332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Павел Саксонов » Можайский — 1: начало (СИ) » Текст книги (страница 20)
Можайский — 1: начало (СИ)
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 02:01

Текст книги "Можайский — 1: начало (СИ)"


Автор книги: Павел Саксонов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 34 страниц)

– Однако!

– Вот именно.

– А кто такой – этот Былинкин Игнатий Игнатьевич? Никогда о нем не слышал.

– Забудьте! – Можайский махнул рукой, как будто отмахиваясь от ненужной детали. – Нет никакого почетного гражданина Былинкина. Или, если он даже и существует – проверить это у нас не было времени, – он – подсадная утка, фикция, поставленная в управляющие для того, чтобы скрыть настоящего владельца.

– И кто же он? – Чулицкий оторвался от очередной фотографии и вопросительно посмотрел на Можайского.

Можайский кивнул на Гесса:

– А вот это вам лучше всего пояснит Вадим Арнольдович.

Чулицкий обернулся к помощнику пристава. Гесс наскоро рассказал о своем визите в «Неопалимую Пальмиру». Услышав имя барона Кальберга, начальник сыскной полиции воскликнул:

– Матерь Божья!

Инихов схватился за спинку стула своего начальника и буквально выдохнул:

– Этого нам еще не хватало!

Можайский развел руками:

– Хватало или нет, но считаться с этим обстоятельством придется – факт. Но не все так просто: Кальберг сбежал.

– Как – сбежал? – Чулицкий бросил фотографии на стол. – Куда сбежал?

Гесс на мгновение смутился, но все же ответил:

– Куда – неизвестно. А вот как… Да, Михаил Фролович, признаюсь: обвел он меня вокруг пальца. И ведь чувствовал я, что лгал он напропалую: с первой же минуты, как только открыл дверь. Изворачивался и лгал! И сама обстановка в конторе этой «Пальмиры» ясно говорила, что дело нечисто. А вот поди ж ты: в какой-то момент расслабился я, задвинул свои подозрения подальше. Показалось мне, что его желание сотрудничать, его увлечение фотографическим делом были искренними. Само знакомство его с моим товарищем, Саевичем…

– Не тот ли это Саевич, которого Николай Васильевич к нам приглашал?

– Он самый, Михаил Фролович.

– Ну и дела!

Чулицкий сложил брошенные на стол фотографии в папку и отодвинул ее от себя. Затем снова придвинул, открыл – ему начали возвращать снимки стоявшие вокруг него Инихов, доктор и Любимов – и вложил в нее и эти фотографии.

– Прямо какой-то вечер встреч. Или ночь.

Все оглянулись на часы.

– Или утро, – Чулицкий констатировал этот факт уже как бы между прочим, без былого раздражения.

Вообще, выражение лица начальника сыскной полиции – до этого момента по большей части раздраженное – круто изменилось. Стало оно тихо-задумчивым и даже каким-то слегка опустошенным. Налив почти полный стакан коньяку, Михаил Фролович выпил его залпом, как будто пожелал вдруг, чтобы опьянение оградило его от ненужных и слишком уж навязчивых мыслей, свалило с ног, отправило в блаженное забытье. Впрочем, если такое желание у него и впрямь возникло, в нем он был не одинок: последнюю из трех оставшуюся бутылку прикончили все и разом – тут же, снова рассевшись по местам за столом, но возобновлять совещание почему-то не спеша.

Часы громко отсчитывали секунды и минуты. Их маятник пощелкивал. В окно по-прежнему постукивали льдинки то ли замерзшего дождя, то ли неудавшегося в тучах снега. Где-то за дверью кабинета слышались приглушенные голоса и шаги: похоже, в участок начали потихоньку собираться для утреннего доклада околоточные надзиратели. И хотя час для этого был еще все-таки достаточно ранним, но установленные самим Можайским правила допускали – когда заведомо было известно о его присутствии в участке – не церемониться со временем, а докладывать по удобству для самих околоточных. Сейчас это было некстати, но деваться было некуда.

– Прошу прощения, господа, я на минуту.


25

Можайский вышел из кабинета, отправившись узнать, в чем дело: точно ли это околоточные явились. Так оно и оказалось: если не все, то многие из них уже ожидали в приемном отделении, не допущенные дальше дежурным из Резерва офицером. «Всю ночь совещаются, нельзя мешать!»

Вид появившегося в приемном отделении Можайского всех глубоко поразил: и околоточных, и офицера. Нет, они, разумеется, и раньше видели своего начальника и сильно – до синюшной бледности – уставшим, и подвыпившим: насчет последнего Можайский вообще не отличался ни строгостью к себе, ни к своим подчиненным. Но еще никогда не приходилось им видеть его таким расстроенным, хотя сторонним людям он и не показался бы более мрачным лицом или более улыбчивым глазами, чем обычно.

Околоточные уже узнали о ночном происшествии в участке и – отчасти правильно – увязали тяжелый вид своего начальника именно с ним. И все же, перестав переговариваться и вытянувшись по струнке, как только Можайский вошел в приемное отделение, они, поглядывая то на него, то друг на друга, выглядели удивленными: с чего бы это «наш князь» так накрутил себя из-за того, что какой-то преступник покончил с собой? Удивило их и то, с каким небрежением к деталям Можайский начал выслушивать их доклады о ночных происшествиях и обстоятельствах минувших суток.

Юрий Михайлович и в самом деле слушал чуть ли не вполуха: его мысли явно витали где-то в сторонке от докладов. Он не делал никаких пометок, хотя обычно устный доклад каждого из околоточных тут же обрастал целым ворохом сделанных приставом записей: из них позже рождались распоряжения и предложения. Он то и дело отвлекался на то, чтобы взглянуть на часы – наручные, офицерские, сравнительно недавно вошедшие в армейский и полицейский обиход и быстро ставшие популярными. Оглядывался на окно и даже несколько раз подходил к нему, поворачиваясь к докладчикам спиной и, вытянувшись в полунаклоне к стеклу, вглядываясь в беспросветный еще утренний мрак. В такие мгновения докладывавший околоточный умолкал, но, побуждаемый нетерпеливым жестом так и не оборачивавшегося к нему лицом Можайского, продолжал – уже сбивчиво, растерянно – говорить.

Один раз Юрий Михайлович и вовсе перебил докладчика, внезапно обратившись к другому, еще дожидавшемуся своей очереди, околоточному:

– Скажи-ка, Степан, в «Анькином» все в порядке?

Вопрос прозвучал и неожиданно, и странно, так как был – по связи или, точнее, ее отсутствию с остальным – совершенно неуместным. Степан на мгновение растерялся, но быстро ответил, что ничего необычного в этом кабаке не отмечено: и минувший день, и уже минувшая ночь прошли спокойно. Во всяком случае, день – в самом кабаке, а ночь – в его окрестностях.

– Если бы что-то произошло, ваше сиятельство, Семён, дежуривший днем, или Иван, заступивший в ночь, мне бы доложили. Однако я могу уточнить, если вам нужны детали.

Можайский покачал головой, но так, что было видно: тема «Анькиного» еще не исчерпана. Околоточный ждал, а Юрий Михайлович, вышагивая от конторки к окну и обратно, о чем-то задумался. Наконец, он остановился:

– Вот что, Степан. Отправляйся попозже к Петру Николаевичу и предупреди его, что сегодня он мне понадобится. Передай ему, что пока еще я не знаю: сам ли зайду к нему, пошлю ли кого или с нарочным вызову сюда, в участок, но пусть будет наготове. Нужно поговорить. И скажи ему, что разговор будет сложным: понадобится вся его наблюдательность. И фамилию ему добавь: Мякинин. Пусть пока покопается в памяти, поищет и подумает. Понял?

– Так точно, ваше сиятельство!

– Ступай.

Степан, пораженный тем, что больше его Можайский ни о чем не спросил, оставив совершенно без внимания подготовленный им доклад, вышел из приемной. Другие околоточные были поражены не меньше.

Можайский, махнув рукой тому из них, которого он перебил – продолжай, мол, – снова начал беспокойно ходить от конторки к окну и обратно. Так докладчики сменялись один другим, и вскоре все они – скомкано, хаотично – свои доклады завершили, промелькнув перед ним, как тени перед Банко [111]111
  111 Персонаж трагедии Шекспира «Гамлет» – прародитель королей Шотландии. «Тени перед Банко» – показанная ему вереница его потомков.


[Закрыть]
. Только одного из них Юрий Михайлович задержал чуть долее, неожиданно заинтересовавшись подробностями мелкого, на первый взгляд, происшествия: кто-то пытался прокрасться в ту часть дома Ямщиковой, которая сдавалась под богатые квартиры.

– Задержать злоумышленника не удалось. Поднявший тревогу помощник дворника понадеялся справиться самостоятельно, но был оглушен и какое-то время пролежал у дверей в беспамятстве. Когда он пришел в себя и засвистел, напавшего на него и след простыл.

– Как он выглядел?

– Обычно, ваше сиятельство. Настолько, что помощник дворника поначалу решил, будто это – припозднившийся барин какой. И только когда злодей начал подбирать отмычки, стараясь отпереть парадную, дуралей сообразил: вор перед ним, а никакой не барин. А дальше – хуже. Вор ведь не убийца, как рассудил помощник, оружия с собой не носит, значит – и задержать его получится без особых хлопот. И вот, вместо того чтобы сразу свистеть, выскочил дурень из подворотни, где прятался от ветра, и навалился на «барина». Но тот не сплоховал…

Можайский своим улыбающимся взглядом вперился прямо в глаза околоточного, и околоточный поспешил поправиться:

– То есть, ваше сиятельство, ловким оказался, шельма! Вывернулся, сдернул с дворника шапку и прямо кулаком свалил его наземь. Убить – не убил, но у дуралея до сих пор в ушах звенит.

– Хм… А не заметил ли он амбала поблизости?

– Амбала, ваше сиятельство? – околоточный растерялся.

– Да: двухметрового такого и совершенно лысого?

Околоточный заморгал, не понимая: шутит его начальник или от усталости заговаривается?

– Ну?

– Никак нет, ваше сиятельство: никакого амбала он не приметил. Ни лысого, ни с волосами. Да и как, ваше сиятельство, определить бы было – лыс человек или нет? Шапки же у всех на головах. Погодка-то… того-с… не того…

Околоточный, поняв, что уже и сам начал непозволительно заговариваться, сбился и замолчал. Можайский же, не обратив, похоже, никакого внимания на вольную или невольную дерзость своего подчиненного, возобновил хождение от конторки к окну и обратно. Внезапно он остановился и спросил:

– Кто заступит на дневное дежурство?

Околоточный назвал фамилию городового.

– А в будущую ночь?

Околоточный назвал фамилию и этого городового.

Можайский на секунду задумался, а потом решительно заявил:

– Нет. Поменяй их местами. Кузьмин сообразительнее и просто сильнее физически. И вот еще что: вели ему быть начеку и ожидать любого происшествия, но вида не подавать. Это понятно?

– Никак нет, ваше сиятельство, но я распоряжусь.

Можайский, в ответ на искренность околоточного, невольно улыбнулся: по-настоящему, губами.

– Пусть поглядывает внимательно. Если заметит амбала, – Юрий Михайлович опять невольно улыбнулся, обратив внимание на то, с каким болезненным недоумением околоточный снова отреагировал на загадочную настойчивость с этим определением, – в одиночку пусть ничего не предпринимает: амбал этот чрезвычайно силен и очень опасен. Если окажется так, что он все же появится, пусть подаст знак на другие углы. А ты расставь на них тоже людей посильнее и строго-настрого накажи им быть начеку. Всякую мелочевку пусть оставят побоку. Более того: если что-то будет происходить на их участках – свистеть, но не отвлекаться! Всё внимание – на угол Кузьмина. Понятно?

И снова околоточный ответил «Никак нет, ваше сиятельство, но я распоряжусь»,

– Очень хорошо. А на день собери всех дворников по линии от Большого до Среднего – старших, младших, помощников. Пусть рассредоточатся, но не кучками, а естественно. Цель – наблюдение за домом Ямщиковой и недопущение в него посторонних. Любого неизвестного и любого из тех, кому в доме делать совершенно нечего, пусть немедленно сволакивают сюда, в участок.

– Да ведь эдак, ваше сиятельство, мы половину Васьки [112]112
  112 Васильевского острова.


[Закрыть]
здесь соберем! Там же столько народу шатается: разносчики всякие мелочные, мальчишки, побирушки под видом торговцев… Дом-то – лакомый кусок: состоятельных квартир в нем немало!

Можайский согласно кивнул, но распоряжение повторил:

– Ничего. Здесь с каждым в отдельности и разберемся: кто, что и зачем. Не пропускать никого!

Во взгляде околоточного появилось сомнение:

– Но ваше сиятельство! Нас исками и взысканиями задавят! Не имеем мы права никого хватать и волочь без должных на то оснований! Только если…

Можайский околоточного перебил:

– Я знаю, знаю!

– Прошу прощения, ваше сиятельство, я хотел сказать…

– Отставить.

Можайский жестом велел околоточному оставаться на месте и ждать, а сам вышел из приемного отделения и направился в свой кабинет. Через пару минут он вернулся с заверенным подписью Чулицкого предписанием:

В рамках следствия, снаряженного по отделению Сыскной Полиции Санкт-Петербургского Градоначальства сего числа марта месяца 1902 года, приказываю: чинам участка Васильевской полицейской части всячески содействовать следственным мероприятиям, а именно – взять под усиленный контроль посетителей дома Ямщиковой на углу Среднего проспекта Васильевского острова и линии и, сколь бы многочисленными они ни были, задерживать и доставлять в участок для установления личностей и мотивов. По каждому случаю задержания составлять рапорт на мое имя с указанием звания задержанного и его разъяснений.

Начальник СПб Градоначальства Сыскной Полиции Чулицкiй

– Действуй!

Околоточный повеселел, а в осанке его появилось что-то по-разбойничьи молодецкое. Не то чтобы он не доверял Можайскому и опасался положиться на его защиту в действиях не совсем законных или даже совсем незаконных. Напротив: за несколько лет службы под началом «нашего князя» он привык подчиняться почти безоговорочно и выполнять самые неожиданные, порою – очень странные, распоряжения. Но облава настолько масштабная, организовать какую ему поручалось теперь, не просто поражала воображение и не просто была странным сумасбродством, внезапно выросшим из пустякового, как полагал околоточный, ночного происшествия. Эта облава должна была наделать шуму, поднять, вполне возможно, грандиозный скандал, то есть – никак не могла быть снисходительно спущенной на тормозах благоволившим к Можайскому полицмейстером и градоначальником – бароном Нолькеном [113]113
  113 Барон Карл Станиславович фон Нолькен (1858–1919) – подполковник, далее – полковник и генерал-майор; исправляющий должность полицмейстера IV отделения СПб полиции, Варшавский обер-полицмейстер (с 1904 года), губернатор Томской (1905–1908) и Могилевской (1908–1910) губерний.


[Закрыть]
и Николаем Васильевичем Клейгельсом. Опасения околоточного и непосредственно за своего необычного и уважаемого начальника, и, разумеется, за самого себя, как за главного и отнюдь не слепого исполнителя начальственной воли, были вполне оправданны. Именно поэтому, увидев заверенное Чулицким предписание, придававшее хотя бы некую видимость законности затеянной операции, он и повеселел: теперь, что бы и кто бы ни обрушились на него и Можайского, от них можно было прикрыться.

Околоточный вышел, отправившись налаживать вокруг дома Ямщиковой «поимочную сеть», а Можайский подошел к установленному у конторки телефонному аппарату и попросил соединить его с Сушкиным. Дежурный офицер, вызывая телефонистку, метнул на Юрия Михайловича удивленный взгляд: зачем «нашему князю» в такой до неприличия ранний час понадобился известный всему Петербургу репортер, да еще и в момент, когда в кабинете Юрия Михайловича уже засиделись и заждались начальник Сыскной полиции, его помощник, старший помощник самого князя, поручик, которому – отметим, не забегая слишком вперед – вскоре предстояло стать помощником младшим, и доктор?

Довольно долгое время никто не отвечал, что, впрочем, удивительным не было. Наконец, в трубке послышался недовольный и явно спросонья мужской голос. Офицер передал трубку Можайскому.

– Никита?

– Черт вас побери! Кто это?

– Можайский.

Тональность голоса изменилась, словно сон с его обладателя, как и раздражение, слетел в мгновение ока. И в этом тоже ничего удивительного не было: Сушкин прекрасно знал, что из пустой прихоти Можайский не стал бы его тревожить в такой час.

– Что случилось?

– У тебя все в порядке?

– Как будто. А что должно было произойти?

– Человечек тут некий этой ночью пытался проникнуть в дом. Спугнул его молодой балбес – дворника вашего помощник. Но мало ли? Вдруг он не один был?

Сушкин явно насторожился:

– Ко мне ломился?

– Неизвестно. Но очень уж подозрительно. И вообще: события стали развиваться как-то уж слишком быстро. Ты уже, разумеется, в курсе дела с «Неопалимой Пальмирой» и бароном Кальбергом?

Сушкин – могло показаться именно так, хотя, возможно, это было всего лишь следствием телефонного искажения – хихикнул:

– Разумеется. Спасибо, кстати, за разрешение посидеть с Вадимом Арнольдовичем и покопаться в снимках.

Можайский вздохнул:

– Чего уж там… Поработал ты с Любимовым на славу, а долг, как говорится, платежом красен. За Адресный стол и Архив тебе спасибо. Но…

– Если ты о гонках по городу, – и снова могло бы показаться, что Сушкин хихикнул, – то не беспокойся. В Листке сегодня выйдет статья. Ожидаю настоящую сенсацию!

Можайский опять вздохнул:

– Это меня меньше всего интересует. По крайней мере, сейчас.

– Напрасно: статья прелюбопытнейшая!

– Да я не о статье, а о последствиях ваших лихачеств. Кстати: еще одно отдельное спасибо за Пржевальского.

– Явился все-таки?

– Да. Будет работать.

– Вот и славно. Однако… – В голосе Сушкина, ставшего было умиротворенно-самодовольным, вновь появилась настороженность. – Что ты говоришь о развитии событий? Почему считаешь, что это ко мне пытались вломиться?

Можайский помедлил с ответом, словно собираясь с мыслями, а затем рассказал репортеру о страшной находке неподалеку от Плюссы и о самоубийстве Мякинина-старшего – Алексея Венедиктовича. Сушкин, выслушав, только присвистнул.

– Так вот. Я полагаю, что убийство это и самоубийство – часть дела с пожарами. Оба они – и гимназист, и его старший брат – были замешаны. Как – пока не спрашивай. Не спрашивай и о том, какие последствия имеют – или могут иметь – их смерти для организаторов преступлений. Буду тебе благодарен, если воздержишься и от вопросов, почему в первую голову – уверен, что это именно так – попытались теперь добраться и до тебя. Сейчас намного важнее другое.

Сушкин схватил на лету:

– Сидеть дома и не высовываться?

– Именно так. Сейчас вокруг твоего дома организуется облава. Не уверен, что кто-то в нее попадется, но чем черт не шутит? Ночью тоже всё будет под наблюдением. Твое же дело – ни под какими предлогами никуда не отлучаться. Я не могу посылать за тобой людей. Понял?

– Но хоть в курсе-то происходящего будешь меня держать?

И снова, прежде чем ответить, Можайский помедлил, но теперь уже не словно собираясь с мыслями, а явно колеблясь.

– Если честно, не знаю. Дел – невпроворот. Уж как пойдет, не обессудь. Могу обещать только, что privilege [114]114
  114 Привилегия. Можайский имеет в виду эксклюзивное право на публикацию после «одобрения цензурой» (самим Можайским).


[Закрыть]
за тобой.

Сушкин был вынужден согласиться, хотя, очевидно, далось ему это согласие непросто. Будучи натурой энергичной и деятельной, а также отличаясь любопытством всех варвар [115]115
  115 Намек на поговорку «любопытной Варваре на базаре нос оторвали».


[Закрыть]
на свете вместе взятых, ему трудно было дать слово не высовывать из квартиры свой нос и уж тем более – не совать его куда ни попадя. И все же слово он дал, а на слово его, как в этом уже не раз Можайский убеждался лично, можно было положиться безоговорочно.

С делами в приемном отделении было покончено: околоточные разошлись, Сушкин предупрежден. Можайский, отдав трубку дежурному офицеру, неожиданно оперся о стойку конторки – на несколько секунд, но и этого времени офицеру хватило, чтобы заметить, насколько усилилась синюшная бледность на лице князя и какой страшной она показалась вдруг на фоне суточной щетины.

Не колеблясь, офицер нырнул под конторку и появился снова со стаканом в руке:

– Прошу вас, Юрий Михайлович…

Можайский кивнул, принял стакан и сделал большой глоток. И тут же – щеки его снова заметно нарумянились – едва не брызнул непроглоченным на конторку и офицера.

– Что за черт? Я думал, это – вода!

– Прошу прощения, – офицер опять нырнул под конторку и вынырнул из-под нее с бутылкой. – Я знаю, не положено, но…

Можайский махнул рукой и уже более осторожно опустошил стакан. Его улыбающиеся глаза подернулись легкой дымкой, но только на мгновение: спустя этот краткий миг они снова улыбались, как ни в чем не бывало.

Вернув дежурному офицеру пустой стакан, Можайский направился в свой кабинет.


26

В кабинете его явно заждались, хотя отсутствовал он, в общем-то, недолго. Впрочем, и в его отсутствие времени никто не терял: по кругу вновь были пущены фотографии из реестров «Неопалимой Пальмиры», а еще – сделанные Любимовым и Сушкиным выписки из Архива и Адресного стола. Гесс и поручик давали пояснения. Чулицкий с Иниховым, перебирая фотографии и выписки, вслушивались и – каждый в своей памятной книжке – делали пометки, явно соотнося их с отмеченными цифрами карточками и бумагами. Доктор, не столь заинтересованный, как он выразился, «писаниной» и «светописью», сидел за столом, барабаня по его крышке пальцами и время от времени перебивая занятия Инихова расспросами о подробностях поездки в Плюссу. Инихов в такие минуты отрывался от фотографий, бумаг и своей памятной книжки и – сжато, но со всеми необходимыми деталями – отвечал на вопросы Михаила Георгиевича: вопросы эти были неожиданными, но дельными.

Едва Можайский вошел, все на него оборотились. Чулицкий, явно забыв, что находился он не в своем кабинете, а в собственном кабинете пристава, пригласительным жестом указал на стул, призывая Юрия Михайловича поскорее сесть и вернуться к совещанию.

– Ну?

Можайский сел и пересказал свой разговор с Сушкиным.

– Очень хорошо. – Чулицкий одобрительно кивнул. – Надеюсь, он сдержит слово и не будет путаться под ногами. Охранять его у нас нет никакой возможности. Дай Бог, самим-то кости не переломать!

Почему Чулицкий решил, что над ними самими – участниками совещания – нависла угроза оказаться с переломанными костями, он не уточнил, но все, включая и Можайского, по-видимому, поняли его так, как именно он и хотел. Во всяком случае, никто не возразил и не выказал удивления.

– Вижу, господа, – Можайский указал на бумаги, – вы и до них уже добрались. Что ж: документы действительно любопытные!

– Не то слово! – Инихов захлопнул памятную книжку и заложил за ее переплет карандаш. – Интересная вырисовывается картина. Лорд Макбет местного значения. Васильевский тан [116]116
  116 Титул феодальных владетелей в средневековой Шотландии. До своего восшествия на престол Макбет был таном Гламиса и Кавдора («Гламисский и Кавдорский тан»).


[Закрыть]
!

– Да. – Можайский улыбнулся губами. – Удивительные совпадения. Настолько удивительные и многочисленные, что вряд ли и совпадения. Все, без исключения, выгодоприобретатели – жители – как нынешние, так и бывшие – Васильевской полицейской части. И большая часть благотворительных обществ, которым они пожертвовали полученное в результате пожаров и гибели родственников имущество, работают тоже здесь.

– Трудные предстоят деньки! – Чулицкий нахмурился. – Сколько народу арестовать придется! При условии, конечно, – быстро поправился он, – что мы сумеем собрать доказательную базу или хотя бы взять устроителей злодеяний. А мы ведь даже не знаем, кто они такие, не считая барона Кальберга. Вот еще, кстати, головная боль! Какой скандал выйдет…

Чулицкий нахмурился еще больше.

– Не удивлюсь, если мошенник в каком-нибудь великосветском салоне спрятался и посмеивается над нами тихонечко. Попивая кофе из чашки с золотым ободочком! А тут еще Мякинины эти… Юрий Михайлович, вы уверены, что они и впрямь как-то связаны с делом? Может, все же они – отдельная история?

Можайский ответил незамедлительно:

– Связаны, Михаил Фролович, еще как связаны!

– Но почему вы так решили? Откуда эта уверенность? Они ведь только что всплыли на поверхность, и ни тот, ни другой ни в каких записях не фигурируют! Вы вообще впервые узнали об их существовании не далее, чем вчера, когда с заявлением к вам явился этот… братоубийца. Да и точно ли он – убийца гимназиста? Знаете ли, то, что он перерезал себе горло, предварительно попытавшись всех нас перестрелять, еще ни о чем не говорит. Где доказательства?

Можайский посмотрел на доктора, и Михаил Георгиевич, поняв намек, взял слово:

– Вообще-то мне и самому было бы интересно узнать, каким это образом, князь, вы так быстро и… – доктор выдержал немного театральную паузу, – безошибочно определили причину смерти Мякинина-младшего, не говоря уже о том, чтобы понять: убили-то его вовсе не в Плюссе.

– Как – не в Плюссе? – Чулицкий буквально подскочил на стуле. – А где?

– Мало того, – доктор проигнорировал вопрос начальника сыскной полиции, – хотелось бы мне узнать и то, откуда вы взяли, что смерть наступила намного раньше той даты, которая была указана в найденной в кармане его одежды телеграфной квитанции. Да: хотелось бы мне всё это узнать!

Чулицкий почти взорвался:

– Да что же это? Подождите! Как – раньше? Это же абсурд! Зачем тогда бланк? Откуда он взялся в его кармане?

Михаил Георгиевич обстоятельно обстучал папиросу о портсигар, не спеша чиркнул спичкой, закурил, откинулся на спинку стула и, пустив колечками дым, прищурился на Чулицкого:

– О бланке – вопрос не мне. Это уже вам Можайский как-нибудь пояснит. Если сумеет, конечно…

Можайский склонил голову к плечу.

– А вот насчет всего остального: извольте.

И снова – в несчетный уже раз – в кабинете наступила почти гробовая тишина: все воззрились на доктора, ожидая Бог весть каких откровений. И доктор, нужно признаться, не подкачал. Время от времени наклоняясь к столу, чтобы сбросить с папиросы пепел в стоявшую около тарелок и стаканов пепельницу, а затем вновь откидываясь на спинку стула, он поведал вещи и странные, и неожиданные. Во всяком случае, странные и неожиданные для большинства: Можайский им ничуть не удивился, уже зная, что именно будет рассказано.

– Начнем с причины смерти. Тут всё просто. Сделав вскрытие, я доподлинно установил, что гимназист… – доктор сделал эффектную паузу, – попросту угорел.

– Угорел? – Инихов, собственными глазам видевший изуродованный, буквально растерзанный труп Мякинина-младшего, не поверил своим ушам. – То есть – как угорел?

– А вот так. – Доктор слегка улыбнулся. – Как угорают люди? Кто-то – уснув у неисправной печки. Кто-то – оказавшись запертым в помещении, наполненном продуктами горения. Вообще-то статистика такого рода смертей не по моей части, но, полагаю, вы знаете из отчетов пожарной части, что чаще всего на тех же пожарах люди гибнут вовсе не от огня, а просто отравившись. Угорев, как принято в таких случаях выражаться.

Инихов кивнул.

– Продукты горения, в просторечии именуемые дымом, чрезвычайно опасны для любого живого существа вообще и для человека в частности. И хотя по-прежнему широко распространено то мнение, что люди в дыму всего лишь задыхаются, это не так. В действительности дым – не будем вдаваться в детали о его компонентах – вступает в химическую реакцию, очевидно, с кровью, нарушая ее состав и становясь барьером на выполнении ею своих обычных функций [117]117
  117 Открытие того, что красные кровяные тельца – эритроциты – переносят кислород, было сделано только примерно через полстолетия после описываемых событий. Однако доктор вполне мог знать о современных ему исследованиях крови и ее функциях, хотя, в целом, его рассуждения куда больше подошли бы более поздним эпохам. Тем не менее, уже ко времени описываемых событий клиническая картина смерти от отравления угарным газом ясно показывала любому врачу и патологоанатому, что речь не может идти о «простом» удушье – в том смысле, который обычно вкладывается в это определение.


[Закрыть]
. Картина смерти при этом настолько типична и выражена, что спутать смерть от отравления продуктами горения с какой-либо другой причиной невозможно. Отбрасывая ненужную шелуху – ее, при желании, вы найдете в моем отчете, который я составлю… гм… – Михаил Георгиевич оглянулся на часы, – скажем, где-нибудь после полудня или ближе к вечеру… Так вот: отбрасывая всякие термины, просто скажу: вскрытие показало, что Мякинин-младший всего-навсего угорел. Вы, по старинке, можете это назвать «задохнулся в дыму».

Инихов, из ума которого не выходило изуродованное тело, попытался было возразить:

– Но вы же сказали… вы подтвердили, что его убили! А тут получается, что речь идет о несчастном случае?

Доктор затушил папиросу и окинул Инихова иронично-сочувственным взглядом:

– Если человек всего лишь отравился угарным газом, это отнюдь не означает, что он умер сам по себе. Эдак вы дойдете и до того, что человек с проломленной топором головой всего лишь неудачно споткнулся и темечком стукнулся об этот топор.

Инихов густо покраснел: от стыда; осознав свою оплошность. Михаил же Георгиевич продолжил:

– В том, что гимназиста убили, сомнений нет никаких. Из всех полученных им травм лично я с абсолютно твердой уверенностью к прижизненным могу отнести лишь две, а точнее – одну, если можно так выразиться, «цельную» и множество мелких, но составляющих как бы единое общее. Цельная травма – сломанный нос. И хотя сломан он был неоднократно, но первый перелом отломками костей вызвал обильное кровотечение, тогда как все последующие – нет. Когда Мякинину ломали нос и впоследствии, он был уже мертв, кровообращение в его теле отсутствовало.

Любимова передернуло:

– Доктор! Вы хотите сказать, что уже мертвому гимназисту еще раз сломали нос?!

– Именно так. А что вас удивляет?

– Но… но…

– Ах, да: вы же не видели тело!

– Но это же изуверство какое-то!

Поручик с тоской во взоре посмотрел на пустые бутылки и такой же пустой стакан. Доктор, подметив это, усмехнулся и перелил содержимое своего – на треть еще, как ни странно, наполненного – стакана в стакан поручика. Это был последний остававшийся в участке коньяк. Можайский обменялся взглядом со старшим по чину Чулицким – в обычных обстоятельствах он бы к такой «церемонности» не прибег, но обстоятельства обычными не были, не говоря уже о том, что все вообще-то были уже довольно пьяненькими. И хотя в рассказе об этом совещании отразить такое состояние его участников весьма затруднительно, тем не менее, факт остается фактом. Впоследствии и сам Можайский, и тот же Чулицкий откровенно признавались: Можайский в беседе с Нолькеном – «Сам удивляюсь, как мы потом еще и работали, и на ногах держались. Вероятно, всё – нервы, ослабили эффект!» Чулицкий – Клейгельсу: «Перебрали мы, конечно, изрядно, но понял я это намного позже: когда вечером меня прямо на улице похмелье скрутило!» Однако, несмотря на то, что осознание «перебора» пришло к участникам совещания существенно позже, Можайский уже в тот самый момент, когда поручик тоскливо взглянул на пустые бутылки, а доктор великодушно уступил ему остатки из своего стакана, чувствовал, что всем «хорошо» и не был уверен в том, что к этому «хорошо» следует добавить «еще лучше». Или, что будет более точно, не был уверен в том, как к этой инициативе отнесутся остальные: сам-то Можайский, как и поручик, пожалуй, выпил бы и еще.

Чулицкий, верно поняв смысл брошенного на него приставом взгляда, кивнул головой: мол, я тоже не против, распоряжайтесь. И тогда Можайский, на минутку выйдя из кабинета, распорядился еще раз дойти до Александра Тимофеевича из «Якоря» и бить ему челом: как это бывает у засидевшихся русских людей, оказалось мало!

Между тем, доктор, воспользовавшись образовавшейся паузой, попенял поручику на его излишне, как он выразился, детские взгляды и странное представление об изуверстве:

– Вы полагаете, мой юный друг, что многократно ломать нос живому человеку – меньшее изуверство, чем проделать это с человеком мертвым?

– Михаил Георгиевич!

– Полноте, Николай Вячеславович, полноте! – В устах доктора обращение к поручику по имени-отчеству прозвучало особенно насмешливо. – У того, кто такое сделал, были свои причины: мало ли зачем понадобилось изуродовать труп? Но, смею вас заверить, надругаться над мертвым – куда как пристойней, чем издеваться над живым. Вы просто находитесь в плену предрассудков.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю