой роты вышло иначе. Гребень ей достался по цене, которую вслух никто не называл, и каши в тот вечер хватило всем, и добавки хватило, и Степаныч накладывал её молча, не приговаривая, как обычно, что каша героическая, – и по этому молчанию всё было понятно лучше, чем по спискам.
Я съел свою с добавкой. Наука окопная, не мной заведённая: за тех, кого нет, не доедать нельзя – обидятся.
На ночь взвод встал в немецком блиндаже на обратном скате – добротном, в три наката, с полочками и с крючками для амуниции, ввинченными по линейке. Немец строился здесь надолго, это было видно по столярке, и уходил быстро, это было видно по всему остальному.
Гринюк обошёл жильё со свечой, потрогал полочки, крякнул – не то одобрительно, не то наоборот, – потом достал из кармана свой гвоздь, примерился к стене над входом и вбил его двумя ударами, поверх всей немецкой линейной красоты.
Я достал из внутреннего кармана часы.
Они шли и там, в кармане, все эти дни – я заводил их на привалах, семь оборотов, сам, потому что поста на марше нет, а порядок есть. Но часы в кармане – это часы при одном человеке, а полагались они всем.
Повесил. Циферблатом внутрь, как заведено.
– Игнатьич, а завтра дальше пойдём, – заметил Шилов, наблюдавший всю процедуру. – Чего ж гвоздь тратить.
– Гвоздей хватит, – Гринюк убрал молоток. – Идём – пусть в кармане едут. Встали – пусть висят. Часы должны висеть там, где взвод. А взвод сегодня тут.
Шилов подумал, кивнул и полез в карман за дощечкой – записывать себя в заступающие.
Заступил. Принял пост. Завёл – семь оборотов, ни одним больше.
Часы пошли на новом месте.
Глава 2
Пополнение догнало нас в первых числах августа, на днёвке, когда батальон впервые за неделю никуда не шёл, а стоял в берёзовом леске: штопался, мылся в ручье и отсыпался про запас, потому что запас – это у нас было святое во всех видах.
Стояли по-хозяйски, будто на неделю: Гринюк с утра вбил гвоздь в берёзу у штабного шалаша, и часы пошли на новом месте прежним порядком – заступающий заводил, семь оборотов, ни одним больше. Абонент разметила лагерь за полчаса, положила себе маршрут от кухни до боевого охранения и дальше ходила по нему, как по расписанию, которого никто не составлял. Хозяйство умело стоять так же прочно, как умело ехать, и в этом была разница между нами нынешними и нами прошлогодними: прошлогодние обживались неделю, нынешние – до обеда.
Пополнение привел старшина маршевой роты – немолодой, пыльный насквозь, с планшетом, в котором лежали списки на всех, кого он вёл от самой Волги, раздавая по дороге ротами и взводами. До нас он добрался с остатком в тридцать человек и с лицом купца, распродавшего лучший товар ещё на первой ярмарке.
– Забирайте, что есть, – заявил он Векшину без обиняков. – Кадровых нет. Обученных – трое на всех, и то по бумаге.
С гусем пополнение познакомилось раньше, чем с командованием: гусь провёл смотр первым, вдоль всей колонны, и результатами остался недоволен вслух. Пополнение притихло. Начинать службу в части, где на тебя орёт птица и никто этому не удивляется, – к такому запасной полк не готовит.
Нам в пулеметную роту досталось семеро.
Отбор у меня свой, короткий – за год он усох до самого главного. В марте я ещё строил, обходил, спрашивал – кто из деревни, кто охотник, у кого какая специальность была до войны. Теперь я и спрашивать почти перестал: анкету Калужский перепишет, а врут анкеты редко, но охотно. Мне нужно было одно – посмотреть, как человек берёт незнакомую вещь. Вещь для этого у нас имелась казённая: коробка с лентой, десять кило железа и материи. Как взял – так и служить будет.
Семерых я разобрал, пока Степаныч раздавал кашу, – быстрее, чем они эту кашу съели.
Молотобоец из-под Тулы взял коробку так, что она в его руке пропала, – к Недбайло, таскать и не уставать: у Недбайло после весны руки были в цене. Двое деревенских, ровных, как близнецы, хоть и не родня, взяли по коробке в каждую руку и стояли смирно – вторые номера, вода, лопата, основа основ. Счетовод из-под Юхнова коробку сперва осмотрел, потом взялся, потом перехватил поудобнее – этот думает раньше, чем тащит: Калужскому в резерв, по писарской и наблюдательной части. Парикмахер из Вязьмы взял легко и точно, двумя пальцами больше, чем надо, – руки быстрые и привыкли ходить у чужого виска, не задевая: наводчиком растить. А боец Пыжов из-под Калуги коробку взял как положено, но успел спросить, почему она зелёная, сколько в ней весу и правда ли, что у нас гусь состоит в приказе.
– В приказе состоит собака, – поправил Калужский, не поднимая головы от списков. – Гусь состоит вне приказа. Он выше.
Пыжов набрал воздуху для следующего вопроса, и я понял, что решать надо быстро.
– Этого – к Клюеву. Там на вопросы отвечают хором и с удовольствием.
Последним в списке стоял Турсунов Рахим Раимович, тысяча девятьсот двадцать первого года рождения, Наманганская область, колхоз имени Кирова, специальность – садовод.
– Этот по-русски слабо, – старшина маршевой понизил голос, как о болезни. – Понимать – понимает, если показать. Сказать – не скажет. Интернационал, – грустно вздохнул.
Рахим стоял с краю и не переминался. Руки у него не висели, как у людей, которые не знают, куда их деть, – они у него отдыхали, как отдыхает инструмент между работой: широкие, тёмные, в старых тонких порезах, и держал он их чуть от тела, ладонями к себе. Я дал ему коробку. Он принял её обеими руками, как берут полное ведро – не за дужку, а под низ, чтобы не плескало, – донёс и поставил.
Для верности я качнул «максим» за хобот. В кожухе плеснуло – коротко, глухо, домашним звуком. Рахим повернул голову раньше, чем плеснуло второй раз, и посмотрел не на меня – на кожух. Точно, с уважением, как смотрят на воду люди, у которых от воды всю жизнь зависел урожай.
Всё, что мне было надо, я увидел.
– Этого – ко мне. Вторым номером.
– Так он же… – Шилов покрутил рукой в воздухе, подбирая. – Он же слов не знает!
– Мне при пулемёте не слова нужны. Мне нужен человек, который двигает тяжёлое тихо и слышит воду. А разговаривать у нас есть кому. Вон, целый ты.
Взвод моё решение выслушал молча, и молчание это было выразительное. Место второго номера при командире пустовало месяц, на него имелись виды, прикидки и, подозреваю, ставки – а я отдал его незнакомому человеку, у которого из всего русского языка было одно кивание. Спорить со мной никто не стал. Со мной вообще не спорят по кадровым вопросам с прошлой осени. Но принимать новенького взвод не спешил: его приняли к сведению, а это в армии совсем другой документ.
Первым делом Рахимом занялся Калужский – по долгу службы, с формуляром.
– Год рождения – двадцать первый? – Рахим кивнул. – Образование? – Рахим кивнул. – Какое? – Рахим кивнул. – Женат? – Рахим подумал и кивнул с достоинством. – Что пишем-то…
Калужский помучился ещё с полстраницы, потом вывел: «Сведения – согласно документам. Остальное – по наблюдению» – и завёл на Рахима отдельный листок, куда факты вносились по мере поступления.
Кухня стояла у ручья, и Рахим повадился к ней ходить. Бойцы смотрели, ждали, что новичок добавку клянчить начнет, но он приходил, вставал в сторонке и смотрел, как Степаныч воюет с водой: выше по ручью встал на постой артдивизион, ручей понёс муть, и Степаныч цедил её через тряпку в три слоя, поминая артиллерию, тряпку и всю мировую гидрографию. Человек, который молча стоит и смотрит, как ты мучаешься, – это испытание не для всякой нервной системы. Степанычевой хватило на три раза.
– Ты чего шастаешь⁈ – взорвался он на четвёртый. – Двор проходной нашел⁈ Шастает и смотрит! Смотрит и шастает! А ну-ка поближе подойди!..
И замахнулся черпаком. Черпак у Степаныча – не посуда, а скипетр, и замах им означает высшую меру кухонного правосудия. Пол-батальона от такого замаха приседало.
Рахим не присел. Он посмотрел на черпак как на добротный инструмент в чужой руке, потом на Степаныча, потом повернулся и спокойно ушел.
– И чтоб не видел больше! – донеслось вслед, с недобором уверенности в конце фразы.
А наутро Степаныч обнаружил в трёх шагах от кухни, в песчаном бережку, аккуратную копань – яму по колено, обложенную по краю камешками. Вода в ней стояла светлая, отстоянная, процеженная самим песком: наливалась из ручья через берег, а муть оставляла по дороге. Рядом была вторая, поменьше, – пока одна мутнеет после забора, из другой черпают. Дрова, сваленные у кухни кучей, кто-то за ночь переложил клеткой, корой вниз, продухом на ветер.
Степаныч обошёл это хозяйство дважды. Зачерпнул. Посмотрел на свет. Выпил.
– Этот? – уточнил он у меня.
– Этот.
– Хм. – Степаныч оглянулся на копань ещё раз. – Пусть шастает.
В обед Рахим получил котелок без очереди, и с тех пор так и повелось: наливалось ему отдельно, до общей закладки, и никто в батальоне ни разу не спросил почему.
С Гринюком получилось опаснее, потому что Рахим тронул святое.
На гринюковском верстаке – то есть на снарядном ящике, который в условиях войны назывался верстаком – лежал брусок. Рахим взял его без спроса и подточил свою лопатку. Инструмент у Гринюка не берут. Инструмент у Гринюка выдаётся – после осмотра рук, с молчаливым напутствием и под возврат. Вернувшись и глянув на брусок – тот лежал не так: на палец левее и другим боком, – Гринюк помрачнел, а мрачный Гринюк меняет погоду в радиусе взвода.
До вечера они не разговаривали. Впрочем, они и до этого не разговаривали, но теперь не разговаривали с оглушительно.
Вечером Гринюк взял рахимову лопатку, будто свою, посмотрел заточку против света, тронул ногтем и вынес вердикт:
– Понимает.
Но молчать, конечно, не перестал.
* * *
Шилов пошёл наводить мосты по-своему – с обменным фондом за пазухой, потому что дружба дружбой, а знакомиться надо через товарооборот. В рахимовом сидоре он унюхал курагу – настоящую, южную – и открыл торги: выложил зажигалку из гильзы, две трофейные пуговицы с орлами «на сувениры», моток дратвы и полное собрание устных обещаний. Рахим слушал молча. Иногда кивал. Один раз убрал курагу глубже в сидор, и цена от этого движения выросла сама, без единого слова.
Через десять минут Шилов ушёл счастливый, с горстью кураги, оставив всё выложенное плюс шило сверху. Ещё через десять минут его догнала арифметика.
– Стойте, – потрясённо доложил он расчёту. – Это что получается? Он же молчал! Я всё сам! Я час говорил – и сам себе цену поднимал!
– Ты торговался с Наманганом, Вась, – Клюев даже не обернулся. – Там базар старше нашей армии. Скажи спасибо, что сидор при тебе.
Шилов подумал, дожевал курагу и с этого дня зауважал Рахима окончательно – как мастер уважает мастера, работающего в той же области другим инструментом.
Так, между черпаком, бруском и курагой, за неделю выяснилось то, чего не сказала бы никакая анкета: новенький – свой. А русский тем временем входил в него служебными словами, по одному и строго по надобности: «тащи», «ложись», «вода», «не положено» – последнее он забрал у Пилипчука на ревизии, с интонацией первоисточника. Шилов, вернув себе душевное равновесие, взялся было ставить ему «должно быть» – со значением, с примерами, – но Клюев пресёк:
– Ты ему сначала «булькает» поставь. «Должно быть» – это высшее образование. Туда без подготовки нельзя.
Через два дня днёвка закончилась, и батальон пошёл брать деревню за лощиной.
Брал он её хорошо. Настолько хорошо, что у меня заныло между лопаток: немец отдал гребень почти даром, огрызнулся для приличия и отошёл за деревню, а батальон поверил, обрадовался и начал втягиваться в лощину всей своей длиной – рота за ротой, с обозом, кишкой. Лощина была удобная, сухая, с ручьём по дну – и с рощей, которая подходила к ней справа углом, метров на триста.
Есть места, которые надо читать не по уставу, а по подлости. Рубежи на этот день Калужский разметил с вечера, как заведено, и один – каменную межу на бугре над лощиной, сектором на рощу – я в его список дописал сам. Если бы я был немцем, я бил бы отсюда, из этого угла, в этот фланг, и ровно в ту минуту, когда в лощину втянутся все и никто не сможет развернуться.
Векшину я доложил коротко: взвод работает уступом справа. Векшин за год выучил, что если я прошу странное до боя, то лучше разрешить, – и разрешил, не отрываясь от карты.
На меже мы отсидели час с лишним, пока внизу разворачивался батальон. Роща напротив стояла смирная и молчала – а обыкновенные рощи в такое утро шумят птицами. Рахим один раз тронул меня за рукав и повёл подбородком: над дальним краем поднялись и пересели грачи, все разом. Внутри кто-то двигался, и двигался не зверь. Я кивнул. Разговор у нас вышел исчерпывающий.
Немец оказался согласен со мной по всем пунктам.
Он ударил, когда голова батальона уже входила в деревню, а хвост ещё не втянулся в лощину. Миномёты легли по дну, вдоль ручья, отрезая голову от хвоста, и из рощи пошла пехота – ротой, углом вперёд, быстро и грамотно, во фланг, который с дна лощины даже не был виден.
С межи он был виден весь.
Я подпустил их до трёхсот и дал первую очередь поперёк, во весь угол. Рота развалилась надвое, головные залегли отдельно от задних, и задние сразу перестали понимать, куда им теперь и зачем. Вторую очередь я положил по головным, которые оказались между моим огнём и своими, – и на этом их атака превратилась из манёвра обратно в людей, лежащих на открытом склоне.
Дальше пошла работа по расписанию, которого у немца не было, а у нас было. Недбайло довернул с гребня и запер рощу, чтобы к лежащим не пришла помощь. Клюев от хвоста колонны взял опушку под перекрёстный – с первой очереди, без пристрелки: вчерашнюю разметку он выучил наизусть, как стихи. Миномёты, оставшись без своей пехоты, потыкались по дну, перенесли огонь на бугор, не нашли нас там, где искали, и стихли. Батальон развернул две роты, уже спокойно, уже зло, и всё, что пришло из рощи, туда же и ушло, только вдвое реже и без всякого угла.
Рахим в этом бою делал ровно то же, что делал до этого: двигал тяжёлое тихо и вовремя. Лента шла с его ладони ровно, коробки менялись до команды, воду он подал в ту секунду, когда из шланга пошёл пар. Над межой посвистывало и дважды простучало по камню – на его работе это не отразилось никак, будто и погода, и немец проходили у него по разряду вещей, которые шумят, но к делу не относятся.
В паузе я спросил по привычке, не оборачиваясь:
– Булькает?
Тишина. Я обернулся. Рахим смотрел на меня со всем вниманием человека, который понял, что слово важное, но не знает какое. Я показал на кожух. Он наклонился, качнул его ладонью, послушал – серьёзно, ухом, как слушают арбуз, – и кивнул. Вода была.
А на первом привале после боя, когда мы катились догонять батальон, он сам, без команды, присел к пулемёту, качнул кожух, послушал и доложил мне моё же слово – старательно, по слогам, с ударением, поставленным на глаз:
– Буль-кает.
Это было первое русское слово, которое я от него услышал. Расчёт принял его так, как в других местах принимают присягу.
Деревню батальон взял к полудню, и в вечерней сводке про лощину написали «умелым манёвром отражена контратака противника». Межа в сводку не попала. Я не в обиде: у межи слава своя, узкая – но в трёх пулемётных ротах её к вечеру знали лучше, чем сводку.
Векшин нашёл меня на новых позициях, с картой.
– Уступом справа, значит. – Он смотрел не на меня, а на рощу за лощиной. – А если бы он не пошёл?
– Стоял бы я уступом справа зря, товарищ капитан. Страховка дешёвая: цена ей – один расчёт на бугре. А без неё цена была бы – батальон в лощине.
Векшин помолчал, свернул карту и ушёл писать донесение, в котором, я знал, снова не будет ни межи, ни уступа, а будет система огня батальона. Мы с ним так уговорились ещё зимой: опыт – как имущество, у него должен быть один хозяин, и лучше, чтоб при должности. Хозяйство от этого только целее.
На кухне Степаныч по случаю взятой деревни давал добавку. Рахиму он положил первому. Рахим принял котелок, приложил свободную руку к груди и наклонил голову. «Спасибо» он ещё не выучил, но жест был старше любого «спасибо», и Степаныч его понял без перевода.
























