Текст книги "Клад"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

– Дарья, у тебя есть красные подвязки?

– Что за глупость? Я же мини ношу. Только с колготками.

– А подвязки сейчас носят?

– Ну, ты настоящий старик. Рубай окрошку, пока не нагрелась. Окрошка – мое фирменное блюдо. Грандиозно готовлю, правда?

– Хорошая окрошка.

– Спасибо. Удостоил…

– Когда же он приезжает?

– Сегодня вечером. Слушай! У меня идея. Устроим завтра пьянку у Захара? Встряхнемся немного в честь приезда Сережки.

– Я бы не хотел с ним встречаться.

– Что значит – встречаться! Встречаешься ты, милый, со мной. А я люблю, чтобы близкие мне люди друг друга любили и уважали. Я уверена, вы понравитесь друг другу. Только не слушай про меня разные глупости. Пресекай! Говори: а мне Даша очень нравится. Он ведь меня любит. Ему приятно будет, что я почтенному человеку понравилась. Значит, не легкомысленная. Правильно я говорю?

– Правильно, – кивнул Александр Дмитриевич.

Он быстро усвоил, что Дарья говорит только правильно, однако она и не подозревала, почему он согласился на эту встречу, думала, что из мужского тщеславия – все они индюки! – а Пашков стыдился больше, чем тщеславился, но прятаться было и вовсе стыдно, а главное, он хотел видеть племянника Лаврентьева.

И увидел его…

Сергей Лаврентьев стоял посреди двора, широко расставив ноги, будто готовился к трудному физическому упражнению, или, наоборот, будучи смертельно пьяным, старался удержать равновесие.

Дарья первая увидела Александра Дмитриевича из окна и крикнула мужу:

– Сережа! Гость идет!

Сережа повернулся всем корпусом, и Пашкову пришло в голову, что он готов прыгнуть стремительно в сторону, упасть, все так же раскинув ноги, и выбросить вперед руки с автоматом Калашникова, встретить гостя длинной очередью, будто не пожилого «с животиком» и бутылкой в кармане Александра Дмитриевича перед собой увидел, но возник здесь на мирной уже сорок пять лет земле живой «дух» с американской ракетой «стингер» или другим, не менее угрожающим оружием, что требует немедленного встречного боя.

Однако была это, конечно, очередная игра воображения. Сергей развернулся, но не залег, а пошел навстречу Александру Дмитриевичу вполне доброжелательно, не подозревая, что мирный гость причинил лично ему больше зла, чем все афганские моджахеды. Дарья, с ее глубоким знанием мужской ограниченности, оказалась права, Сережа в пришедшем соперника не угадал.

– Сергей, – сказал он, протягивая руку, и Александр Дмитриевич ощутил крепкое, но естественное, без хвастовства силой, рукопожатие. Он помедлил с ответом. Назваться Сашей было смешно, по имени и отчеству показалось высокопарным.

– Пашков, – сказал он.

Пронаблюдав состоявшееся знакомство, Дарья, необычайно довольная тем, что может одновременно и потешаться, и быть полезной обоим, вышла во двор.

– Сережа! Это Александр Дмитриевич. Тот самый. Мы ему многим обязаны.

Муж слегка набычился, видимо, состояние обязанности не входило в его жизненное кредо.

Пашков заметил это.

– Что вы, Даша! О чем вы говорите…

– Она сказала, вы тут в роли миротворца выступали… Между бабусей и Дарьей.

– Ну, это давно было. Да и как я мог их мирить? Они всегда были родными.

– Родные-то и грызутся больше всех. А вы правда старухе помогали?

– Больше сочувствовал.

– Выходит, мы хамы?

Похоже было, что Сергей начал заводиться. Но и Александр Дмитриевич не хотел чувствовать себя голубым воришкой и развлекать Дарью.

– Если вы не в настроении, мне, может быть, лучше уйти?

Дарья подошла и обняла мужа за плечи.

– Сережка! Утихомирься. Война кончилась.

– Война только начинается. Но не с вами, – ответил тот примирительно. – Я вижу, Дашка вам симпатизирует. Это хорошо. У нее чутье, я ей верю.

Александр Дмитриевич не смотрел на Дарью.

– Может быть, мужики, шашлыками займетесь? Мясо готово, – сказала она без обычного задора, но тут же воодушевилась:

– Кого я вижу! Наш покупатель. Заходи, Валера, заходи!

Неизвестно почему, Александр Дмитриевич не любил имя Валерий, а уж в панибратской его упрощенной ипостаси – Валера – вообще терпеть не мог. Имя это слышалось ему изнеженно женским, и даже пример Чкалова не помогал одолеть предубеждение. Странно раздражало, что римское патрицианское имя широко распространилось в самых что ни на есть плебейских современных семьях именно в мужском варианте. Балдеет этакий патриций в подъезде с дружками, плевками кренделя расписывает, за каждым словом словечко, что пока только в устной речи распространено, а ему дружки подобострастно: во дает Валера!

Впрочем, Валера, приглашенный Дарьей, не был похож ни на изнеженного римлянина времен упадка, ни на хмыря из подворотни. Это был атлетично выглядевший молодой человек, одетый в светлую водолазку, в дымчатых заграничных очках и аккуратно подбритых бакенбардах.

Кого-то он Пашкову напомнил, но и только. Сам Валера никакого любопытства к Александру Дмитриевичу не проявил. Назвал имя коротко и повернулся к Дарье. Открыл кейс, вытащил бутылку коньяка.

– Вклад в общее дело.

– Богато живете, будущий домовладелец, – сказала Дарья, взглянув на этикетку.

– Другого не было. Да и серьезное дело серьезного подхода требует.

– Верная мысль. Делу время, потехе час. Поглядим фазенду сначала?

– Не возражаю.

– Прошу. А вы, ребята, работайте, работайте! – обратилась Дарья к мужу. – Готовьте шашлык, пока мы делом займемся.

Александр Дмитриевич ожидал от Сергея резкого ответа, но тот неожиданно молча подчинился.

– Где я тут топорик видел?

Они пошли к поленнице дров, заготовленных Захаром.

– Устранились от сделки? – спросил Александр Дмитриевич, впервые почувствовав в Сергее родственную душу.

– Пусть Дашка торгует. Она не продешевит. Купля-продажа не мои дела.

– Я тоже… сметки не имею. А это сейчас в моду входит.

– Много стали о моде говорить. Удобно жить не своими мозгами.

– Афганистан самостоятельности научил?

– Кое-что усвоил.

– Много пережили?

Сергей поиграл топориком.

– Вам не понять.

– Я тоже так думаю. Судить нужно о том, что не понаслышке знаешь.

– Хорошо, хоть это признаете. До большинства не доходит. Сразу в душу лезут. А туда посторонним вход запрещен. Табу!

– Навсегда?

– А вы думали? Дашка говорила, дядькины бумаги у вас. Читали?

Александру Дмитриевичу стало неловко. Кроме короткой заметки о кладе, ничего из написанного Лаврентьевым он еще не прочитал. Да и к кладу интерес притупился, Дарья слишком поглощала. Но этого Сергею не скажешь.

– Не все читал. Он бессистемно пишет.

– Видите! И после смерти душу оберегает. А при жизни на версту не подпускал. Вот что значит переживать настоящее, а не ваш балаган. Острые вопросы? Гласность? Разные мнения… одинаковых баранов. А барану где место? Смотрите!

Сергей начал нанизывать на шампур куски мяса.

– Жестко вы нас судите.

– Суд впереди.

– Над кем?

– А кого на войне судят в первую очередь? Над предателями.

Язычки пламени потянулись к шампурам. Дымок окутал шашлыки, и сразу возник характерно раздражающий ноздри и желудок запах.

– Интересно. Баран жарится – приятно пахнет, а человек горит – противно.

– И таким дымком подышать пришлось?

Сергей мотнул головой.

– Бросьте! Я вам про Афганистан слова не скажу. Это другая планета.

– И там люди.

– Кто? Афганцы? Люди, факт. Но нас к ним не на самолетах перебросили, а на машине времени. Считали, мы им стрелки часов переведем. Только не рассчитали, сколько крутить нужно. Думаете, мы для них будущее? Да для них по большому счету даже ислам будущее, потому что они еще Александра Македонского не переварили.

– Такие первобытные?

– Они? Они из вечности, а мы из всеобщего среднего образования. Улавливаете разницу?

– Приблизительно.

– Потому и говорить бесполезно. Приблизительно – это не разговор. Но если хотите, я вам суть скажу. Мы туда влезли, чтобы их уму-разуму научить, а они, оказалось, такое знают, что мы давно утратили.

– Например?

– Могу и пример, хотя он вам не понравится. Вам ведь такая чушь вроде культуры дискуссий по душе. «Позвольте вам этого не позволить!» А что позволить, никто не знает, хотя вопрос ясен как выеденное яйцо. Если украл, руку рубить нужно, а не в «Литературной газете» о гуманизме пустомелить. Да я чем угодно поклянусь: отрубили бы руку, да еще на площади, все довольны будут. Почему же не рубят? Потому что гуманисты? Высокоразвиты и образованны? Ничего подобного. Экономика пострадает. Как же работать, если у всех по одной руке останется?

– Так уж у всех?

– Посчитайте, кто у нас не ворует?

Сергей резко расколол бревно.

– Перепугались? Баб камнями закидывать – тоже страшно? А на Востоке и рубят, и закидывают. И не боятся, что рабочей силы не хватит или рожать некому будет. Такая кара у них – случай исключительный. Редкий. А наших шлюх попробуй закидай. Памир весь на булыжник переработать – и камней не хватит. Из того же Афганистана ввозить придется, если, конечно, решатся Гиндукуш на слом пустить.

Пашков вспомнил, что говорила Дарья о ревности мужа. Попытался представить, как он закидывает ее камнями. Не вышло.

– Не получится, Сергей. Наши женщины сами кого угодно закидают.

– Дожили.

– Но вы, я вижу, в отличие от афганцев до шариата доросли вполне.

– Я дорос до главного. Плохой человек должен бояться.

– Плохой…

– Опять вам пример нужен? Нас в пустыне интенданты полутухлыми рыбными консервами кормили. И ходят с руками и ногами. Мы с ними до сих пор не расквитались. Знаете, в чем главная ошибка в нашей истории была? В том, что после войны фронтовики власть не взяли. Вот кто должен был страной управлять.

– Генералиссимус управлял.

– Это не фронтовик был.

– Но уж в мягкости его не упрекнешь.

– Не ловите меня на противоречиях. Что было, то прошло. Но если сейчас не очистимся, все пропало. Как только подгнием окончательно, свора со всех сторон ринется и свалит с улюлюканьем. И конец. Ни Рюрика, ни Петра, ни Ленина. Пропадем, как сарматы.

Вот тут Александр Дмитриевич не возразил. «Ох, сколько их, что мечтают загнать нас в дебри, в тайгу, смести с карты «последнюю империю», сколько у них накопилось! Одним острова нужны, других обида гложет, что собственные империи не удержали, третьи завидуют: зачем нам столько земли, которой ума дать не можем, четвертые не могут забыть страха тех дней, когда им Красная Армия на Ла-Манше мерещилась, кому-то исторические счеты свести хочется, кто-то пыжится в злом высокомерии, потому что у него туалет чище, безработные получают больше, чем инженер у нас… Да мало ли еще, в чем мы не угодили? Вот и качнись только, налетят с разбойничьим посвистом… Ну а если в опасении того дня начать сегодня друг другу руки рубить и камнями закидывать, кто же обороняться будет?»

– Недолго мы, Сергей, разговариваем, а наговорили много.

– Точно. Пора кончать. Надоела всероссийская болтовня.

– Сережа! – Дарья появилась рядом и озабоченно прошлась по их напряженным лицам. – Что это вы, ребята? Шашлык нужно весело жарить.

– Готов уже, – сказал Сергей.

– Вот и отлично. Давай шампуры прямо на блюдо, а? Пусть каждый своим займется.

– Тащи, выкладывай, а я руки помою.

И он зашагал быстро к дому, не спросив, чем смотрины окончились, а Дарья шепнула:

– Ну как?

– Порядок. О политике толковали. Я для него старик. Ты права была.

– Тогда он Валерой займется.

– Продала дом?

– Что я, с ума сошла?

– Зачем же звала его?

– Не доходит? Кто в музей ходил монету фотографировать, он?

– Ну и что?

– Думаешь, он о кладе не знает?

– Доктор ему не говорил.

О разговоре с Доктором Саша рассказал Дарье все без утайки, но скептически. «Толком он ничего не знает!» Она тогда спорить не стала, и вот…

– Ну, это еще неизвестно. А если и не говорил, коллекционеру узнать, откуда монета, раз плюнуть.

– Куда ты гнешь?

Пашкову не хотелось говорить сейчас о кладе. «Нашла время шептаться при муже!»

– Интересуюсь, зачем ему мой дом понадобился.

Александр Дмитриевич даже рукой махнул.

– Ну, Дарья, ты в самом деле с ума сошла! Это даже не кота в мешке, а мешок без кота покупать! Он идиот, по-твоему?

– Как бы нам в идиотах не оказаться.

– Ну, не продавай.

– И не собираюсь. И он, по-моему, тоже…

– Покупать не собирается? Зачем же пришел?

– Оглядеться, принюхаться. Я таких типов насквозь вижу.

– Сделай ему глазки, Сергей его в два счета спровадит.

– Запросто. Но еще рано. Приглядись-ка к нему.

– Что я узнать могу?

– Да хотя бы, коллекционер он или врет.

– Эй, вы! – крикнул Сергей, вышедший из дому с полотенцем на плече. – Почему бы вам за столом не почесать языки?

– Идем, милый, идем. Я с Александром Дмитриевичем о цене посоветовалась. Он же человек пожилой, опытный, не то что мы с тобой.

– Я вообще в эти игры не играю.

– Вот именно. Все на бедную женщину.

– Ладно, успеешь, не на базаре торгуешься. Шашлыки остывают.

– В самый раз, Сережа. Как можно! Сейчас убедишься.

Конечно, Дарья говорила правильно. Шашлыки получились отменные. Все это почувствовали, прочувствовали и на время текущие заботы и несогласия оставили.

– Какая прелесть! Пальчики оближешь! – Дарья в подтверждение слов поднесла пальцы к губам. – Признаю, мужики умеют готовить не хуже нас.

– Лучше, – бросил Сергей.

– Слушаюсь, шеф-повар! Вот продадим дом и заживем. Только парное мясо с рынка, а? Я тебе белый колпак куплю. Будешь носить?

– Лучше скалку купи. Подлиннее.

– Ой, грозный муж! Но боюсь, на скалку денег не хватит. Валера-то – покупатель прижимистый. Да, Валера? Правильно я говорю?

– Дом мне нравится, но конъюнктура не в вашу пользу. Предложение превышает спрос. Посмотрите «Коммерческую неделю». Сколько домов продается.

– Но ведь то совсем не такие дома. Там в огороде картошка на грядках, а у нас золотые монеты.

– Не понял.

Валера взял бумажную салфетку и провел по жирным губам.

– Ну как же! Вы ведь интересовались в музее нашей монетой? – спросила Дарья, сияя улыбкой.

Валера чуть поморщился, а Дарья метнула взгляд в сторону Пашкова – вступай, мол, действуй!

– Не знал, что вы так осведомлены, – уходил от прямого ответа Валера.

– Со мной Доктор поделился, – сказал Саша. – Вы знаете нашего соседа?

– Знаком. Почтенный человек. Не мог отказать ему в любезности. Он интересовался находкой.

– Что за находка? – спросил Сергей. – В каком огороде?

– В нашем, Сережа, в нашем. Монетку нашла бабуля и через Александра Дмитриевича передала в музей. Правильно, Валера?

– Нет. Я бы на вашем месте не торопился.

– Почему?

– Это и ежу ясно. Обязательно кто-нибудь скажет, что не одну вы тут монету нашли.

– Целый клад?

– Почему бы и нет?

– Увы! Мы не нашли клад, Валера. Правда, Сережа?

– Чепуха. Какой еще клад?

– «Клад басилевса». Такой называется, Валера?

– Откуда мне знать?

– Но вы же коллекционер?

– Почему вы решили?

– Доктор сказал, – соврала Дарья весело, но Валера на обман не поддался.

– Чепуха, – повторил он, – это старик уговорил меня назваться коллекционером. И про басилевса он говорил. Меня клады не интересуют. Сейчас умный человек свои деньги головой зарабатывает, а не лопатой.

– Как жаль! – вздохнула Дарья комически. – Я так хотела набить цену. Дом с кладом!..

– Это в Англии дома с привидениями продают.

– Бросьте ахинею, – вмешался Сергей. – Давайте-ка еще по одной. Шашлык требует.

– Подчиняюсь, – согласился Валера. – Здоровье хозяйки! Желаю найти клад.

– Какой вы бескорыстный! Уверена, если бы вы нашли, немедленно бы сдали государству.

Саше показалось, что под темными очками Валеры промелькнуло нечто презрительное.

– А вы?

– Мы бы посоветовались, правда, Сережа?

– Заткнись! Мне с вами трудно говорить. У меня товарищи на руках умирали, им воды питьевой не хватало, а тут, кроме как о деньгах, ничего не услышишь. Все помешались. Частники, кооператоры, кладоискатели, идиоты билеты лотерейные скупают, лишь бы обогатиться, лишь бы скорее, лишь бы сразу!

Валера, которому явно не нравился ход разговора, сразу возразил:

– Сколько же можно от заграницы отставать? Нищетой позориться? Вызрела психологическая необходимость жить лучше.

– Ну, давайте, ройте, копайте. А куда ты с кладом денешься? Там же известные ценности. Значит, жулью? А те за границу?

Валера ответил, перейдя на «ты».

– Я сдам государству, ты меня убедил. Почти.

– Почти?

– Конечно. Потому что мне непонятно, почему эти ценности принадлежат государству. Басилевс, насколько мне известно, их Союзу Советских Социалистических Республик не завещал.

– А кому же, тебе завещал?

– Никому. Жлоб был басилевс. Хотел, наверное, чтобы они украшали его в царстве потустороннем. Но не пропустили небесные таможенники, я думаю. Оставили человечеству.

– Всему?

– Ну нет, кому повезет. Советский Союз они, во всяком случае, персонально не оговаривали. Тут до нас и византийцы были, и турки. Нашли бы турки – и с концами. Думаешь, какой-нибудь паша на четверть суммы согласился?

– Паша не нашел.

– Значит, свободная конкуренция. Кому повезет, – повторил Валера.

– За свободную конкуренцию! – предложила Дарья. – Долой Госплан и госзаказ!

Сергей сказал:

– Раньше после третьей о бабах бы завелись, а теперь все о том же.

– О каких бабах?

– Ладно, Дарья. Погрязли вы тут, я вижу. Чистить вас и чистить – вот что нужно.

– Это ты будешь чистить?

– И я. И другие найдутся.

– Ну, знаешь, хватит нам произвола, милый. У нас перестройка.

– Какая перестройка? Сколько времени шум стоит, а толку? «Детей Арбата» напечатали да жулика индивидуалом объявили – и все дела.

– Ты, значит, против перестройки? – поинтересовался Валера с ухмылкой.

– Ты меня на пушку не бери. Я в Панджере…

– Интернациональный долг выполнял?

– Ненавидеть учился.

– Кого?

– Гнусь, которую вы под носом не видите. Проснуться пора.

Александр Дмитриевич наблюдал, как оба накаляются. Почему? Едва знакомы. Один другому дорогу не перешел, ни Дарья между ними не встала, ни мифический клад, никем не найденный. Впрочем, клад все-таки подтолкнул, разжег. Каким-то злым духом оказался. Деньги… Они ведь на Руси мерило не столько богатства, сколько совести. Хорошо это или плохо? История так распорядилась. Веками два полюса: умопомрачительная роскошь дворцов и тощий пахарь, плетущийся с сохой за тощей лошадкой. Цари дарили деньги вместе с людьми. Пожаловано десять тысяч рублей и тысяча душ… Деньги не с трудом, не с заработком в народном мнении связывались, но с произволом, грабежом, неволей, принуждением, обманом, со всем бессовестным. Потому и революция произошла, как на Западе считают, дикая. Больше крушила в гневе, чем созидала, ненавидела все, что с деньгами связано, с богатством, даже культуру, что на выжатом поту господами взращивалась. И громили усадьбы и церкви, национальное достояние, украденное у собственного народа. Проклятьем заклейменный мир голодных и рабов свой мир строить взялся. Но разве раба убедишь, что деньги – это экономический рычаг? Нет, это проклятье, знак сатаны. А сатана силен. Все горнила прошел и выжил, и деньги выжили. Сменили только орла на серп и молот, даже ленинский профиль увековечили. Вот где абсурда гримаса! Понятно, что басилевсы, цезари, короли свое изображение на монетах увековечить старались. Смысл в этом был. Как иначе собственную персону оттиражируешь, чтобы до каждого дошла, если ни телевидения, ни фото, даже печатного станка еще не изобрели! Вот и работали монетные дворы, осчастливливали подданных ликами государей на золоте и серебре. Однако не сообразили вовремя – то, что для благородного металла хорошо, неуместно для бумаги. Но что поделаешь? Золота и королей постепенно поубавилось, а денег и кумиров количество все множилось. И пошли гулять по карманам и кошелькам, сейфам и конвертам со взятками уже не подлинные, а условные знаки людского всемогущества с мыслителями и революционерами, поэтами и художниками, гуманистами и жертвами. На каждом следы грязи, сказал Ленин о долларах с изображением Вашингтона, а недалек уже был день, когда и его профиль на деньгах оттиснули, и пришло время, когда пачки таких бумажек стали во множестве при обысках из воровских тайников изымать…

Александр Дмитриевич одернул себя. Опять занесло!..

Тем временем Сергей и Валера окончательно разошлись.

– Будить собрался? Как декабристы Герцена?

– Народ, а не Герцена.

– А зачем? Народ спал спокойно и во сне снижение цен видел.

– А ты какие цены видел?

Сергей негодовал, Валера держался лучше, старался насмешкой уязвить, избегая слов оскорбительных.

– Я на бесплатный трамвайный билет через двадцать лет не надеялся. Я машину купил.

– На какие шиши?

– На которых написано, что они обеспечиваются золотом и драгоценными металлами. А ты, между прочим, читаешь, что на наших деньгах написано?

– Ну?

– Про золото – начиная с червонца, а на трояке, например, – всем достоянием Союза. Улавливаешь разницу? У кого настоящие деньги, у того золото, а у кого казначейский билет, если жить хочешь, обеспечивается тем достоянием, что в руки попадет. Можешь с производства унести, тащи! За те деньги, что в получку платят, имеешь право на все достояние.

– Вижу, пока мы воевали, жулье ума набралось, теорию подвело?

– Да, дураков поменьшало. Зато скулят громко – как жить будем, если цены повысят? Пропадем!

– А ты не пропадешь?

– Нет. Повысят цены, компенсации дадут, значит, и денег на руках больше появится. Вот и потекут из рук в руки.

– К тебе? А другие?

– Пусть крутиться учатся, привыкли к государственному подаянию. СССР! Собес советских социалистических республик. Лучшая в мире богадельня, где старухи на ночь тапочки под подушку прячут.

– Делягам дай волю, вы и из-под подушки достанете!

– Нам вдовьи копейки ни к чему. Отдайте, что гноите.

– Тебе отдать, тебе?

Александр Дмитриевич подвинул бутылку, налил стопку, выпил.

«Ну сколько можно! Озверели в спорах. И все вокруг проклятого рубля. Одни: запустим его на полные обороты, перетерпим высокие цены и заживем с полноценным, конвертируемым, в американском комфорте! А другие: не дай Бог! Все перетерпим: и бедность, и колбасу, что кошки не едят, лишь бы богачей не было! Спорят и не замечают, как и те и другие в согласии терпеть едины. То есть все мысли с завтрашним днем связывают, а нынешний, невозвратный, неповторимый день каким-то бросовым считают, хотя он-то и есть жизнь подлинная. Как Дарья, например, подлинная, а конвертируемый рубль вроде клада, что всех нас заразил…»

Александр Дмитриевич встал.

– Ох, споры, русские споры… Выйду на воздух.

Еще в дверях он заметил во дворе человека. Тот шарахнулся было, но, узнав Пашкова, остановился.

– Федор? Зачем ты? Мы же договорились, ты сегодня у меня ночуешь.

– Я был у тебя. Вот ключ. Я ждал. Но не могу. Я приехал. У меня дело. Очень важное. Вы еще долго?

– Не знаю. Разговоры долгие.

– Хорошо. Я на берегу подожду. Темно уже. Не увидят.

Федор исчез за деревьями.

Саша не знал, что исчез он навсегда.

Александр Дмитриевич вернулся, но в дом не вошел. Из комнаты слышалось:

– Вы со своими принципами нас на сто лет от цивилизации отодвинули.

– По-твоему, цивилизация – беспринципность? Или деловым всегда хорошо? У вас и с принципами деньги есть, а без принципов еще больше.

Выскочила Дарья – злая, взвинченная, почти пьяная.

– А ты еще спрашиваешь, почему мы мужьям изменяем. Да все вы дикари, монстры, идиоты, живоглоты!

– Успокойся! Пусть души отведут.

– Куда они их отведут? Сцепились, как на собачьей свадьбе. А ты в сторонку? Кислородом ночным дышишь?

– Дышу.

– Я же тебе сказала, посмотри на Валеру!

– Насмотрелся.

– И что?

– Он же рассказал. Это Доктор все выдумал.

– И ты ему веришь?

В соседнем доме зажегся свет.

– Видал? Уж соседи на наш цирк глазеть собираются.

– Что особенного? Позавчера в городе ограничения на водку отменили. Помнишь анекдот: потуши свет, любимый, а то подумают, что мы выпиваем? Уже устарел.

Дарья вдруг обхватила его за шею.

– Потуши свет, любимый…

Александр Дмитриевич оглянулся на дверь.

– Тронулась.

– Почему? Пошли в сарай и посмеемся над ними, с их водкой, перестройкой, принципами, кладами. Ну, миленький, изнасилуй меня, так хочется!

– Дарья, ты прелесть. Я тебя люблю.

– Врешь, если изнасиловать не хочешь.

– Ну, это ты напрасно. Я сейчас…

– Ладно, прости. Ты хороший. Интересно, если б ты был моим мужем, я б тебе изменяла?

– Не знаешь?

– Не знаю. Вы, конечно, наши враги и подлецы. Но иногда так хочется подчиниться, носки стирать, вкусное что-нибудь приготовить.

– Твой муж сам вкусное готовит.

– Шашлык понравился? Это он любит. Я его побаиваюсь все-таки. Если он меня поймает когда-нибудь, зарежет и шашлык изжарит.

– Глупая.

– Дашка! – гаркнул Сергей с порога.

Она повернулась медленно, лениво.

– Что, мой прекрасный воин?

– Зачем ты эту тварь позвала?

– Ты про Валеру? А по-моему, он симпатичный.

– Убью я тебя, Дашка.

Она распахнула руки.

– Бей меня, режь меня. Я хочу, чтобы ты шашлык из меня сделал.

– Напилась.

– Почему? Вспомнила случай. Насильник отрезал женщине груди и изжарил шашлык. Следователь ему говорит: «Как вам не стыдно?» А тот в ответ: «А вы такой шашлык пробовали?»

– Псиша!

– Не больше, чем ты. Александр Дмитриевич! Правда, Валера привлекает? Он на артиста похож. Такой современный, волевой, мужественный.

– Дарья…

– Ну что, покоритель Гиндукуша? Александр Дмитриевич, вам нравится мой муж? Сначала привел в трепет душманов, а теперь меня.

– Даша, вы немножко перебарщиваете.

– В самом деле? Ах, я совсем растерялась. Я просто не знаю, как себя вести. Я буду советоваться с вами. Вы такой положительный. Можно я буду называть вас дядя Саша? Или просто Саша? Ты не возражаешь?

Сергей сделал стремительный выпад. Дарья отлетела метра на два и плюхнулась на траву.

Александр Дмитриевич бросился и повис на Сергеевой руке.

Тот опустил руку.

– Это я за вас ее… Вы бы на такую наглость ответить не решились.

Да, он, конечно бы, не решился. Но Сергей, к счастью, не подозревал, почему.

– Все равно, прошу вас.

– Плевать. Кошка. Сейчас встанет.

Дарья встала на четвереньки.

– Мяу!

И высунула язык.

– Вот видите! Но я на нее не злюсь. У нее есть душа, – неожиданно заявил Сергей. – Я ей многое прощаю, хотя и заслуживает… Заслужила, Дарья?

– Бьет – значит, любит. Правда… Саша?

И снова отлетела на траву.

На этот раз Дарья не поднялась на четвереньки, напротив, вытянулась, как на пляже, подложила руки под голову и пояснила спокойно:

– Александр Дмитриевич, не беспокойтесь, пожалуйста. Он меня каким-то цирковым приемом бьет. Мне не больно, но лечу далеко. Ему так больше нравится. Смех. Цирковая пара на арене.

«Вот я тебя сейчас тресну, Бим!» – «А ну-ка, Бом». – «Ах! Какой ужас, я избит, Бом. Это ты меня избил! Как же мы будем выступать вместе?»

Из света в темноту выплыл Валера. С бутылкой.

– Загораете? Разве уже взошло солнце?

Дарья поправила юбку.

– Лунные ванны.

– Я не помешаю?

Никто не ответил.

– Спасибо. Боюсь, меня не совсем правильно поняли. Сейчас все спорят и заводятся с пол-оборота. Ты, Сергей, не подумай. Я тебя уважаю… Ты проливал кровь. Мы с тобой можем и не согласиться, но ты человек…

– Сам знаю.

– В этом и смысл. Человек себя знает. Я за тебя выпить хочу. Не хочу уходить с камнем за пазухой. У меня другие враги есть.

Валера посмотрел на Пашкова и взмахнул бутылкой.

Взгляд и жест Александру Дмитриевичу не понравились, хотя на свой счет он их и не принял.

«Ну, понеслась душа в рай, – подумал с досадой. – Пошли по новому кругу».

Остальное наутро на тяжкую голову вспоминалось трудно. «И почему я не ушел? Зачем пил из горла во дворе? А потом еще в комнате. Как забыл про Федора? Как такси ловил ночью?»

Потом он целый день приходил в норму, давал себе твердые обещания завязать, страдал, но вечером появилась Дарья и утешила – Сережка, оказывается, укатил в соседний город к другу-афганцу, она все время только о Саше думала и не представляет, как они расстанутся. И снова было хорошо, пока не пришел Мазин.

Несмотря на то, что Мазин нажал кнопку звонка дважды, открыла Фрося.

– Извините, пожалуйста. Я к товарищу Пуховичу. Он здесь живет?

– Да, в нашей квартире. Но он за молоком спустился. Скоро вернется. Посидите, подождете, может?

– Спасибо, лучше я его встречу.

– Магазин тут направо, – подсказала добрая Фрося.

Конечно, был риск и не встретить, а повстречав, не узнать Пуховича, но ждать на коммунальной кухне не хотелось. Мазин спустился на улицу и пошел направо и вскоре обнаружил магазинчик, в единственную витрину которого отчаянно билась неразумно залетевшая внутрь черно-зеленая муха. У прилавка стояло человек семь, в основном женщины, толстяк с двумя гигантскими сумками, набитыми стеклотарой, и успевший отовариться сухопарый старик с молочными бутылками в авоське. Он разговаривал с молодым человеком, расположившимся спиной к витрине. Ясно, что Пуховичем мог быть только покупатель с авоськой. Мазин решил подождать, пока он закончит беседу, и отошел в тень, под акацию.

Вскоре старик вышел и двинулся по тротуару. Он не выглядел ни дряхлым, ни усталым, но двигался медленно, чувствуя меру своих возможностей, продуманными экономными шагами. И каждый из этих шагов, как показалось Мазину, преодолевал не расстояние между ними, а время, год за годом двинувшееся вспять, хотя старик и шел навстречу. И когда он приблизился на двадцать восемь шагов, а время на столько же лет отодвинулось, Мазин сказал негромко:

– Здравствуйте, Валентин Викентьевич.

Старик остановился, посмотрел пристально, не откликаясь на слова Мазина, поставил авоську осторожно, чтобы не свалились бутылки, достал очки из кармана пиджака и заправил дужки за уши, из которых торчали кустики седых волосков. С минуту он рассматривал остановившего его человека, потом очки снял, удостоверившись, что перед ним именно тот, кого он видит.

– Здравствуйте. Не ожидал, признаться. Не ожидал.

– Я тоже… Могу я вас побеспокоить?

– Отчего же нет? Больше, чем вы меня побеспокоили в свое время, уже не побеспокоите, Игорь.

Нет, он не забыл отчества Мазина. И не собирался подчеркивать разницу в летах, ведь молодым-то Игоря Николаевича считать теперь было смешно. Но когда-то, очень давно, произнося официальное имя и отчество, человек этот внутренне выше Игоря Мазина не поднимал. И теперь произнес машинально то, что вжилось в мозг, а не только помнилось.

– Профессор, – невольно откликнулся и Мазин словом из прошлого.

– Простите, по вашей милости давно лишен. Сейчас меня называют просто Доктор. И совсем не доктора наук подразумевают, а обыкновенного человека, имеющего какое-то отдаленное касательство к медицине. Можете и вы обращаться – Доктор. Так проще.

– Мне проще – Валентин Викентьевич.

– Благодарю. Помнится, у вас были развиты добрые чувства, значит, должна сохраниться и своеобразная признательность. Как-никак я вашей карьере начало положил.

Со стороны могло показаться, двое знакомых, что не виделись с неделю, о повседневных мелочах толкуют. Но молодой человек, который разговаривал с Доктором в магазинчике, а теперь сидел за рулем бежевой «лады», думал иначе. Он включил мотор, но с места не трогался. Руки чуть-чуть вздрагивали на баранке…