332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Павел Саксонов » Можайский — 1: начало (СИ) » Текст книги (страница 8)
Можайский — 1: начало (СИ)
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 02:01

Текст книги "Можайский — 1: начало (СИ)"


Автор книги: Павел Саксонов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 34 страниц)

Тело вытащили на насыпь и положили в гроб. В него же Инихов опустил по-прежнему завернутую в платок Можайского голову, а кто-то бросил рядом и гимназическую форму. После чего сквозь отверстия в одном из торцов пропустили веревку. Приладили крышку, посадив ее на пару гвоздей. Перекрестились. Отпущенные восвояси крестьяне поспешили скрыться в темноте, исчезнув в ней даже не быстро, а попросту внезапно. Два полицейских надзирателя «впряглись» в веревку и волоком потащили гроб по слежавшемуся снегу. Жандармские чины фонарями освещали им путь. Жандармский офицер, Инихов, Можайский, Алексей Венедиктович – уже требовавший более твердой поддержки со стороны, но на ногах все еще державшийся – и Генэ, ловко пристроивший аппарат и треногу «верхом» на гробу, шли следом: молча, обдавая друг друга папиросным дымом и словно перемигиваясь в темноте то разгоравшимися, то угасавшими угольками.

Постепенно насыпь сравнялась уровнем с лесом, а потом и вовсе исчезла: рельсы вошли в ложбину, начинавшуюся, как было уже известно всем участникам «шествия», почти сразу за Плюссой. Если раньше люди смотрели с насыпи вниз, то теперь они сами оказались внизу, словно зажатые на узком пространстве между высокими и круто поднимавшимися вверх откосами. В темноте это было особенно неприятно: казалось, что, пойди сейчас с обоих направлений поезда, бежать будет некуда.

Но поезда – к счастью – не шли.

Еще через несколько минут железная дорога – также быстро и неожиданно, как спустилась в нее – вынырнула из ложбины: в каких-то десятках, максимум – в сотне саженей впереди показались станционные огни.

– Наконец-то!

Можайский ухватил Инихова за рукав и повлек его вперед, обгоняя «процессию»:

– Мы к телеграфу! Ставьте гроб где-нибудь на платформе…

– Да вы с ума сошли! – Жандармский офицер постучал пальцем по лбу. – Там же люди!

– Да? – Можайский с Иниховым притормозили, посмотрели на гроб, на тянувших его за веревку полицейских надзирателей, на пьяненького уже Алексея Венедиктовича… – Ну, где-нибудь его поставьте… А этого – в зал ожидания не пускайте! Развезет!

– Как скажете…

Добравшись до станционной конторы, связанной телеграфной линией с внешним миром, Инихов, внимательно выслушав доводы Можайского, отправил в Петербург телеграмму такого содержания:

«Прибытие Варшавский вокзал рижским поездом. Подготовьте транспорт для гроба. Прошу связаться: 1) управляющим полицейским домом Вас. части т.т. с [22]22
  22 Титулярный советник – гражданский чин IX класса.


[Закрыть]
. бароном Иос. Иос. фон дер Остен-Сакен – покойницкая; 2) н.с. [23]23
  23 Надворный советник – гражданский чин VII класса.


[Закрыть]
д-м М. Г. Шониным – вскрытие. Важно. Срочно. Никаких отлагательств. 3) К.а. [24]24
  24 Коллежский асессор – гражданский чин VIII класса.


[Закрыть]
ст. пмщ. В. А. Гессом – копии, кабинет, ждать. 4) Пор. Н. В. Любимовым – архив, кабинет, ждать.

Инихов, Можайский.

Чулицкому М. Ф. собственные руки, срочно, важно: убийство, серия; Можайский полагает устранение свидетеля, даже соучастника. Совещание – кабинет Можайского по прибытии.

Инихов.

Михаил Фролович! Офицерская [25]25
  25 На Офицерской улице (ныне улица Декабристов), в доме 28 (здание Казанской полицейской части) помещалась Сыскная полиция.


[Закрыть]
– не слишком удобно. Дал себе вольность собрать у меня. По прибытии – ждем.

Можайский».


12

Далеко за полночь вокруг стола в кабинете Можайского расселись все участники «экстренного совещания»: сам Можайский, его старший помощник Вадим Арнольдович Гесс, поручик Николай Вячеславович Любимов, начальник Сыскной полиции Михаил Фролович Чулицкий, его помощник Сергей Ильич Инихов и, как все, за исключением Можайского, предположили, оказавшийся здесь же по необходимости Алексей Венедиктович Мякинин.

Мякинин выглядел совершенно пьяным: несколько часов в тёплом вагоне поезда доконали его так, что ни поездка в открытом экипаже от вокзала до участка, ни крепкий горячий чай с лимоном, влитый в него по прибытии, не оказали на его самочувствие практически никакого влияния. Он квело сидел на стуле, клевал носом, время от времени похрапывал и «благоухал» удушающим «ароматом» перегара – самогон жандармского офицера оказался особенно вонюч не только в «свежем» виде.

Гесс и Любимов разложили подле себя пухлые папки, причем папка Гесса, набитая фотографическими снимками, вызывала особенное любопытство: до сих пор никто не видел, чтобы копии документов представлялись таким образом и в таком количестве.

Инихов устроился рядом с Чулицким: Чулицкий выглядел одновременно заинтригованным и недовольным. По дороге с вокзала он с интересом выслушал рассказ своего помощника о поездке в Плюссу и о сделанных в ней страшных открытиях, но ни рассказ, ни сбивчивые объяснения Инихова так и не убедили его в необходимости отказаться от отдыха ради полуночного совещания. С одной, конечно, стороны, репутация Можайского была такова, что пренебречь приглашением пристава было бы глупо. Но с другой, дело о безголовом трупе, благополучно опознанном, не казалось Чулицкому каким-то из ряда вон: пока что он видел в нем, безусловно, зверское, но все же просто убийство. Это убийство еще предстояло раскрыть, но причем тут серия? Инихов – то ли следуя просьбе Можайского, высказанной еще на станции в Плюссе, то ли и впрямь и сам не до конца поняв, что же такого Можайский обнаружил – рассеять сомнения Чулицкого не смог. И теперь начальник Сыскной полиции, сидя рядом со своим помощником, поглядывал на всё не слишком приязненно.

Можайский сидел на своем обычном месте, разве что телефон подвинул поближе: прямо в эти минуты в покойницкой полицейского дома Васильевской части проходило исследование доставленных с вокзала прямиком в нее тела и головы Мякинина-младшего. Михаил Георгиевич, врач, в обязанности которого вообще-то подобные процедуры не входили, но который был дружен с Можайским и уже поэтому готов был оказать ему хотя бы и чрезвычайную услугу, выслушал предположения пристава с изумлением, граничившим с недоверием, но пообещал сделать все возможное для их подтверждения или, напротив, опровержения. Работал Михаил Георгиевич быстро, поле поисков было невелико, так что вот-вот мог раздаться звонок, и в руках Можайского оказался бы еще один довод в пользу его теории.

А покамест Юрий Михайлович озвучил преамбулу: изыскания Сушкина, направление поисков, заданное Гессу и Любимову, опыт прославленного ученого Федора Фомича (услышав это имя, Алексей Венедиктович разлепил опухшие глаза и пробормотал что-то вроде «как же, как же»), странные обстоятельства пожара на молжаниновской фабрике и не менее странная настойчивость расследовавшей пожар комиссии, с каковой настойчивостью эта комиссия утверждала не слишком последовательное мнение. Наконец, Юрий Михайлович изложил статистические данные по пожарам вообще, в особенности подчеркнув невероятное количество происшествий, в основе которых лежали так и невыясненные причины. А заодно указал на, по его мнению, лишенную логики практику списывать на несчастное стечение обстоятельств пожары, в качестве причин которых следствие установило падения, неисправности и возгорания керосиновых ламп, само – якобы – возгорания угля и других горючих материалов, неосторожное вообще обращение с огнем.

– Можно согласиться с такой характеристикой, если имеются надежные свидетельства. Кухарка, скажем, сознается в том, что бросила на уголь незатушенную щепку. Или, предположим, пьяница, – все невольно покосились на Алексея Венедиктовича, – каким-то чудом уцелевший в устроенном им пожаре, честно ответит на вопрос: да, мол, это я виноват – курил в постели. Наконец, старушка слабосильная поведает, как выронила из дряхлых рук зажженную лампу. Но сколько наберется таких свидетельств к общему числу пожаров?

Можайский замолчал и обвел присутствующих улыбающимся взглядом. Чулицкий, с каждой минутой становившийся все более недовольным – его лицо во время «лекции» Можайского вытягивалось все больше и больше, – хмуро поинтересовался:

– И сколько?

– Не знаю.

Чулицкий приоткрыл рот и ошарашено посмотрел на Можайского.

– Не знаете? А зачем тогда…

Можайский улыбнулся – губами:

– К сожалению, у меня не было времени побеседовать с Митрофаном Андреевичем [26]26
  26 Полковник М. А. Кирилов – брант-майор пожарной команды Петербурга.


[Закрыть]
или с Иваном Игнатовичем [27]27
  27 Исправлявший должность брантмейстера Васильевской части не имевший чина Жидейкин И. А.


[Закрыть]
, но готов поставить тельца против яйца – только не воспринимайте это буквально: тельца у меня нет, – что таких случаев наберется совсем немного. И вы, конечно, понимаете, почему.

Чулицкий чуть не через силу согласно кивнул:

– Ни одно страховое общество не выплатит компенсацию после такого рода признаний.

– Вот именно. А значит, логичным будет предположение, что бо?льшая часть и таких происшествий – лампы, уголь и так далее – должны относиться к причинам подозрительным. При условии, конечно, что мы вообще согласны подходить к расследованиям пожаров с известным и заведомым подозрением, а не с желанием спихнуть их на случайное и несчастное стечение обстоятельств. Поджоги…

Чулицкий, уже решительно и совершенно не скрывая неудовольствия, перебил Можайского:

– Юрий Михайлович! Всё это, согласен, чрезвычайно интересно и даже, буде вы когда-нибудь решите изложить все это на бумаге и войти в сношение с надлежащими чинами, может стать предметом для изучения и – я готов и это допустить! – причиной изменений в системе расследований и оценок подоплек пожаров, но какое, во имя Бога, это все имеет отношение к нам? Как это все связано с убийством Мякинина, ради чего, полагаю, мы здесь и собрались? Ведь не ради лекции о пожарах вы нас пригласили? В конце концов, при всем моем к вам уважении…

– Михаил Фролович, – Можайский не только не обиделся на резкую критику начальника Сыскной полиции, но и отнесся к ней с сочувствием, так как и в самом деле преамбула ни на первый, ни на более пристальный взгляды не казалась хоть как-то связанной со зверским убийством гимназиста. – Михаил Фролович, я всё поясню, имейте терпение.

– Уж постарайтесь, Юрий Михайлович, – тон Чулицкого по-прежнему был ворчливо-недовольным, но выражение лица заметно подобрело. – А то ведь это уже ни в какие ворота. Ночь на дворе, и…

Чулицкий замолчал, оборванный звонком телефона.

– Можайский! Да, Михаил Георгиевич… Ага, понимаю… Значит, вот так?.. Да… Нет, конечно: составьте, когда вам будет удобно… А вы могли бы?.. Ну что же, это было бы замечательно!.. Да, да, ждем!

Теперь уже Чулицкий выглядел не только подобревшим, но и крайне заинтересованным, так как речь, наконец-то, прямо заходила о Мякинине:

– Что? Что он сказал?

– Давайте немного подождем: Михаил Георгиевич сейчас будет лично и все расскажет. Уж он-то, согласитесь, сделает это куда как лучше, нежели я.

– Но в двух хотя бы словах вы можете пояснить?

Голова Можайского склонилась к плечу, глаза прищурились:

– Разве что в двух… Но сначала, – Можайский пальцем показал на Алексея Венедиктовича, – сделайте одолжение, вам ближе: возьмите за шиворот этого паршивца! И держите крепко!

От неожиданности сделанного ему предложения Чулицкий растерялся, а когда, осознав, что пристав не шутит, рванулся со стула и потянулся руками к Алексею Венедиктовичу, тот уже и сам вскочил на ноги, внезапно оказавшись куда более проворным, чем этого можно было ожидать от сильно пьяного человека.

Глаза Алексея Венедиктовича злобно сверкали. Даже, казалось, опухлость, вызванная опьянением, спала. Только сильный запах перегара, по-прежнему им источаемый, напоминал о выпитом самогоне жандармского офицера.

Увидев, что с одной стороны к нему приближается вполне уже оправившийся от изумления Чулицкий, а с другой – Инихов, на изумленного не походивший вообще никак; оценив, что за Иниховым с Чулицким повставали со своих стульев Гесс и Любимов, готовые также ринуться в «бой», причем Любимов явно шагнул с намерением отрезать путь к двери кабинета, Алексей Венедиктович швырнул в полицейских стул, чем на мгновение вызвал их замешательство, а потом, запустив руку во внутренний карман своего сюртука, выхватил короткоствольный, но оттого выглядевший не менее грозно револьвер.

– Не приближайтесь!

Чулицкий и не подумал остановиться.

– Говорю же, стойте, где стоите!

Рявкнул выстрел, с потолка посыпались щепки и штукатурка.

Чулицкий, находившийся прямо на линии огня, остановился. Но Инихов кинулся Алексею Венедиктовичу под ноги, а Гесс с Любимовым – один, оказавшийся сбоку, на руку, а второй, очутившийся почти за спиной, на спину.

Все повалились на пол. Послышался – на этот раз приглушенно – еще один выстрел. Стоявшая без дела на столе Можайского керосиновая лампа разлетелась вдребезги. Остро запахло топливом. Можайский, бросив быстрый взгляд на кучу-малу из насевших на отчаянно сопротивлявшегося Алексея Венедиктовича и самого Алексея Венедиктовича, подмятого к полу, но все еще извивавшегося и брыкавшегося, поспешил выхватить из лужи керосина оказавшиеся в ней бумаги и, встряхнув, швырнуть их на другой конец стола. После этого он подошел к двери и буквально на пороге остановил примчавшихся на звук пальбы и уже врывавшихся в кабинет дежурного офицера и рядового.

– Просто постойте за дверью: здесь и так уже тесновато. И когда Михаил Георгиевич, доктор, появится, пропустите его.

Раздался третий выстрел.

– Вот черт! – Можайский коснулся пальцами внезапно образовавшегося на его щеке и налившегося кровью рубца. – Господа! Вы что, решили позволить ему выпустить всю обойму?

– Лучше помоги! – Голос Чулицкого прозвучал хрипло, с отдышкой. – Взбесился гад!

– Убью!

Бах!

Со звоном разлетелось стекло в шкафу с книгами.

– Пусти!

Бах!

Что-то глухо бумкнуло. По кабинету, мешаясь с керосиновым, пополз запах спирта. Можайский, переглянувшись с дежурным офицером, шагнул к столу и вытащил из-под него непонятно когда и как оказавшуюся там бутылку водки. Точнее – две половинки бутылки, развалившейся аккуратно на горлышко и всю остальную часть.

– Досадно!

Офицер хмыкнул.

Бах!

Офицер ойкнул и резко вскинул руку к щеке, на которой появился такой же, как у Можайского, рубец.

Теперь уже хмыкнул Можайский.

Щелк! Щелк, щелк.

– Алексей Венедиктович!

Можайский встал над сплетенными на полу телами.

Щелк.

– Алексей Венедиктович!

Щелк.

– Может, хватит?

Первым опомнился Вадим Арнольдович Гесс: изловчившись, он высвободился из кучи-малы и поднялся на ноги. Один рукав его сюртука болтался на нитках. Под глазом наливался синяк. Волосы были взъерошены.

Вторым, к кому вернулся разум, был Инихов: Сергей Ильич, кряхтя, перекатился по полу в сторону от свалки и тоже встал на ноги. На его сюртуке не хватало пуговиц: вместо некоторых из них свисали безобразные обрывки ниток; в одном месте пуговицу вырвали с мясом – здесь нитки висели на оттопыренном лоскуте.

Чулицкий и Любимов оторвались от Сергея Венедиктовича и вернулись в более, нежели на полу, подобающее положение одновременно. С офицерского мундира Любимова был сорван один погон, а у гражданского сюртука Чулицкого – разорван отворот. При этом у Чулицкого был оцарапан лоб, а у Любимова расквашен нос: кровь капала из него на китель, брюки, пол. Отсюда первое, что сделал поручик, оказавшись на ногах, – запрокинул голову и приложил к носу смоченный в воде и протянутый ему Можайским платок.

– Красавцы!

Алексей Венедиктович, усевшись на ягодицы, привалившись спиной к стене и нелепо – полусогнуто – вытянув ноги, ошарашено смотрел на револьвер, поворачивая его в руке и так, и эдак.

– Но, но, но… как же это?

– А чего вы ожидали, любезнейший?

Можайский, подойдя к Мякинину и наклонившись над ним, решительно отобрал у него бесполезное и неопасное уже оружие. Выглядело это немного комично. Пожалуй, даже очень комично, потому что впоследствии, когда кто-нибудь описывал эту, со слов других услышанную сцену (а слухи о ней распространились быстро), он неизменно хихикал, представляя победительствующего пристава. Впрочем, люди смеялись беззлобно, добродушно: вся ситуация выглядела настолько нелепо, что и нелепая и даже смешная в ней заключительная роль Можайского могла вызывать улыбки, но никак не злословие.

– Как же так? – Алексей Венедиктович смотрел на свои, уже пустые, руки и все никак не мог прийти в себя от удивления.

Можайский положил револьвер на стол и смерил Алексея Венедиктовича своим улыбающимся неизменно-мертвой улыбкой взглядом:

– Револьвер двойного действия, голубчик, в неумелых руках – штука бесполезная. Чудо не в том, что вы и в упор ни в кого не попали, а в том, что самого себя не подстрелили.

Мякинин с ягодиц пересел на корточки, засунув руку в другой карман – не в тот, из которого он давеча выхватил оружие. И, как сие ни печально, здесь мы вынуждены отметить, что этот жест никого не насторожил: ни самого Можайского, ни Чулицкого, ни Инихова, ни Гесса с Любимовым. Возможно, потому, что в то же самое мгновение с порога кабинета донеслось деликатное покашливание, после которого приятный баритон вкрадчиво вопросил:

– Кажется, я в самое время?

Полицейские обернулись на голос: на пороге, положив руку на локоть дежурного офицера, стоял Михаил Георгиевич.

Возможно, то, что все отвлеклись на появление врача, и может до некоторой степени служить оправданием случившегося далее. Кто-то и прямо высказывал такую мысль. Но сам Можайский, вспоминая позже и рассказывая этот эпизод, неизменно хмурился – настолько, насколько это вообще было возможно при его-то и без того хмуром лице. Хмурился, неодобрительно качал головой и добавлял:

– Если бы не это наше головотяпство, скольких неприятностей можно было бы избежать!

А случилось, как, вероятно, помнит знакомый с судебной хроникой читатель, вот что: Алексей Венедиктович вынул из кармана бритву и раскрыл ее. Михаил Георгиевич – единственный, кто в этот момент стоял к Мякинину лицом – окриком привлек внимание полицейских, но было поздно. Рванувшиеся к нему Можайский и Чулицкий опоздали: Алексей Венедиктович широко размахнулся и перерезал себе горло.


13

К началу века медицинская наука шагнула далеко вперед – сравнительно с минувшими десятилетиями, – но спасти умиравшего с перерезанным горлом человека всё еще было непосильной задачей даже для самого хорошего врача и хирурга.

Михаил Георгиевич напрасно хлопотал над хрипевшим и захлебывавшимся собственной кровью Мякининым: две или три минуты спустя, злой, перепачканный, он вынужден был признать поражение.

Полицейские (Чулицкий и Можайский – в таких же залитых кровью сюртуке и кителе, как и сюртук Михаила Георгиевича) стояли мрачной, ошалевшей от произошедшего группой. Глядя на бесполезные усилия врача, они хранили, как принято выражаться, гробовое молчание, причем в данном конкретном случае этот эпитет приобрел до не смешного буквальный смысл. И только когда Михаил Георгиевич, до этого склонившийся над конвульсировавшим телом, выпрямился и отрицательно покачал головой, Чулицкий, грязно выругавшись, воскликнул:

– Да что же это такое?!

– М-да… Вот этого я не ожидал.

Улыбавшиеся, как и всегда, глаза Можайского производили сейчас особенно жуткое впечатление. Чулицкий содрогнулся.

– Может, кто-нибудь распорядится насчет тела?

Михаил Георгиевич задал вопрос как-то неожиданно буднично, но по всему было видно, что он обеспокоен и даже встревожен.

– Я – умываться. А потом…

Можайский в упор посмотрел на замолчавшего врача.

– А потом, Юрий Михайлович, я хотел бы получить некоторые объяснения. Вас, Михаил Фролович, это тоже касается.

Чулицкий вскинул голову, но посмотрел на доктора не тяжело в упор, а больше удивленно:

– А от меня-то вы что хотите услышать?

Теперь уже удивился Михаил Георгиевич:

– Но разве гимназист – не по вашей части?

Чулицкий побагровел, сделал шаг к доктору, потом от него, потом подошел к столу и с силой – внезапно и яростно – грохнул по нему кулаком. Удар был таким, что, подскочив, опрокинулись подсвечники с незажженными, к счастью, свечами. Одна из свечей переломилась пополам. Телефонный аппарат металлически лязгнул. От уже впитавшейся было в сукно лужи керосина пошел острый запах.

– Михаил Фролович… – Можайский поморщился, но непонятно от чего: от неприятного запаха или от выходившего за рамки приличий поступка Чулицкого. – Держите себя в руках. Мебель, как-никак, казенная!

На мгновение, буквально обомлев, Чулицкий замер, а потом, из красного сделавшись мертвенно-бледным, взорвался:

– Держать себя в руках? Держать себя в руках? Ну, вот что: с меня довольно! Ты, Можайский, перешел уже все границы! А я-то, Боже, какой дурак! Можайский поехал, Можайский приехал, Можайский подозревает, Можайский полагает! И что? Два – уже два! – трупа! На моих, Можайский, – не на твоих – руках! И надо же, какие пустяки: второй – с перерезанным на моих же глазах и чуть не при моем непосредственном участии горлом! Действительно: что тут такого? Сейчас его, труп этот, свезут в покойницкую, а мы, тем временем, чаю попьем! Послушаем Можайского, приятно скоротаем ночь… Да? Нет, черт тебя побери! И это… – Чулицкий с остервенением начал сдирать с себя перепачканный кровью Мякинина сюртук и, содрав, швырнул его в пристава. – Забери эту гадость! И хватит уже улыбаться! Ты слышишь? Хватит!

– Ну-ну, голубчик, – Михаил Георгиевич, подойдя к Чулицкому, приобнял его за плечи и усадил на стул. – Не стоит так переживать. Право, не стоит… Можайский!

Обернувшись к приставу, доктор кивнул на свой, все еще стоявший на полу возле тела Мякинина, красивый и явно дорогой медицинский чемоданчик. Можайский подхватил его и, раскрыв, подал Михаилу Георгиевичу кусочек хлопка и склянку с раствором нюхательной соли.

– Вот так, вот так, голубчик… – Нависая над Чулицким и тем самым не давая ему подняться со стула, Михаил Георгиевич смочил хлопок солью и быстро сунул его Чулицкому под нос.

Голова начальника сыскной полиции непроизвольно дернулась. С его лица немедленно спала мертвенная бледность, а приобретшие было синюшный оттенок губы вернули свой нормальный цвет.

– Не вставайте, Михаил Фролович, не вставайте: мы сами со всем распорядимся… А вы пока посидите. Минутку. Две… сколько нужно.

Чулицкий – скорее, инстинктивно, чем осознанно – предпринял все же попытку подняться со стула, но был остановлен:

– Не нужно, Михаил Фролович, не нужно… вот так: расслабьтесь и…

– Я… я… – Чулицкий смущенно посмотрел на Можайского. – Юрий Михайлович, кажется, я наговорил… немного… Вы уж извините меня.

Можайский отвел в сторону улыбающийся взгляд и, как это ни было удивительно и неожиданно, не менее смущенно ответил:

– Нет, нет, Михаил Фролович! Это вы меня извините. Ведь вы во всем правы, а я кругом виноват. Довела меня самоуверенность до этакой напасти! Решил, будь оно всё неладно, на эффект поиграть! И вот результат. – Можайский искренне и тяжело вздохнул. – А ведь всего-то и нужно было, там еще, в Плюссе, взять под стражу этого негодяя. А теперь…

– Ну, вот что, господа! – Доктор перебил Можайского решительно и резко. – Давайте-ка займемся приборкой. Убиваться по волосам будем потом: когда голову на место приладим. Что за институт благородных девиц, честное слово! Вы еще расшаркиваться тут начните! Ну-ка, эй!

Повинуясь окрику и жесту Михаила Георгиевича, к всеобщему изумлению, но и с всеобщего негласного согласия превратившегося вдруг, в тяжелейшей этой ситуации, в подлинного лидера, дежурный офицер и нижний чин, сбегавший куда-то за покрывалом и складными носилками, подхватили тело Мякинина, уложили его на носилки, прикрыли с головой покрывалом и вынесли прочь из кабинета. Чуть позже его забрали вызванные доктором по телефону санитары: в покойницкую полицейского дома – туда же, где уже лежало вскрытое и исследованное, насколько это было возможно при устроенной Можайским спешке, тело Мякинина-младшего.

Кровь с пола была замыта: вместе с ней исчез и сладковатый запах, до этого момента причудливо мешавшийся с запахами керосина, спирта и нашатыря. Можайскому из находившейся поблизости квартиры доставили чистый китель и пару сюртуков, в один из которых облачился уже вполне пришедший в себя Чулицкий, а в другой – Михаил Георгиевич, чей собственный сюртук также был безнадежно испорчен забрызгавшей его кровью.

Ранее растрепанные и поколоченные Гесс, Инихов и Любимов привели себя в божеский вид: только продолжавший распухать синяк под глазом Вадима Арнольдовича и не менее распухший нос Любимова отчаянно контрастировали с воцарившимся, в целом, в их обликах порядком. Михаил Георгиевич, снуя туда-сюда и оказываясь всюду, где требовалось немедленное руководство, обработал – между делом, можно сказать – исцарапанный лоб Чулицкого, наложил аккуратный pansementouate – пластырь, как стали говорить недавно – на нос поручика и, побренчав в кармане монетами, выдал одну из них Вадиму Арнольдовичу для приложения к глазнице.

Все это время Можайский, к суете доктора остававшийся совершенно безучастным, сидел за своим столом: мрачный, по виду – отрешенный от происходившего в кабинете, но все же порою бросавший быстрые взгляды на своих и сыскных, словно желая убедиться в том, что никто из них не разбежался. Перед ним лежали раскрытые папки Любимова и Гесса: Можайский перебирал их содержимое, раскладывая в каком-то – пока еще ему одному – понятном порядке.

Большие напольные часы с боем, не пострадавшие в недавней револьверной пальбе, показывали совсем уж несусветный час: время близилось к утру. И если Гесс, Любимов, Чулицкий и доктор выглядели уставшими, то Можайский с Иниховым, предыдущие сутки которых выдались особенно напряженными, деятельными и длинными, были бледны до синевы, а наступившая после волнений потасовки с Алексеем Венедиктовичем и его самоубийства реакция добавляла ощущения тяжести и даже опустошенности. Тех тяжести и опустошенности, которые свидетельствуют о достигнутом пределе наличных сил и требуют немедленного отдыха.

Тем не менее, ни Можайский, ни Инихов, ни, тем более, Чулицкий, Любимов, Гесс и Михаил Георгиевич заканчивать свой непомерно затянувшийся рабочий «день» не собирались. Все они, за исключением уже сидевшего за столом Можайского, покончив с уборкой кабинета, переодеваниями и вообще приведением себя в порядок, расселись по стульям с твердым намерением покончить со всеми неясностями прямо здесь и сейчас.

Дежурный офицер, до окончания дежурства которого, к слову, оставалось совсем немного, отрядил какого-то нижнего чина – возможно, того же, что уже мелькал в кабинете – в «Якорь»: с запиской от Можайского и распоряжением «стучаться, ломиться, требовать», но – кровь из носу! – раздобыть коробку чая (в участке, как это выяснилось, чай закончился), лимоны, корзину какой-нибудь еды – хотя бы и холодной и вчерашней – и пару, а лучше – три бутылки коньяка. И – папиросы: для всех, кроме Инихова. А Инихову – сигары: помощник начальника сыскной полиции был слаб на эту разновидность курительного табака.

«Александр Тимофеевич, дорогой, – писал Можайский в записке, – выручайте: ситуация чрезвычайная, толпою засиделись до утра, а делам ни краю, ни конца не видно. Окажите милость: отпустите человеку всего, что перечислит – лимоны, чай, какую-никакую снедь, коньяк, сигары, папиросы. Сочтемся к вечеру или около того – с премией за неурочное беспокойство.

P.S. В.А.Г. передает привет и спрашивает окорок – помните, как на прошлой неделе?

P.P.S. Сигары, если только это возможно, и папиросы от «Муссы».

Можайский».

Этот любопытный документ сохранился у владельца «Якоря» и позже демонстрировался им в «избранном кругу»: в качестве твердого свидетельства того, что именно в те мартовские часы перехода с ночи на утро Можайский и все, кто волей службы или судьбы оказались втянуты в ставшее впоследствии знаменитым дело «Ушедших», провели то самое – первое – полноценное совещание, на котором со всей очевидностью высветились некоторые из тех аспектов, что стали основополагающими в раскрытии, возможно, наиболее чудовищного, омерзительного и – полагаю, можно и так сказать – богохульного преступления за несколько десятилетий.

Однако, прежде чем перейти к рассказу об этом совещании, будет нелишним отвлечься на небольшую справку – совсем короткую; необходимую лишь для того, чтобы чуточку более полно представить тот колоссальный объем работы, который был выполнен полицейскими вообще и двумя из них – Вадимом Арнольдовичем Гессом и Николаем Вячеславовичем Любимовым – в частности.

Эта справка – об Адресном столе и полицейском архиве.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю