Текст книги "Пулеметчик Федя 2 (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
Жанр:
Героическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)
Глава 8
Следующей ночью в лощину никто не пошёл.
Никто этого не запрещал. Шилов вечером даже достал свою дощечку с очередью, посмотрел на неё, повертел и убрал обратно в сидор. Пыжов, чья очередь была сегодня, сел у входа в блиндаж и сидел так до полуночи, как будто ждал команды, которой не будет. Рахим вообще на лощину не смотрел.
А днём было видно, что картошка там никуда не делась. Полоса посреди поля, по обе стороны от борозды, так и стояла зелёная, нетронутая. Ни наших туда не тянуло, ни немцев. Калужский проверял в трубу каждое утро.
– Сгниёт же, – вздохнул Степаныч, глядя туда же. – Такая картошка.
Я посмотрел на полосу. Потом на свою ладонь в бинте.
Проблема была не в картошке. Проблема была в том, что эта полоса теперь просто лежала посреди лощины и ждала. Не сегодня, так через неделю кто-нибудь из наших не выдержит и пойдёт. И кто-нибудь из них не выдержит тоже. И встретятся они у той же борозды, потому что больше встречаться негде.
Этот вопрос надо было закрыть. Не приказом, приказ тут бы не помог: картошка сильнее приказа, особенно осенью.
Я пошёл один, после полуночи, никому не сказав.
Лопатку взял ту, что Гринюк мне отдал утром, с новым черенком. Мешков взял четыре, связанных вместе. Левая рука в бинте висела на ремне, фельдшер велел её не трогать и не мочить. Я не собирался её трогать. Я собирался копать правой.
У борозды было пусто. Там, где позапрошлой ночью лежал он, осталась только примятая ботва. Немцы своих забирают, это я знал. А мой мешок лежал там же, где я его бросил, у края борозды. Картошку из него никто не взял. Я постоял над ним, потом завязал и положил к остальным.
Потом начал копать.
Копал я долго и неудобно. Одной рукой лопатка в землю входит плохо, а выворачивать куст приходится коленом и локтем. Левую руку я всё равно пускал в дело: придерживал ею мешок, разгребал клубни, упирался, когда вставал. Через час бинт промок насквозь, и я перестал обращать на это внимание.
Сначала выкопал наши шесть рядов. Потом перешёл через борозду и выкопал их шесть.
С немецкого склона за всё это время не прилетело ни одной ракеты. Может, их часовой меня слышал и решил, что это свои копают. Может, слышал и решил, что это не его дело. Под утро, уже на последнем ряду, я услышал сверху, с их склона, кашель и шаги по траншее. Потом всё стихло.
Когда начало сереть, в лощине не осталось ни одного куста. Только перевёрнутая земля, кучи ботвы и четыре полных мешка. Пятый, мой старый, я привязал сверху.
До траншеи я их тащил волоком, по одному, в три захода.
Утром взвод вышел из блиндажа и уставился в лощину.
Лощина лежала голая, как стриженая голова. Ботва валялась кучами по всему полю, от ручья до немецкого склона, и земля между кучами была разрыта до самой борозды и дальше.
– Это кто? – выдохнул Шилов.
Я сидел у входа, прислонившись к стенке, и пил кипяток. Руку держал на колене, ладонью вверх. Бинт на ней был уже не белый.
Шилов посмотрел на меня, потом на пять мешков у бруствера, потом снова на лощину. Открыл рот. Закрыл.
– Федь. Ты ж одной рукой…
– Одной, – согласился я.
– Зачем?
Клюев подошёл, встал рядом с Шиловым и тоже посмотрел на лощину. Потом на меня. Он, кажется, понял раньше.
– Огорода нет – и вопроса нет, – пояснил я и допил кипяток.
Больше никто ничего не спрашивал.
Калужский в тот же день закрасил на своей картофельной карте последние ряды. Всю лощину, от края до края, вместе с немецкой половиной. Посмотрел на карту, свернул её и убрал в планшет, в самый конец, за ведомости.
– В архив, – пояснил он Пыжову, который заглядывал через плечо.
– А немцы теперь чего копать будут? – Пыжов смотрел в лощину с явным сочувствием к немцам.
– Окопы, – ответил Клюев. – Им полезнее.
Немцы лощину тоже увидели. Калужский полдня не отрывался от трубы и потом докладывал с удовольствием спортивного комментатора. Сначала над их бруствером появилась одна каска и долго не опускалась. Потом две. Потом кто-то с биноклем, судя по фуражке, офицер. Офицер смотрел на лощину минут пять. Потом повернулся и, по словам Калужского, «кому-то что-то высказал, долго и с жестами».
– Решил, что это его люди ночью всё выкопали и ему не сдали, – предположил Клюев.
– Или что мы, – возразил Шилов.
– Если решил, что мы, то зауважал.
– Если решил, что его, то сейчас кому-то очень плохо.
Сошлись на том, что оба варианта хорошие.
Степаныч, получив пять мешков, развязал каждый, заглянул внутрь и ничего не сказал. Потом велел своему помощнику ссыпать всё в яму под кухней, укрыть соломой и никому, кроме него, туда не лазить. Картошки у батальона теперь было на месяц. Суп в тот вечер был с двойной порцией, и ни одна душа в батальоне не спросила, откуда вдруг столько.
Рука к вечеру начала дёргать. Я никому не показывал. Бинт перемотал сам, за блиндажом, одной рукой и зубами. Под бинтом было красно и горячо, но нитки держали.
* * *
Приказ пришёл на следующий день, и в нем как обычно не было ничего приятного.
Ночью соседний батальон отжал немцев с маленького бугра впереди нашего участка. Бугор торчал посреди поля, как чирей, метрах в четырёхстах перед нашей траншеей, и с него было видно половину немецкой обороны. Взяли его легко, немцы там держали только пост. А вот держать его теперь поручили нам.
– Закрепиться и удержать, – прочитал Векшин. – Пулемётному взводу – на бугор, в распоряжение второй роты.
Шилов посмотрел на бугор в трубу и вынес приговор сразу:
– Прыщ.
– Почему прыщ?
– Потому что вскочил на ровном месте, и все его теперь трогают.
Прыщ так Прыщом и остался. Через день его так называли уже в штабе полка.
Задача «закрепиться» звучит проще, чем «взять». На деле она хуже. Взять – это рывок, полчаса, и всё решено. А закрепиться – это сидеть на месте, которое немец знает лучше тебя. Он там жил. У него всё пристреляно по этому бугру – каждый окоп, каждая воронка, каждый куст. Он точно знает, куда ты ляжешь, потому что сам там лежал неделю назад.
Значит, туда, куда удобно, ложиться нельзя.
– Слушаем, – собрал я командиров перед выходом. – На вершину не лезть. Вершину немец пристрелял, пока она была его. Немецкие окопы не занимать, они у него на карте с точностью до метра. Копаем свои, на обратном скате и по бокам, где у немца ничего не было. Первые полчаса копаем все, включая меня и пулемёты. Потом стреляем.
– А если он полезет раньше, чем через полчаса? – спросил Недбайло.
– Не полезет. Сначала он будет бить из миномётов по своим старым окопам, думая, что мы там. Это у него займёт минут двадцать. Нам хватит.
На бугор вышли в сумерках, перебежками, по одному расчёту.
Вот тут выяснилось, что я не стреляю.
Не то чтобы я этого не знал. Знал с той ночи. Но пока не лёг за станок, всё казалось, что обойдётся: положу ладонь, стисну зубы, отработаю. Я лёг, положил. Ладонь на ручку не легла. Пальцы не сгибались до конца, а под бинтом при первом нажиме стрельнуло так, что потемнело в глазах.
Я убрал руку.
– Фомичёв.
Фомичёв, парикмахер из Вязьмы, подполз сразу. Руки быстрые, точные и привыкли работать у чужого виска, никого не задевая. Месяц он учился у Клюева и у меня. Учился хорошо. Но первым номером в бою ещё не был ни разу.
– За ручки.
Он посмотрел на меня, на мою руку, на пулемёт. Потом кивнул и лёг.
– Рахим, ленту.
Рахим уже держал ленту. Он, кажется, понял всё ещё в блиндаже, когда я перематывал руку зубами.
Дальше я командовал. Лёжа рядом со станком, одной рукой показывая сектора. Взвод, по-моему, так ничего и не заметил. Всё шло тем же порядком, теми же словами, в тот же темп. Только ручки держал не я.
Первую ночь на Прыще копали без перерыва.
Копали все: пулемётчики, подносчики, пехота второй роты, которой я объяснил то же, что своим, и которая сначала не поверила, а потом поверила, когда в полночь немецкие миномёты накрыли старые немецкие окопы на вершине. Накрыли плотно, минут на двадцать, как я и говорил. Ни в одном окопе никого не было.
Пыжов, копая рядом с Клюевым, всю ночь терпел, а после налёта не выдержал:
– Товарищ младший сержант, а почему мы немецкие окопы не занимаем? Они ж готовые. Глубокие.
– Потому что готовые, – Клюев выкинул лопату земли за бруствер. – Ты в чужую квартиру заселишься, а у хозяина ключи остались.
– Какие ключи?
– Миномётные. Видел, как он в полночь зашёл проверить?
Пыжов посмотрел на вершину, где ещё дымились перепаханные немецкие окопы, и стал копать заметно быстрее.
– Двадцать две минуты, – доложил Калужский, глядя на часы Коробова, которые я ему дал на эту ночь. – Ты говорил двадцать.
– Я округлял.
Шилов за эту ночь нашёл брёвна. Где на голом бугре посреди поля можно найти брёвна, никто не спросил. После Лукина это «должно быть» у него снова работало как часы, и весь взвод был этому рад, как радуются, когда у соседа наконец завелась машина.
Гринюк положил из этих брёвен перекрытие над пулемётом. Не полноценный накат, а так, от осколков. Работал в темноте, но каждое бревно ложилось с первого раза.
Фомичёв весь вечер пристреливал сектора, коротко, по одной-две пули. Очереди у него были аккуратные, ровные, одинаковой длины.
– Как ножницами, – оценил Клюев, проползая мимо. – Чик-чик.
– Покороче сделать? – Фомичёв спросил это совершенно машинально, тем тоном, каким, видимо, двадцать лет спрашивал клиентов.
– Сделай покороче, – разрешил я. – И виски не трогай.
Фомичёв хмыкнул в приклад и сделал покороче.
Немец пошёл на Прыщ дважды.
Первый раз на рассвете. Рота, с двух сторон, быстро и грамотно – по тем самым подходам, по которым неделю назад ходили его собственные часовые. Он знал эти подходы. Он не знал, что мы сидим не там, где сидел он.
Фомичёв встретил их с обратного ската, наискось, когда они вышли на вершину, в собственные разбитые окопы. Встретил ровно, как я и учил, по одной очереди на цель, чик-чик. Клюев со своей стороны замкнул второй подход. Недбайло держал поле перед бугром, чтобы к ним не подошла подмога.
Рота залегла на вершине, в окопах, которые их же миномёты разнесли ночью. Полежала. Отползла.
– Хорошо, – кивнул я Фомичёву.
Он ничего не ответил. Он смотрел на свои руки. Они не дрожали, но он смотрел на них так, как будто проверял, его ли они. Я знал этот взгляд. Сам так смотрел когда-то.
Второй раз немец пошёл днём, после часового миномётного налёта. Налёт был уже по нашим окопам: немец понял, где мы сидим, и бил точно. Перекрытие Гринюка приняло три мины и выдержало. Под ним лежали Фомичёв, Рахим и пулемёт, и ни одного из троих не задело.
Ерохина задело.
Ерохин был из тех двух деревенских, которых я в августе записал во вторые номера, «ровных, как близнецы, хоть и не родня». Второго ранили в лесу, под дождём, а Ерохин остался при моём расчёте подносчиком. Мешковатый, спокойный, из-под Мещовска. Он всё время что-то тихонько напевал себе под нос, когда таскал коробки. Одно и то же, без слов, я так и не узнал что.
Он нёс коробку от ячейки к пулемёту, когда мина легла рядом. Коробку донёс. Поставил у колеса, как положено, и сел рядом. И больше не встал.
Вторая атака была слабее первой. Немец, кажется, пошёл для очистки совести. Фомичёв с Клюевым положили её на вершине за десять минут, и к вечеру на Прыще стало тихо.
Прыщ мы удержали.
Похоронки с Высоты писал Илья Федин. Писал хорошо, ровно, общим почерком.
Вечером, когда Илья сел за ящик и достал бланки, я подошёл и забрал один.
– Этот мой.
Илья посмотрел на меня, на мою руку, на бланк. Ничего не спросил. Подвинул мне карандаш.
Я писал медленно. Левой рукой прижимал бланк, правой выводил буквы. Погиб в бою за социалистическую Родину, проявив мужество и героизм. Мещовский район, деревня, мать. Те же казённые слова, тем же почерком. Всё правильно.
Дописал. Проверил адрес. И поймал себя на том, что всё это время думал не о нём.
Отдал бланк Илье и ушёл к брустверу.
К ночи у меня начался жар.
Сначала я решил, что это усталость. Трое суток я почти не спал: лощина, Прыщ, похоронка. Потом понял, что знобит. А рука под бинтом дёргала уже не отдельно, а вместе с сердцем, в такт.
Я размотал бинт за блиндажом, при свете окопной свечки. Ладонь распухла, края шва покраснели и налились. Из-под одного стежка сочилось.
Немецкая лопатка была ржавая. А огород я копал с зашитой рукой, в земле по локоть. Обе эти мысли пришли вместе и сложились в «ну ты и дурак, Федя».
Я замотал руку обратно, туже, и вернулся в блиндаж. Лёг на нары, отвернулся к стенке. Решил, что к утру пройдёт. Утром надо было держать Прыщ, а Фомичёв ещё только второй день первым номером.
Рахим не спал. Он сидел у пулемёта, как всегда, и чистил замок. Я чувствовал, что он на меня смотрит. Потом он отложил замок, встал и тихо вышел.
Через двадцать минут в блиндаж вполз фельдшер. Рахим вполз за ним.
Фельдшер молча размотал бинт. Посмотрел. Понюхал. И выругался – долго, с чувством, на весь блиндаж, так что проснулись все.
– Лопату не брать, – передразнил он сам себя. – Руку не мочить. Я же русским языком. Ты что, огород копал?
– Копал.
Фельдшер замолчал. Посмотрел на меня внимательнее.
– Серьёзно?
– Серьёзно.
– Одной рукой?
– В основном.
Он хотел ещё что-то сказать, но передумал и полез в сумку. Чистил долго, больно, промывал чем-то, от чего я чуть не взлетал под потолок. Два стежка снял, остальные оставил. Засыпал порошком, замотал заново.
– Завтра – в санбат, – объявил он. – На день. Пусть там посмотрят.
– Завтра я на Прыще.
– Завтра ты в санбате, или послезавтра ты без руки. Выбирай.
Я посмотрел на Рахима. Рахим сидел у пулемёта и снова чистил замок, как будто ничего не случилось. На меня он не смотрел.
Слов у него было пока немного. «Булькает», «вода», «пар», «ещё», «картошка». Чтобы сдать своего командира фельдшеру, слов не понадобилось.
– Выбираю санбат, – согласился я.
Фельдшер кивнул и уполз. Рахим закончил с замком, вставил его на место и лёг у пулемёта. Минуту было тихо.
– Рахим, – позвал я.
Он поднял голову.
– Спасибо.
Это слово он уже знал и кивнул в ответ.
В санбате я пробыл полтора дня. Руку почистили ещё раз, жар сбили, и молоденькая медсестра с косой, уложенной под пилотку, пообещала мне, что руку я сохраню, если буду слушаться. Я пообещал слушаться. Мы оба понимали цену этому обещанию, но она всё равно записала его в карточку.
На Прыщ я вернулся к вечеру второго дня. Бугор стоял, где стоял. Фомичёв сидел за пулемётом, Рахим держал ленту. За это время немец пошёл на Прыщ ещё раз, и Фомичёв положил его на вершине, как в первый раз, ровными короткими очередями, чик-чик.
– Нормально работал, – доложил Клюев. – Как ты, только стрижёт аккуратнее.
Вечером на Прыщ приполз Векшин. Посмотрел на наши окопы на обратном скате, на перекрытие Гринюка, на старые немецкие окопы на вершине, перепаханные их же минами. Посмотрел на мою руку в свежем бинте.
– Приказ, – сообщил он. – По всему фронту армии. Переходим к обороне.
Во взводе стало тихо. Все понимали, что это значит. Наступление, которое шло с конца июля, закончилось. Здесь, на этом поле, у этой лощины, на этом Прыще.
Шилов посмотрел на перекопанную лощину, на немецкий склон за ней, на наш склон, где уже стояли блиндажи в три наката. Потом повернулся ко мне.
– Надолго, товарищ сержант?
Я знал ответ, и ответ был длинный. Но он был не для Шилова и не для этого вечера.
– Мы приехали, – ответил я.
Глава 9
Копали старательно.
Год назад, под Истрой и у Рожнова, мы тоже копали, но тогда это было по-другому. Тогда оборона была работой: пришли, встали, обустраиваемся. Сейчас мы пришли сюда не обустраиваться. Мы пришли сюда наступать, шли с конца июля, прошли Гнилово, Зубцов, лес, Лукино, Тёщу, Прыщ – и встали. Не потому, что дошли, а потому, что кончились. Кончились люди в ротах, снаряды у артиллерии, силы у всех.
Поэтому копали так, как будто земля лично виновата.
Шилов долбил глину, которая с утра была твёрдой, как кирпич, а к обеду раскисала в грязь, и ругался на неё полушёпотом, без остановки, минут по сорок подряд. Клюев копал молча, но так, что от его лопаты летело на два метра. Недбайло свою траншею отрыл за сутки на полный профиль и сразу начал рыть вторую, запасную, хотя никто не просил. Даже Рахим, который к земле относился с уважением, как к рабочему инструменту, в эти дни втыкал лопату резче, чем надо.
Я не копал. Ладонь после санбата заживала, но медленно: шов стянулся, краснота ушла, а пальцы до конца так и не сгибались. Фельдшер при каждом осмотре грозил мне отрезать всю руку, если увидит с лопатой. Поэтому я ходил по участку и думал.
Думать было о чём. Мы тут надолго. Я это знал точно, остальные догадывались. А раз надолго, значит, строить надо не позицию, а город.
В нормальном городе сначала думают, где люди будут ходить, а потом строят. В армии обычно наоборот: сначала строят, где удобно копать, а потом люди год ходят по колено в грязи и ругаются. На моей войне для этого было умное слово, от которого мне всегда становилось немного неловко. Здесь этого слова никто не знал, и слава богу.
Я начал с кухни.
Степаныч хотел поставить кухню в лощине за траншеей, где сухо и есть ручей. Место было хорошее, только в двухстах метрах от переднего края. Каждый раз, когда нужно было нести бачок, человек шёл двести метров по открытому ходу сообщения. Туда и обратно, три раза в день, под потенциальными снайперами.
– Ближе, – попросил я.
– Ближе нет воды.
– Ближе будет вода. Рахим.
Рахим посмотрел на склон, на лощину, на то, как стекает с неё вода после дождя. Потом прошёл по склону метров сто вниз от траншеи и остановился. Ткнул лопатой.
Через час там была копань, обложенная камнями, как летом, только глубже. Через два часа в неё набралась вода. Степаныч попробовал, посмотрел на свет и перенёс кухню. Бачок теперь ходил восемьдесят метров, а не двести, и почти всё время по закрытому ходу.
Потом сушилка. Сушилку я выпросил у сапёров. Точнее, выпросил не саму сушилку, а бочку из-под бензина, в которой сапёры собирались топить свою баню. Гринюк прорезал в ней дверцу, вывел трубу и поставил бочку в отдельном блиндаже с полками вдоль стен. На полки клали портянки, шинели и сапоги. Через неделю весь батальон знал, что у пулемётчиков можно высушить сапоги за ночь, и к сушилке выстраивалась очередь, как в поликлинику.
– У нас тут что, баня? – возмутился Недбайло, увидев очередь.
– Баня будет потом, – пообещал я. – Сначала сапоги. Сухие ноги – это минус половина санбата.
Потом ходы. Их я расчертил не на бумаге, а прямо на местности, колышками. Главный ход – вдоль траншеи, от пулемётов до кухни. Он шире, чем положено, потому что по нему носят бачки и коробки. Поперечные ходы – к блиндажам. В каждом ходе через двадцать метров карман: ниша в стенке, куда можно вжаться, если навстречу идут с грузом.
– Зачем карманы? – не понял Клюев.
– Чтобы не драться за проход. Два человека в узком ходе – это или драка, или один из них лезет на бруствер. А на бруствере его снайпер снимет.
Клюев подумал и велел своим рыть карманы тоже.
Бумаги за всё это время я не написал ни одной. Ни одного акта, ни одной описи. Пилипчук ходил вокруг с таким видом, как будто у него на глазах разбирают дом без разрешения, но придраться было не к чему: ничего не выдавалось, ничего не списывалось, ничего не менялось из рук в руки. Просто люди копали там, где удобно ходить.
Нашивки за ранения привезли в середине сентября.
Приказ про них вышел ещё летом, но до нашего участка, как всё хорошее, дошёл с опозданием. Нашивки были маленькие, полосками: красные за лёгкие ранения, жёлтые за тяжёлые. Пришивать на правую сторону груди, над карманом. Считались ранения с начала войны, то есть все, кто был ранен с июня сорок первого, получали полоски задним числом.
Пилипчук раздавал их вечером, у сушилки. По списку, который принёс из штаба батальона. Вызывал по фамилии, отдавал полоски, человек отходил и начинал вертеть их в руках, не зная, что с ними делать.
– Довнар. Две красных.
Я взял. Одна – за рёбра, за сентябрь прошлого года, после Ельни. Вторая – за ладонь, за картошку. Пилипчук не спрашивал, откуда вторая. Никто вообще не спрашивал. Я посмотрел на полоски и поймал себя на мысли, которую никому не мог сказать.
У нас за шевроны деньги платили. А тут выдают бесплатно. Только за дырку в себе.
– Калужский. Красная.
Калужский взял свою полоску и долго её разглядывал. Потом посмотрел на свои ноги, как будто проверял, та ли это рана, за которую дают. Та.
– Прокудин, – прочитал Пилипчук и остановился.
Все замолчали. Вятка был ранен в декабре, под Москвой. Ему полагалась жёлтая. Только Вятки тут не было. Вятка был комиссован и сидел где-то в тылу, а бумага, которую мы на него отправили весной, всё ещё где-то ходила по инстанциям.
– Отложи, – попросил я.
Пилипчук посмотрел на меня, на жёлтую полоску в руке, потом завернул её в тряпицу и убрал в нагрудный карман.
– Отложу, – согласился он. – Приедет – отдам.
Он не стал уточнять, когда. Бумага на Вятку была его, пилипчуковская, и он верил в неё больше, чем я.
Вечером весь взвод сидел в блиндаже и пришивал полоски. Рахим, у которого ранений не было, смотрел на это с интересом, как смотрел на всё новое. Потом подсел ко мне, показал пальцем на мои две полоски и вопросительно поднял брови.
– Рёбра, – я показал на бок. – Рука.
Рахим посмотрел на мою ладонь, потом на полоску. Кивнул серьёзно, как будто сверил документ с оригиналом.
Пополнение пришло на следующий день. Семь человек на весь батальон, из них нам достался один.
Я услышал его раньше, чем увидел. По главному ходу, от кухни, кто-то шёл и через каждые двадцать метров, у каждого кармана, говорил громко и ровно, не напрягаясь, но так, что было слышно до пулемётов:
– Посторонись. Посторонись, граждане. Проходим, не задерживаемся.
И люди сторонились. Бойцы, которые стояли в ходе с котелками, вжимались в карманы, не успев подумать зачем. Даже Шилов, который вообще никого не пропускал из принципа, отступил в нишу и только потом сообразил, что сделал.
Из-за поворота вышел рыжий. Высокий, сутулый, конопатый до ушей, лет сорока, с вещмешком и винтовкой, которую он нёс как чужую. Увидел меня, остановился и доложил:
– Рядовой Рябов. Прибыл для прохождения.
– Откуда?
– Калинин. Трамвайное депо. Вагоновожатый, двадцать лет стажа, кольцевой маршрут.
– Депо цело?
– Сожгли. В сорок первом, когда уходили. – Прозвучало это так же ровно, как его «посторонись». – Отсюда до моей кольцевой километров сто. Если по прямой.
Я посмотрел на него. Потом на ход, по которому он шёл. Люди всё ещё стояли в карманах и только теперь начинали выходить.
– Голос у тебя, – отметил я.
– Двадцать лет в вагон орал. Там без голоса никак. Ни одна зараза на остановке не выйдет, если не рявкнуть.
Место подносчика в моём расчёте пустовало с Прыща. С того дня, как Ерохин донёс коробку и сел. Я на Рябова смотрел и думал, что таскать коробки может любой. А вот чтобы люди в траншее сами расступались – это надо уметь.
– Ко мне. Подносчиком.
Рябов кивнул и пошёл за мной.
Шилов проводил его взглядом, и взгляд у него был нехороший.
– Рябов, значит, – протянул он.
Через час весь взвод называл нового Вожатым. Кличка прилипла сама, с первого вечера, когда он у входа в блиндаж машинально объявил: «Конечная, выходим». Его так звали все, и через неделю его фамилию, кажется, не помнил никто, кроме Калужского, у которого она была в списке.
И кроме Шилова.
Шилов звал его Рябовым. Упорно, каждый раз, с нажимом. «Рябов, подай». «Рябов, подвинься». «Рябов, не стой на проходе». Вожатый не обижался. Он вообще, похоже, не умел обижаться, двадцать лет трамвайного стажа выбивают это из человека. Он просто отвечал «есть» и делал.
– Чего ты на него взъелся? – спросил я Шилова через пару дней.
– Ничего я не взъелся.
– Взъелся.
Шилов помолчал, ковыряя землю носком сапога.
– Рыжий он, – буркнул он наконец и сам удивился тому, что сказал.
Я понял. Рыжий в расчёте у нас уже был. Под Могилёвом. Спорил на полпачки и смотрел на часы. Эти часы теперь висели у нас на гвозде, и заводил их заступающий.
Больше я Шилову ничего не говорил. Иногда ничего кроме времени не нужно.
Доски Гринюк носил с собой с того самого леса под дождём, когда впервые положил их под колёса станка. Две доски, обычные, струганые. Он таскал их через Лукино, через Тёщу, через Прыщ, и никто не спрашивал зачем. Гринюк вообще носил много вещей, про которые никто не спрашивал.
Теперь доски пригодились.
Пулемёт у нас стоял на основной позиции, а запасных было две: одна в сорока метрах левее, другая в шестидесяти правее. Кочевать между ними надо было быстро – три очереди и переезд, это правило никто не отменял. Но в траншее переезд был мукой. Дно у траншеи мягкое, колёса станка вязнут, в ходе стоят люди, и шестьдесят четыре килограмма железа приходится тащить на руках, согнувшись, через всех.
На перекат с основной на правую запасную уходило минуты четыре. За четыре минуты немецкий миномётчик успевал пристреляться, выпить кофе и пристреляться ещё раз.
Гринюк посмотрел на это, достал свои доски и положил их по дну главного хода. Одну под левое колесо, другую под правое. Станок встал на доски и покатился. Легко, почти сам, как по рельсам.
Досок, правда, было только две. Хватало на четыре метра.
Через день их было двенадцать. Где Шилов нашёл ещё десять досок, никто как обычно не спросил, но по его лицу было видно, что добыча далась ему непросто и он ей гордится.
А ещё через день к доскам подошёл Вожатый.
Он долго стоял над ними. Смотрел, как они лежат по дну хода, двумя полосами, от основной позиции до правой запасной. Потом присел, потрогал стык двух досок, покачал. Встал.
– Разрешите, товарищ сержант?
– Что?
– Порядок навести.
Я разрешил. Мне было интересно.
Вожатый начал с того, что прошёл весь путь от основной позиции до запасной и обратно. Медленно, считая шаги вслух. Потом взял у Гринюка нож и на каждом кармане вдоль хода вырезал зарубку. Потом пошёл к Шилову и спросил, нет ли у него чего-нибудь, что звенит.
Шилов посмотрел на него с подозрением.
– Зачем?
– Для звонка.
– Нету.
Через час у левой стенки хода, возле основной позиции, висела на проволоке латунная гильза от сорокапятки. Рядом на верёвочке болтался гвоздь. Кто повесил, никто не видел. Шилов в это время демонстративно сидел в блиндаже и чистил сапоги.
Вожатый ударил гвоздём по гильзе. Звук вышел чистый, звонкий, на весь участок.
– Порядок такой, – объявил он.
Не мне, а всем, кто был в ходе. Голосом, которым двадцать лет объявлял остановки.
– Один звонок – вагон отправляется. Все в карманы. Два звонка – вагон прибыл, проход свободен. На путях не стоять. На доски ничего не ставить. Ноги с досок убрать. Кто на путях зазевается – пусть пеняет на себя.
– Какой вагон? – не понял Пыжов.
– Вот этот, – Вожатый кивнул на станок с пулемётом.
– Это ж пулемёт.
– На путях – вагон, – отрезал Вожатый. – На позиции – пулемёт. Разница есть.
Пыжов подумал и записал это на дощечку.
Название придумал Клюев.
Он посмотрел, как станок катится по доскам, как Вожатый бежит рядом и придерживает его за хобот, как все по звонку вжимаются в карманы, и сделал вывод:
– Трамвай.
– Не трамвай, – поправил Вожатый, не останавливаясь. – Трамвай – от сети, на токе. А этот на руках. Это конка.
– Конка – это же с лошадью.
– Лошадь – вон, – Вожатый кивнул на Гринюка, который толкал станок сзади.
Гринюк ничего не ответил, но толкать не перестал.
Конка так конкой и осталась.
Дальше выяснилось, что Вожатый не просто может навести порядок. Он не может его не наводить. Через два дня у каждого кармана была зарубка, и у каждой зарубки было название. Он объявлял их, когда вёл станок:
– Остановка «Кухонная». Следующая – «Колодец».
Названия Вожатый придумывал сам, по тому, что было рядом. Мне было всё равно, как называются карманы. Но Шилову было не всё равно.
– Какой ещё колодец? – возмутился он на второй день. – Там копань.
– Копань – это слово неудобное, – невозмутимо ответил Вожатый. – Его объявлять трудно.
– А позиции как?
– Позиции – конечные. «Основная», «Левая», «Правая».
Шилов побагровел.
– У позиций имена есть, – процедил он. – С прошлой зимы. Изба. Баня. Сельсовет. Гости.
– Это где?
– Не здесь. Под Рожновом. – Шилов упрямо смотрел мимо Вожатого. – Но имена есть. Имена переходят.
Вожатый подумал. Он не спорил никогда, это я уже заметил. Спорщиком у нас в расчёте был другой рыжий, и его место так и осталось пустым. Вожатый не спорил. Вожатый объявлял.
– Основная – какая? – уточнил он.
– Изба, – буркнул Шилов.
– Левая?
– Сельсовет.
– Правая?
– Баня.
Вожатый кивнул. Ничего не сказал, пошёл к станку. А вечером я услышал, как он ведёт конку на перекат и объявляет, ровно, как на кольцевой:
– Остановка «Изба». Следующая – «Кухонная».
Шилов, который в этот момент сидел в кармане «Колодец» с котелком, чуть не подавился кашей, а потом назвал Вожатого «Рябовым» на два раза меньше за вечер, чем обычно.
Через неделю на участок пришла инженерная служба.
Пришла в виде сержанта-сапёра, который шёл по главному ходу с бумагой в руке и с видом человека, которому дали неприятное поручение. Я узнал его ещё издалека по походке. Кравец. Тот самый ефрейтор-сапёр из прошлой зимы, с его «мавзолеем» и с топором, который он мне тогда отдал, сняв возражения.
Теперь у него на петлицах было три треугольника.
– Довнар, – он узнал меня и не удивился. – Опять ты.
– Опять я. С повышением.
– Спасибо. – Он развернул бумагу. – У меня тут недостача. На складе инженерного батальона пропало двенадцать досок. Фондовых. Меня послали выяснить.
– Десять, – поправил я.
– Что?
– Две доски Гринюк носил с собой с лета. Своих. Остальные десять.
Кравец посмотрел на меня, потом на ход. Доски лежали по дну двумя ровными полосами, аккуратно подогнанные, со скошенными стыками. По ним в этот момент ехал станок. Вожатый бежал рядом, держа его за хобот, и объявлял:
– Остановка «Колодец». Следующая – «Баня». Граждане, в карманы.
Бойцы в ходе вжались в карманы. Станок прокатился мимо Кравца, в метре от его сапог, и остановился на правой запасной. Вожатый дважды ударил по гильзе, которая висела и там, и объявил:
– Прибыли. «Баня». Конечная.
Фомичёв лёг за пулемёт. Рахим уже подавал ленту.
Кравец стоял и смотрел. Потом посмотрел на свою бумагу. Потом снова на доски.
– Это что такое? – спросил он наконец.
– Конка, – ответил я.
– Что?
– Конка, пулемётная. Перекат с основной на запасную. Было четыре минуты, теперь меньше минуты.
Кравец помолчал. Потом присел, потрогал доски. Посмотрел, как подогнаны стыки. Покачал головой, как качают головой мастера, увидев чужую хорошую работу.
– Прокатиться можно? – спросил он.
– На пулемёте не катаемся, – вмешался Вожатый. – Пассажиров не берём.
Кравец посмотрел на Вожатого, потом на меня. Я пожал плечами. Здесь, на путях, была власть Вожатого, не моя.
























