Текст книги "Клад"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

– Теперь все в порядке. Бояться глупо. Жизнь исчерпана. Но я нашел клад.

Денисенко вздрогнул. Такого он не ожидал.

– Да, это возможность изменить жизнь. Но я не должен поддаваться. Жизнь прожита, изжита, съедена, непоправима… – Он говорил тоном гипнотизера, внушающего постороннему. – Не нужно, Федор, не нужно поддаваться иллюзиям. Ничего не будет. Саша достанет клад. Он обеспечит Веру и ребенка, а твое дело уйти. Ты должен уйти. Ты готов к этому. Ты уйдешь?

Федор поднялся на ноги.

– Не смей бояться! Не будь жалкой тряпкой. Это же быстро. И покой, наконец-то покой. Тебе нужен покой, а не клад. Стыдись. Не трусь.

Убедил ли он себя или водка помогла, но Федор сделал несколько шагов вперед.

– Стой! – выскочил перед ним Валера, преграждая путь.

Федор остановился и посмотрел огорченно.

– Что вам нужно?

– Ты нашел клад?

Лицо Федора задергалось.

– Уйдите! Вы мне мешаете.

– Стой, псих. Куда ты собрался? На тот свет?

– Вы все слышали? Тем лучше. Значит, вы понимаете, что я вас не боюсь.

Валера схватил его за отвороты джинсовой куртки.

– Где он? Клад где?

– Клад? В надежный руках. Не тратьте силы и не мешайте мне. Так будет лучше.

– Пьяный идиот! Это же деньги. Ты человеком станешь! Или пить будешь сколько хочешь! Зачем тебе вешаться?

Почему-то он решил, что Федор намерен повеситься в сарае.

– Где клад? Мы поделим его. Я все сделаю. Ты пальцем о палец не ударишь. Получишь свое и качай куда угодно. Где?! Я помогу!

– Вы поможете мне? – переспросил Федор.

– Факт, помогу! Ты, я вижу, ослаб в этой жизни, не уверен в себе. Ерунда. С каждым бывает. Я тебя на ноги поставлю. Я тебя вылечу. Я тебе помогу.

Они стояли рядом, но в темноте и в волнении Валера не видел, как меняется выражение лица Федора, как появляется и искажает его загадочно-страшноватая улыбка. Впрочем, он все равно не понял бы значения этой улыбки, как не понимал, в какой помощи нуждается Федор.

– Ты только послушай меня! Ты еще тысячу лет проживешь. Да как!

– Вы поможете мне.

– О чем ты говоришь! Я тебе лучше родного брата.

– Да, вы можете помочь. Вы уже помогли. Вам очень нужны эти деньги?

– Кому ж деньги не нужны! И тебе нужны. Я вовремя подоспел.

– Да, вы пришли вовремя. Сам бы я не справился.

– Понятно, дело непростое. Но я за тебя все сделаю.

– Нет, не за меня. Мне просто нужна… помощь.

– Я же сказал тебе, чудак! Где он?

Федор смотрел, и улыбка на лице застывала, превращалась в маску.

– Я должен умыться.

– Конечно, ты же выпивши, сейчас я тебе плесну на голову, придешь в себя, и порядок.

– Нет, я сам.

– Ну, давай сам.

Федор нетвердо двинутся к колодцу.

– Держись, чудак, держись. Мы еще поживем, мы еще заживем. Ишь, какую глупость выдумал! Если б не я… Давай-ка солью.

Федор отвел его руки, потянувшиеся к ведру.

– Нет, я сам. Постойте здесь.

– Ну, как хочешь. Хозяин – барин.

Валера даже остановился в восторге от исключительной удачи.

– Спасибо. Я бы не справился сам, – сказал Федор тихо и резко толкнул ведро вниз.

Денисенко даже не бросился, чтобы удержать, помешать, настолько ошеломило его происшедшее. Наконец-то Федору повезло в этой жизни, в оставшиеся ее секунды. Он потерял сознание под первым же ударом, но не упал, следующие как бы поддерживали его на ногах, он не успевал рухнуть, каждый очередной удар подбрасывал валившуюся голову. И только когда рукоять совершила последний оборот и цепь натянулась, вздрагивая судорожно, как и умирающий человек, тот опустился на колени и сел…

– Убил, убил, – повторил Валера, не понимая, что страшным враньем достигает цели противоположной, окончательно лишая Александра Дмитриевича даже призрачной надежды.

«Если Федор сказал, а «этот» все-таки убил его, не может же он меня в живых оставить?»

Мысль была простой и ужасной.

«Что бы я ни сделал, он убьет меня. Вот и все. Вот и все».

Было абсурдно, почти невероятно знать, что сейчас тебя убьют. Саша не ведал, что происходило в последние минуты в душе Федора, но в отличие от него сам он хотел жить, так хотел жить, как никогда еще не хотел.

Птицы на балконе, будто спугнутые вспышкой ужаса в его душе, сорвались с перил и вспорхнули стайкой…

Совсем тихо стало.

– Ну? – произнес Валера.

– Ты же видишь, – Пашков повел головой насколько мог, оглядывая разоренную комнату, – тут нет ничего.

– А где?

– Там, закопан во дворе…

«Зачем я это? Разве повезет он меня к Захару? Перестань цепляться за жизнь. Не унижайся, бесполезно».

И тот подтвердил, скрипнув зубами. Так хорошо начавшаяся «операция» стала давать сбои. «Похоже, не врет, гнида. Ну, ничего, получишь под конец на всю катушку…»

– Это усложняет положение. Придется тебя упаковать как следует… Сам понимаешь, веревки, кляп, в одеяло заверну. Чтобы с гарантией, чтоб ни звука. И доеду. Если найду, вернусь, развяжу… Если врешь, время тянешь, тоже вернусь, тогда тебе никто не позавидует.

«Неужели мне сейчас можно позавидовать? И если найдет, и если не найдет, я за это время все равно сдохну…» Пашков представил себя неподвижным, задыхающимся, с кляпом, в одеяле. «Сердце не выдержит… И никто не спасет. Если и придет кто, позвонит и уйдет. Когда это решатся дверь взломать? Через неделю, через месяц? Когда вонь до соседей дойдет?»

Смерть в ватном мешке казалась настолько мучительной и кошмарной, что Саша в слабости пожалел о том, что клада нет в квартире. «Тогда «этот» взял бы клад и убил меня поскорее. Но клада нет. Что же делать? Молчать. Пусть сейчас убивает, сразу».

– Я не скажу.

– Дурак.

Теперь Валера говорил лаконично, а действовал деловито. Он откинул крышку чемоданчика и достал тот самый предмет, который Саша уже заметил, но определить не сумел. Это был средней длины металлический стержень с деревянной рукояткой. Один конец его был сплюснут наподобие отвертки, от другого тянулся белый шнур с черным штепселем.

– Видишь? – спросил Валера.

И чтобы Пашков увидел получше, поднес электрический паяльник к самым его глазам и дал рассмотреть не только инструмент, но и заводскую маркировку, цифры и буквы – 220В65ВТ, 1972 г. И еще буквы, образующие слово «ЭРА», заключенное в вытянутый пятиугольник.

«Господи! Семьдесят второй год… Я жил и представить не мог, что кто-то на каком-то заводе «ЭРА» делает эту штуку, чтобы пытать меня и убить. Сколько лет прошло… И вот дождался». Как в бреду представился гумилевский рабочий в серой блузе, отливавший пулю, «что меня с землею разлучит». «Вот так и бывает, любой кошмар, любой абсурд, все бывает. Все правда. Зачем он сделал этот паяльник?..»

– Посмотрел?

Денисенко положил паяльник на пол и занялся очередными необходимыми приготовлениями: вытащил смотанный черный шнур удлинителя, нашел розетку у дверей, размотал шнур, включил удлинитель.

– Я закричу, – прохрипел Пашков.

– Не нужно.

Он снова ударил его отработанным ударом, заставлявшим терять сознание на короткое время. За это время Валера успел, однако, сделать, что намечал. Во рту у Пашкова оказался кляп, на этот раз не из чемодана, а его же собственная кухонная тряпка, грязная и вонючая, вызывавшая удушье и тошноту. Валера знал, что делает. Кроме тряпки, он принес из кухни стеклянную пол-литровую банку, наполненную водой, и поставил на пол рядом с паяльником. Потом подвинул стул, уселся и соединил шнур паяльника с удлинителем.

– Полный порядок. Сейчас нагреется.

Он послюнявил палец и коснулся стержня.

– Греется, – сообщил он спокойно.

Саша только дышал тяжело. Мысли ускользали. Казалось, он опустился на низшую отметку сознания, когда думать становится невозможно.

– Порядок. Нагрелся.

Пашков закрыл глаза.

– Погоди, погоди! Ты что это расслабился? – спросил палач с беспокойством. После случая с Федором от такого интеллигентского дерьма приходилось ожидать чего угодно. «Приспособились, паразиты, на тот свет скрываться. Врешь, не дам тебе сдохнуть раньше времени!»

– Что ты расслабился, слышь?

И Валера почти ласково шлепнул Сашу ладонью по щеке.

Тот открыл глаза.

– Без паники.

Денисенко отключил паяльник и опустил стержень в банку с водой. В банке зашипело.

– Перегрелся. Пусть остынет. Разогреть мы всегда успеем, правда?

«Почему человек надеется на чудо? Почему так жить хочется?» – захотелось крикнуть Саше, и он невольно напряг челюсти. Валера понял его по-своему и быстро выдернул кляп.

Так немного было сделано, но Пашкову померещилось, что чудо началось, и он скривился в жалкой улыбке.

– Спасибо…

Денисенко посмотрел удовлетворенно.

– Видишь, по-хорошему-то лучше! Ну, говори.

– Нельзя же, нельзя же так. Ты знаешь, что клад по закону…

– Не знаю! – отрезал Денисенко. – Нету для меня закона, понял? Был я на страже закона, а ты меня оттуда вышиб. Теперь плати. Я ж с тобой, как с дитем, нянчусь. Куш предлагаю. Ну! Выкинь закон из головы. Ты сам клад от закона скрываешь. Забыл? Для нас теперь один закон. Закон – тайга!

И снова он сделал ошибку. На этот раз подвела пашковская слабость и попытки к переговорам. Нужно было схитрить, согласиться на словах на сдачу клада, на дележку вознаграждения. Может быть, таким приемом и вынудил бы он Сашу самообмануться, довериться, схватиться за соломинку. Но сама мысль отдать три четверти клада «дяде» была настолько неприемлема для Валеры, такой дикой казалась, что вызывала только злость и ярость. А еще больше ненависть к Пашкову ярила, не только убить хотелось, не просто убить, но сломить, замарать, обязательно преступником сделать, чтобы и жалеть о такой сволочи никому в голову не пришло.

– Ах ты, падаль собачья, сука позорная! С тобой, как с человеком, а ты… Разевай рот! Держи кляп, жри тряпку!

Пашков сжал зубы, а Валера схватил невключенный паяльник, может быть, и сам забыв в ожесточении, что тот выключен и охлажден, и ткнул им в губы Пашкову. Но и холодный стержень показался в ту минуту Саше раскаленным, и он инстинктивно, не от боли, а от страха открыл рот.

Кляп снова сдавил горло, в глаза снова смотрел Валера, последняя передышка истекла.

– Ну, ты сам выбрал.

Тут Денисенко заметил, что паяльник выключен, включил и присел на стул, почти упал. У Пашкова уходила надежда выжить, у Валеры рушилась «операция».

– Ничего, нагреется, – выдохнул он упрямо. – Нагреется и сработает.

«Теперь уже все. Нагреется, и я умру. Он, конечно, будет мучить, убивать не сразу, но долго я не выдержу… А если сказать? Все-таки хоть один процент, хоть на чудо надежда… Ну почему мне сейчас умирать, зачем, за что? Как это страшно, Господи, как же страшно… И я еще описывал, как Шумов геройствовал, как другие умирали, не дрогнув… Неужели они не знали страха? Нет, не может быть. Смерть же это, смерть. Зачем? Во имя чего? Неужели я еще один раб, которого в жертву проклятому басилевсу принесли! За что? Ну развяжи же ты меня, мерзавец, возьми эти проклятые желтые железки и отпусти. Не отпустит. И если возьмет, не отпустит… Все. Сил бы хоть немного. За что умираю? Сам виноват… Сказать Мазину нужно было. Как преступник умираю. Почему так, почему? Раньше люди не боялись, прощались с родными, причащались, в сражениях погибали, в застенках, а я хуже всех… Никто не видит и не знает. За что?..»

– Последний твой шанс.

Валера опять помусолил палец, осторожно поднес к паяльнику.

«Сам-то боится малой боли. А меня ждет жуткая».

Саша не заметил, как глаза наполнились слезами, и вот одна, тяжелая, сорвалась и покатилась по щеке.

Денисенко увидел слезу и наполнился надеждой.

– Развязать?

«Развязать? Конечно, развязать. Лучше умереть развязанным. Лучше умереть стоя… Что это у меня лицо мокрое? Плачу? Перед кем? Сколько людей без слез умерло. Да не позорься же ты, сволочь! Умри как следует, если жить не умел. Не за идею, не за клад, не за человечество, хоть за себя сумей умереть, соблюди в себе человека…»

– Еще сомневаешься? Смотри.

Валера провел накалившимся паяльником по обивке кресла рядом с ногой Пашкова. Ткань разошлась, и пахнуло вонючим синтетическим дымом.

– Ну, гнида! Сейчас и от тебя завоняет. Сейчас я тебя… Ну!

Он протянул руку и разорвал на Саше майку.

– Вот как от тебя завоняет!

Прошелся по волосам на груди.

– Говори!

«Господи! Если ты есть, пошли смерть, сократи мучения…»

– Ну!

– Ы-ы, – простонал Саша.

И еще раз Валера вырвал кляп.

– Говори!

Кончик паяльника замелькал у самых глаз, Саша сжал веки.

«Дай мне сил…»

– Не скажу… ничего…

Паяльник опустился, коснулся тела и пополз по груди вниз.

Александр Дмитриевич потерял сознание.

Он не видел, как с той самой ветки над балконом, которой он всегда любовался, спрыгнул человек, бросился в комнату, и прежде чем Валера успел сообразить, откуда свалилась опасность, перехватил руку с паяльником. Валера выгнулся, но хватка была мертвой, он уронил паяльник и вцепился во врага зубами, одновременно давя коленкой в пах.

– Ах ты, гадюка, – прохрипел Сергей и, схватив паяльник, нанес удар, как штыком. Раскаленный стержень вошел в горло, Валера ахнул, открыл рот и умер…

Когда Пашков очнулся и Сергей промыл ему рану и забинтовал, разорвав чистую простыню, Александр Дмитриевич сказал:

– Я думаю, Мазин поймет. Это самооборона. Тебя не могут засудить. Нам с тобой клад достать нужно. Кто же теперь, кроме тебя, на него право имеет!

Сергей бросил взгляд на все еще непохожего на себя Александра Дмитриевича и выразил мысль, которую на общедоступный печатный язык можно было бы перевести, как пропади он пропадом. Потом посмотрел на скорченного Валеру.

– Самооборона? Разве такого можно было в живых оставлять?

– Как ты его выследил?

– Повезло. У самого дома встретил. Подождал немного, а потом решил заглянуть в окошко. Знаю ведь, с кем дело имею…

– Ты не должен из-за него в тюрьму попасть.

– Ладно. Давай-ка лучше номер шефа. А то сидим, как Мышкин с Рогожиным у трупа Настасьи Филипповны.

Он поднялся и пошел к телефону.

– Алло! Мазина мне, Игоря Николаевича. Кто спрашивает? Знакомый хороший, Лаврентьев Сергей… Что? Не может? Заболел?

Сергей опустил трубку и посмотрел на Пашкова.

– Инфаркт у него ночью случился…

– Пашков! – крикнул кто-то, приоткрыв дверь.

Александр Дмитриевич, в волнении ожидавший вызова, быстро прошел в зал судебного заседания. Помещение в здании старого, губернского еще, суда по сравнению с обычными нынешними оказалось просторным и могло действительно называться залом. Был он наполнен, но публику Пашков разглядеть не успел, ему пришлось занять положение лицом к суду и спиной к залу.

– Ваша фамилия, свидетель? – спросила судья, широкоплечая женщина, без излишеств в строгой одежде и без эмоций на круглом лице, увенчанная покрытой лаком копной волос, прической, возникшей из некогда легкомысленной «бабетты», но постепенно трансформировавшейся во вполне респектабельную и даже консервативную принадлежность строгих дам, несущих по должности государственную ответственность.

Пашков назвал фамилию, имя и отчество.

Судья сверилась с бумагой.

– Так вот, Александр Дмитриевич, ваш гражданский долг и обязанность правдиво рассказать суду все известное вам по делу. Я предупреждаю вас об ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Вам все ясно?

– Ясно.

– Распишитесь, что ваши обязанности и ответственность вам разъяснены.

Коротко вздохнув, он поставил подпись.

– Расскажите, что вам известно.

По возможности сжато Александр Дмитриевич рассказал, как пришел Денисенко, как связал его, как требовал сообщить о местонахождении клада, как пытал, пока не появился Сергей. Все это он уже не раз излагал в ходе следствия и потому говорил, не сбиваясь, постепенно осваиваясь, переводя взгляд с одного лица на другое. Заседатель справа, пожилой рабочий в темном пиджаке и туго завязанном галстуке, слушал внимательно, подперев щеку крупной ладонью, слева молодая медсестра смотрела с заметным любопытством и сочувствием к человеку, которого пытали. Прокурор в синем, светловолосый, с хорошо промытой головой, вырисовывал, не глядя на Пашкова, геометрические фигуры на листе бумаги. Адвокат, напротив, чернобородый со спутанными волосами, тщательно писал что-то, склонив голову. Наконец Александр Дмитриевич бросил взгляд на Сергея, хотя считал, что смотреть на него не должен, чтобы не заподозрили в сообщничестве, нарочитой попытке исказить истину, облегчить участь. Сергей показался ему спокойным, он сам искал возможность встретиться с Сашей взглядом, чтобы подбодрить, потому что заметил его волнение. Когда взгляды наконец встретились, Сергей улыбнулся и чуть подмигнул Александру Дмитриевичу – не робей, мол, ничего они со мной не сделают!..

Прокурор, однако, думал иначе, потому что готов был ринуться в бой раньше времени, но девчушка-медсестра воспользовалась правом первоочередности.

– Скажите, пожалуйста, если бы не подсудимый, этот Денисенко мог вас убить?

Адвокат поднял голову и посмотрел поверх очков. Вопрос, несмотря на наивность, ему, кажется, понравился.

«Сочувствует девушка Сергею», – подумал Пашков.

– Конечно. Не думаю, что он мог меня в живых оставить.

Прокурор дождался своего и возразил.

– Не будем основываться на предположениях. Лучше опереться на факты. Я, разумеется, рад, что наш свидетель остался жив и может помочь правосудию, чем я и хочу воспользоваться. Свидетель, вы знаете обвиняемого. Это молодой, здоровый, спортивного сложения человек, к тому же недавний воин. Почему же он применил против Денисенко орудие пытки, в то время как уже обезвредил потерпевшего, отняв паяльник?

Александр Дмитриевич напрягся.

«Спокойнее, не скажи глупость».

– Лаврентьев не отнимал паяльник, чтобы им воспользоваться. Он отбросил его. И только когда Денисенко напал на Лаврентьева, тот был вынужден использовать паяльник исключительно в целях самозащиты, потому что не имел никакого оружия.

«Так говорил Сергей, и это правда. Настоящая правда», – сказал он себе.

Прокурор поморщился.

– Я вас понимаю, свидетель. Подсудимый оградил вас от мучений, вы с ним близки. Вы, конечно, не хотите своими показаниями осложнять его положение. Тут все это понимают. Но ведь судья разъяснила вам обязанность правдиво рассказать все, что вы видели, в интересах правосудия.

– Вы считаете, что я вру? – огрызнулся Саша.

– Спокойнее, свидетель, спокойнее. Я считаю, что ваши нервы перегружены случившимся, и особенно они были натянуты в момент схватки подсудимого с потерпевшим. Можете ли вы утверждать, что в вашем тогдашнем состоянии вы могли безошибочно запомнить все подробности происходящего? К тому же вы были привязаны к креслу, что затрудняло обзор. Не так ли?

– Я все прекрасно видел и помню. И вновь утверждаю: если бы Лаврентьев не применил для самообороны паяльник, вместо Денисенко были бы убиты и он, и я.

– Хорошо, свидетель. Мне понятны мотивы ваших показаний. Позвольте еще один вопрос. В предварительном следствии вы, на мой взгляд, не смогли убедительно разъяснить, почему Денисенко действовал так решительно против вас, почему он был убежден в том, что вам известно, где спрятан клад, что, кстати, в дальнейшем подтвердилось.

Адвокат немедленно откликнулся.

– Извините. Вопрос поставлен в форме утверждения, что свидетель определенно знал, где находится клад, в то время как он это отрицает.

Пашков провел вспотевшей ладонью по лацкану пиджака.

«Вот и потянул на сто восемьдесят первую. Заведомо ложное показание, лишение свободы на срок до одного года или исправительные работы на тот же срок… Ну, ничего. Срок они мне не могут дать, по делу я говорю все верно, если не считать, что потерял сознание, а мое личное никого не касается. Его уже исправительными работами не поправишь».

– Да, отрицаю. По словам пытавшего меня Денисенко, он слышал от художника, покончившего жизнь самоубийством, что я могу найти клад или даже знаю, где он находится. Это и привело ко мне Денисенко.

– Однако ваши предположения подтвердились?

Александр Дмитриевич взял себя в руки.

«Семь бед – один ответ. Сказать о письме Захара я не могу, лучше год отсижу. Чего мне после пыток бояться!»

– Да, подтвердились. Хотя сам я им значения не придавал. Вам, должно быть, ясно, что, если бы я всерьез предполагал, что клад находится в колодце, я бы проверил свою догадку. Тем более что имел возможность находиться возле колодца круглосуточно.

– Возможно, вам что-то помешало.

– Возражаю! – снова запротестовал адвокат. – Государственный обвинитель пытается подорвать доверие к свидетелю, обвинить его в моральной нечистоплотности и тем самым поставить под сомнение основные показания по делу моего подзащитного. Разве сейчас обсуждается вопрос о находке клада? Клад найден, притом не без помощи свидетеля, что говорит в его пользу, а вовсе не подрывает к нему доверие.

Александр Дмитриевич, мучаясь, смотрел в сторону, почти отвернувшись от судей. На боковой скамье в зале он заметил Мазина. Пашков знал, что Мазин выписался из больницы, и собирался повидать его, но после суда. А он в суд пришел и вот сидит и слушает невозмутимо, ничем не выражая отношения к происходящему.

– Прошу разрешения еще раз пояснить, – повернулся к суду Александр Дмитриевич, – Денисенко явился ко мне абсолютно неожиданно. Он сослался на умершего художника. Что тот говорил ему на самом деле, я не знаю. И никто уже не узнает, оба погибли. Я же повторяю, что о нахождении клада определенно ничего не знал. Иначе зачем мне было говорить посторонним о его существовании? Не вижу логики.

– Я прошу суд отвести вопрос, – заявил адвокат.

Судья наклонилась к рабочему-заседателю. Тот ей громко ответил:

– По-моему, товарищ свидетель уже ответил.

– Конечно, ответил, – поддержала медсестра.

– Вопрос исчерпан, – подтвердила судья.

Поднялся адвокат, и Саше полегчало.

– Не могу не подчеркнуть, что считаю показания свидетеля исключительно важными, ибо он единственный свидетель, присутствовавший при смерти преступника Денисенко. Личность и правдивость его не вызывают у меня никаких сомнений. Благодаря ему клад, представляющий огромную культурную и материальную ценность, возвращен нашему народу…

– Цивилизованному миру, – произнес Пашков невольно.

Адвокат вопросительно приподнял очки. Судья спросила громко:

– Что вы сказали, свидетель?

– Простите, ничего.

– Не отвлекайте суд! Продолжайте, защитник!

– Я хотел бы уточнить вопрос о близости, как выразился уважаемый прокурор, свидетеля с обвиняемым. Насколько близкие отношения вас связывали, свидетель?

«Вот тебе и правда, только правда… Что же ему ответить? Я любовник жены обвиняемого? Не поймут. Почему же он убил Денисенко, а не тебя? – спросят».

– Отношения между нами были чисто случайными. Мы познакомились совсем недавно и виделись раза три. Обвиняемый по доброй воле оказал мне помощь. Он подозревал Денисенко в преступных намерениях и хотел его разоблачить. Убивать его он не собирался…

В перерыве Саша разыскал Мазина. Тот вышел раньше и присел на скамейку в скверике, примыкавшем к зданию суда.

– Как себя чувствуете? – спросил Пашков.

– Присаживайтесь, – предложил Мазин и указал место рядом. – А вы как? Мы, кажется, из одного предбанника вернулись. Не справляется святой Петр, а?

– Еще пригласит, не волнуйтесь, – заверил Александр Дмитриевич.

– Не сомневаюсь. Вы, значит, отсрочку используете, чтобы вводить в заблуждение правосудие?

– Если бы у нас существовал суд присяжных, Сергея бы оправдали. Он мог бы обратиться непосредственно к людям.

– Через голову суда? Так вы понимаете институт присяжных?

– Если хотите, да. Некоторые аргументируют против тем, что на Западе присяжные роль потеряли. Но, чтобы потерять роль, нужно ее получить сначала. А мы не получили, а уже оглядываемся. Вообще я все больше думаю, что Запад для нас пример относительный. Даже полезное неизбежно через российскую натуру проворачивать придется. По-настоящему мы закон еще долго полюбить не сможем. Слишком много зла законы наши покрывали. Нужна между судом и человеком защитная прослойка, живая совесть, если хотите. Чтобы можно было сначала от простых людей, не законников, виноват или нет услыхать. Вот если признают, тогда и суди, примеряй статью.

– По-моему, близкому вам человеку суровая кара не грозит, – усмехнулся Мазин.

– Не в каре дело, а в том – виновен или нет.

– По-вашему, нет? Все-таки он жизнь отнял.

– Мне он жизнь спас.

– И это дает право лукавить на суде?

– О чем вы?

– Ну хотя бы о монетке, что художник Вере забросил. Не сказали?

– Зачем? Фемида-то слепа, факты на ощупь взвешивает. Душу перед ней обнажать бесполезно. Не увидит. А монетка – всплеск души. Последний, предсмертный. Да вы это не хуже меня чувствуете, иначе бы монета на суде фигурировала.

Мазин промолчал. Заметил только:

– Не думал я, что все так обернется.

– Я тоже.

Мазин прищурился и глянул на Пашкова, как на провинившегося школьника, заслуживающего, впрочем, снисхождения.

– Трудно было… неубитого медведя делить?

В Пашкове, однако, после пережитого инфантилизма поубавилось, школьником он себя не ощутил.

– Догадались? Ну и что?

– Ничего. Вот вам, кстати, зримое преимущество закона. Он догадки к исполнению не принимает.

– Значит, вас я могу не опасаться?

– Можете. Почему вы клад не достали из колодца?

– Хотите узнать, как я колебался, как собирался присвоить? Что ж, раз вы не закон, скажу. Было в голове и такое. Один-ноль в вашу пользу. Но, между прочим, я и вам о колодце говорил, не помните? Так что один-один.

– Плохо себя чувствовал, – вспомнил свой тяжелый предынфарктный день Мазин.

– Жаль. Вы мне тогда мозги вправить могли. Да и раньше…

– Раньше? Не понял.

– Еще один шанс у нас с вами был. Вы-то думаете, что я узнал о кладе от Федора до его смерти и главное лукавство мое в том и состоит?

– Разве не так?

– Нет. Узнал я после смерти, потому что сведения задержались. – Александр Дмитриевич улыбнулся. Улыбка, и раньше не злоупотреблявшая беззаботностью, теперь была устойчиво печальная. – Не из загробного мира, разумеется, сведения. Письмо Федор написал, а вы его невольно задержали.

– Каким образом?

– Помните, как занесли мне почту? Помните?

– Из незапертого ящика?

– Там среди газет и лежало письмо. Если бы оно попалось на глаза сразу, я бы, конечно, распечатал конверт. Но вы своим приходом меня озадачили, и я сунул всю пачку на полку журнального столика и только через два дня его прочитал.

– Надо же! Когда он отправил письмо?

– Он занес его и положил в ящик, а потом отправился на «фазенду», где поджидал Валера. Или они столкнулись случайно. Этого я не знаю.

– Да-а… – протянул Мазин. – Как же он вытащил из Федора сведения? И это нам не узнать.

– Скорее всего был у них разговор, и у Федора что-то сорвалось, но не впрямую, а оговоркой. Тот поймал на лету, а уточнить не мог. Главного-то не знал, где клад.

Мазин слушал и думал.

«Если бы Пашков сам спустился за почтой или я вытащил конверт из газеты, он прочитал бы письмо при мне, и все сложилось бы иначе. Пашков сдал бы клад и стал очень обеспеченным человеком, Сергей не сидел бы на скамье подсудимых, а Денисенко, убив Филина, оставался вне подозрений, живой и здоровый. Вот что значит случайность или его величество Случай. Так было нужно? Может быть, Пашков получил больше, чем деньги, Лаврентьев важное предостережение, а Денисенко заслуженную кару? Впрочем, так и до мистики недалеко. Слишком модное увлечение. Нравятся нам потусторонние силы. Снимают ответственность. Уложили меня в реанимацию и распорядились по-своему. В общем-то, неплохо распорядились. И моей судьбой тоже. Отслужил, Игорь Николаевич. Бери шинель, иди домой. Однако не все ясно…»

– Послушайте, Александр Дмитриевич, а Федор узнал откуда?

Пашков помолчал.

– Об этом мне не хотелось бы говорить.

– Жалеете, что потеряли деньги?

Вопрос был неприятный, ответа на него Александр Дмитриевич не знал, не так-то легко отмахнуться от обеспеченной жизни. Он сказал только:

– Деньги предназначались не мне.

Мазин не стал спрашивать, кому, и Пашков был доволен. Кому, собственно, они больше предназначались – Дарье или Вере?

– Опять благие побуждения?

– Только не говорите о дороге в ад. Я ее прошагал.

Он провел пальцами по груди, где под рубашкой алел свежий еще рубец. Пашков почти постоянно ощущал его, хотя рана давно не болела.

– Ну, в ад тропинок много, не одна столбовая дорога, а люди не меняются и склонны повторять ошибки, – заметил Мазин.

– Вы обо мне? Предостерегаете? Да, не меняются, вы правы. После этой встряски я был уверен, что все во мне изменилось, что я стал другим человеком, начну новую жизнь. Интересно, существует еще страна, где люди бы покаянно собирались начать новую жизнь? Почему так? Жизнь у нас такая или мы такие? Курица или яйцо, что раньше? Проблема, впрочем, надуманная… Новой жизни не бывает. И у меня не будет. Вот разве только попытки писать брошу.

– Серьезно?

– Очень.

– Почему? Кажется, печататься стало легче. Вон как начальство поносят!

– Зато писать труднее. Не всегда мила свобода тому, кто к ней не приучен. Сил нет перепрыгнуть через самоцензуру. Свобода-то – фактор не юридический, это состояние. Свободным по разрешению не станешь. Если ноги сломаны, лучше на беговую дорожку не соваться.

– А второе дыхание?

– Тут новое качество дыхания требуется. Мало ругать начальство, важно себя оценить, понять. Ну, хотя бы этот клад… Вы правы, когда меня упрекаете. Из-за нравственной небрежности, промедления, невинной, как мне казалось, лжи столько бед вышло, смерти пришли. Думаете, я свою вину не вижу? Замазать ее хочу?

Мазин вспомнил о смерти Филина.

– Не казнитесь. Не вы один виноваты.

Пашков его понять не мог.

– А кто? Обстоятельства? Случайность? Эпоха? Застой? Культ личности? Война? Басилевс? Слабость собственного характера?

– Вы задаете слишком много вопросов.

– Вот именно. Нужно главное вычленить. Докопаться до сути самого себя. Чтобы не повторить. Я пытаюсь. Поверьте, оттого, что я не сказал на суде о письме, никто не пострадает. А сказать нельзя мне было.

«Что я мог сказать? Каяться? Делиться сомнениями, коварными ночными мыслями? Кому нужно самораздевание? Клад я не присвоил, это истина объективная, остальное темные подвалы сознания. Как я мог сказать о письме Дарье, «наследнице»? Поняла ли бы она? Или всю жизнь меня кляла? Дарья не Вера. И все. И точка».

Александр Дмитриевич хорошо помнил, как Вера поставила точку.

Она пришла в больницу с яблоками и лимонами. Пашков вышел в коридор, и они присели на замызганный клеенчатый диванчику окна.

– У тебя нет карандаша и бумаги? – спросил он сразу.

– Сейчас посмотрю.

В сумке нашелся блокнот, и Вера, не понимая, разумеется, для чего он потребовался, протянула его Саше вместе с авторучкой.

Пашков огляделся по сторонам. Людей было много, но на них никто не обращал внимания, каждый был погружен в собственные больничные заботы.

– Смотри, что я буду писать.

И, прикрывая рукой блокнот, написал на чистой странице: