Текст книги "Клад"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Он отломил худыми пальцами тонкую корочку и тщательно провел ею по блюдцу, выбирая невидимые остатки масла.

– Подлейте еще, – предложил Александр Дмитриевич, которому больше хотелось выпить, чем есть.

– Достаточно.

Федор подержал в руках корку, как бы раздумывая, съесть ее или нет. Решил съесть и положил в рот. Потом усмехнулся.

– Меня, знаете, превозносили, шептались – чуть ли не святой, такой подвиг! Такое самопожертвование.

– Не так?

– Чепуха. Иначе не смог. Духу не хватило переступить. Думаете, добро всегда сила? Дудки. Замкнулся я, заклинился. Моя ведь вина. Я за руль сел, а машину водил плохо. По такой трассе, в такую погоду… За это нужно было расплатиться с женой, не с кесарем. Тут динарием не отделаешься. Считайте сами – я ее убил прежде времени, ребенка ее убил и мужа лишил. Всего лишил… Вы, наверное, насчет мужа не поняли?

– Не совсем.

– Сейчас поясню. Это тоже просто. Ведь как получилось? Почему я ее домой взял? Почему не отказался, не пристроил куда? Вот тут до конца и сам не знаю. Конечно, совесть – казнился, конечно, любили же мы друг друга, хотя изменял… Но, наверно – и это страшнее, – перед другими хотел показаться лучше, чем был. Тщеславие сработало. Но самое страшное… Я об этом никому не говорил, но вам скажу, потому что теперь кончилось, и я даже не пью, а когда перестаешь пить, иначе все видится. Нет, не думайте, что человек умнеет. Это ерунда. Все в природе в балансе. Где что прибавится, там и убавится… Но какая-то, знаете, новая четкость видения появляется, странно схожая с прежней пьяной нечеткостью. Антимир какой-то, Зазеркалье. Пьяному-то часто кажется, что он умен и смел; вот и тут, но навыворот, так что иногда не понимаешь, трезв ты или снова пьян. Сейчас, например, разве я трезвые речи веду?.. Но не в этом сейчас дело. Короче, я ее взял из больницы, потому что врачи сказали, что она скоро умрет.

Последние слова Федор произнес подчеркнуто и посмотрел на Сашу.

Тот молчал.

Федор добавил тихо:

– Так и было. Если бы мне сказали, что десять лет… Я бы, возможно, повесился, но такую ношу не взял бы на плечи. Понимаете?

Саша попросил:

– Не спрашивайте, понимаю ли я. Что-то понимаю, конечно, но, если я все время буду повторять – понимаю, понимаю, вы мне верить перестанете.

– Верно. Значит, понимаете. Только не думайте, что все десять лет я об одной веревке мечтал. Нет. Тут переплелось… С одной стороны, я суть увидел, увидел, что благополучные, хотя они и в большинстве, и вроде бы жизнь организуют и направляют, на самом деле слепее котят. Это парадоксально, но именно они случайны, благополучные. Это какая-то абсурдная всемирная лотерея, в которой выигрывает большинство. Хотя что выигрывает? Фальшивые купоны.

– Ну, не скажите! – возразил Пашков. – Бывают и самые натуральные… На крупную сумму.

Федор болезненно сморщился.

– Значит, этого не понимаете. Это трудно, конечно. Еще надеетесь? На «Спортлото»? «Спринт»? А вы заметили, что эти билеты в подземных переходах прижились?

– Их и в самолетах продают, под небесами.

– Правда? Я не летал давно. Но все равно, в подземельях типичнее. Вот тебе тоннель, спешишь меж грязных стен, с потолка капает, лампочки тусклые, лица серые, и все хотят счастья. Я это так вижу. Но это к слову…

Чем больше я был с ней рядом, тем больше постигал хрупкость живого. Знаете, перед тем как выехать, у нас произошло… Она уже одета была в пальто, в прихожей перед зеркалом, нагнулась сапоги застегнуть, нога открылась, и меня вдруг захлестнуло. Схватил ее в охапку. Она отбивается: «С ума сошел! Я одета, помнешь, размажешь!» А я распалился. Смешно. Пальто с нее стащил, на пол бросил и ее на пальто… Когда успокоились, она говорит: «Ну какой же ты дурак… Изнасиловал женщину. Измял. Теперь снова собираться. Время потеряли». А я: «Жалеешь?» – «Нет». И так прижалась ко мне, и я вижу руку и грудь… Красиво. Я ведь художник. Я всегда любил в женщине красоту, какую-то неожиданную позу, движение, линию… И я подумал, какая она красивая… А это в последний раз было… А потом катастрофа, дисгармония, смерть красоты, швы, потом пролежни, худая грудь на тонких ребрах. Понимаете? Что мне «Спринт»?.. Я понял: есть только жизнь и смерть, а остальное и не нужно. Мне не нужно…

Федор вдруг сделал резкий жест, будто прерывая себя.

– Нет! Это я вам сейчас говорю. И вру! Потому что я не только мучился. Я жил в двух измерениях. Да, представьте себе! И страдания, и ночные бдения, но и безумия ночные… Я говорил, что я ее и мужа лишил. Да. Потому что изменял… Конечно, на первый взгляд абсурд. Как можно изменять человеку, который… Но это на первый взгляд, на взгляд «окружающей среды», недоумков благополучных. А если вдуматься, получается измена двойная. Ведь когда ты живой и здоровой жене изменяешь, то всегда мыслишка утешающая присутствует: а она? Она тоже может, а возможно, давно тебя опередила, а если и нет, то может… Короче, тут какое-то развратное равноправие. А вот если она не может, то ты подлинно изменяешь. Это понятно?

– Я не думал о таком.

– И правильно делали. Зачем о таком! Об этом лучше, как все. Даже она сама мне говорила: «Найди себе женщину…» И все считали, что я имею право и даже вроде мне полагается. За верность компенсация изменой полагается! Вот научились мыслеблудию! И я с собой хитрил: мол, отдушина нужна, чтобы силы поддерживать. Вроде в чужую постель лезу ради нее же, умирающей… Впрочем, что значит «лезу»? Женщины сами шли. И тут абсурд. Это были по всем меркам хорошие, даже замечательные женщины. Они жалели меня. Ни одна не покусилась, не намекнула: брось ее, давай со мной жить… Нет, не заикнулась ни одна. Но вот что умирающего грабят, что за счет беды меня осчастливливают, тоже ни одна не подумала… Тут тупик. Тут тогда только можно понять, если все боли к тебе сошлись, если самой жизни ужаснешься, а не ценам на рынке.

Федор вздохнул глубоко, заговорил чуть спокойнее:

– Я на вас набросился… Я понимаю. Это мне говорить нужно, а не вам слушать. Но уже немного. Ведь все конец имеет. И моя страшная жизнь кончилась. И увидел я, что не святой я был – так меня одна любившая называла, – а просто жертва автокатастрофы, ничтожный кусочек всемирной живой ткани, которому больше не нужно биться, пульсировать. Только вот стонать еще могу. Почему вам? О вас у меня впечатление осталось хорошее, хотя, конечно, картина, что мы тогда склепали, дерьмо. Все мы тогда суетились, все по десять тысяч хотели и больше. Тут уж ничего не поделаешь. Но я чувствовал, вы что-то за душой имели. Мне вас жалко было, когда вас резанули. Помните, в «Юпитере»? Я помню. Я тогда в отчаянии был, не привык еще к отчаянию. Ваши беды мне пустяком казались, а вот жалко было. Почему-то жалко. Хотя естественнее позлорадствовать было. Я тону, пусть и вам достанется. Так формальная логика обязывала, но жалко… И хорошо, что пожалел я вас тогда. Теперь мне перед вами не стыдно… Это важно. Понимаете?

Саша кивнул.

– Ну, вот и конец излияниям. Теперь совсем коротко. Когда умерла она, было у меня облегчение. И даже иллюзии появились. Кончились ее страдания, я свой долг выполнил, сам еще не старый… Глупо, правда? Взгляните на меня. Это я и есть, Господи! Но трудно все осознаешь. Короче, похоронил и возомнил… Смешно. Из святого в возрожденного вздумал переквалифицироваться. Словом, возродиться для новой жизни. Ох, как мы ее любим, новую! Как готовы из старой выскочить, будто змея из кожи. Но кожа-то не та. Проросла с кровью. Не сбросишь. И я не сбросил, понятно. Хотя взялся сначала на полном серьезе. Пошел от пьянства лечиться. И представьте себе, как доктора говорили, проявил незаурядную силу воли. Все стерпел… А впрочем, вру, не было воли. Срок пришел, свою бочку выпил. Пил-то без устали. Помните, кажется, Александр Третий кому-то телеграфировал: пора бы и кончить. Вот и мне просигналило – пора! А меня снова в пример поставили… алкашам. Смех.

Он часто повторял это слово, но даже не улыбнулся ни разу.

– И тут неожиданное случилось… Ну, как вам сказать? Если примитивно, я увидел мир трезвыми глазами. Но не рассудочными, обывательски лживыми, ищущими самообмана, а теми, что я говорил, в которых трезвая четкость с пьяным бесстрашием соединилась. Короче, навел взгляд на резкость. А это страшно, Саша. Лучше размытое изображение видеть. Десять лет существовал я в мире размытом. В разных измерениях, и каждое только ощущал, потому что вглядеться невозможно было, иначе с ума сойдешь. О чем можно думать, если сейчас умирающую, неподвижную теплой губкой обмываешь, а потом к живой бежишь и совсем другое тело жизнью дышит. Так и мечешься – то лекарство в рюмку, то водку в стакан, а во сне все перемешивается, спутывается… Ну, сны мои такой сюр, что лучше их не касаться… Яви достаточно. На явь я взглянуть осмелился, когда из меня алкоголь вывели и шлаки. Дурацкое слово, правда? Мартеновские печи представляются. Горят и день и ночь. Сталь и шлак. Но когда шлак вывели, стали-то и не оказалось. Остался один очистившийся, обнажившийся мозг, с которого черепную крышку сорвали. А мозгу без крышки нельзя. Он же способен работать только в коробке, в темноте, в бункере. Там он, как в сейфе, наши тайны бережет темные. И от чужих бережет, и от нас самих. Что мы без тайны? Голый среди волков. Наги и беззащитны. Человек-то не столько узнать, сколько скрыть в жизни старается. Чем больше скрыл, тем сильнее. И неизвестно еще, от кого скрыть важнее – от людей или от себя. Я убежден, главная сила в самообмане.

А тут откинулась черепная крышка, я заглянул внутрь и сначала отпрянул. Потому что это был приговор. Понимаете?

– Вы не усложняете, Федор?

– Не понимаете. Слава Богу. Зачем заглядывать в преисподнюю?

– Что же вас там ужаснуло?

– Мне суть открылась. Суть того, что сути нет, – произнес он почти торжественно.

Пашков был разочарован. «Неужели человек не способен постичь ничего более значительного, чем бессмыслица бытия?.. – И тут же одернул себя. – А чего ты ждал от этого спившегося страдальца с очевидно поврежденной психикой?» И сказал мягко:

– Многие разочаровываются в мире, в котором мы живем.

Федор дернул головой:

– Вот так все! Охотно готовы признать несовершенство мира, чтобы возвысить себя. Вот она, сила самообмана! Трагедия мира льстит себялюбию. Нет, Саша, нет. Напрягитесь и сделайте шаг вперед. Наклонитесь над бездной и не закрывайте в страхе глаза.

– Наверное, я не смогу. Скажите сами, что там?

– Там главное. Уродство мира – всего лишь отражение нашего собственного ничтожества. Проекция крошечных монстров на широкоформатный экран. Но, чтобы не видеть себя там, достаточно закрыть глаза.

– Или отвернуться…

– Вот! Вот! Обезьянье решение. Вы уж извините меня, Саша, но я миновал эту стадию. Я предпочитаю самообману самоуничтожение.

– Это вы серьезно?

– Не беспокойтесь. Вам я жизнь не усложню. Мне бы у вас пару дней перебиться. У меня странное последнее желание. Помогите мне!

– Если вы хотите послать мена в хозмаг за веревкой, я не согласен.

– Нет. Я же сказал. В хозмаг я сам. Но сначала мне нужно повидать женщину. Одну женщину.

Пашков понял и подумал, с досадой глядя на Федора: «Зачем она ему? Особенно, если решился… А если все это пустые слова опустившегося слабовольного человека, который говорит о пропасти, а в душе надеется на пристань, на тепло и мечтает веревку не на шею натянуть, а сушить на ней выстиранное белье? Этого ей еще не хватало!..»

– Вы хотите встретиться с Верой?

У Федора тиком вздернуло щеку.

– Вы… знаете?

– Знаю.

– Она вам сказала?

Александр Дмитриевич мог бы сослаться на разговор в «Юпитере», но не стал хитрить.

– Она.

Показалось, что слово в самом деле упало на беззащитные клетки обнаженного мозга. Федор скорчился, болезненно пожал плечами, лицо нервически задвигалось. Когда он рассказывал о себе, то выглядел почти нормальным. Больные, но убежденные глаза скрадывали противоречия сбивчивых слов, вызывали если и не понимание, то желание понять, чувство соболезнования и сопереживания. Теперь глаза потухли, опустились, зато тело пришло в неуправляемое движение.

Наконец он несколько овладел собой и произнес, напрягаясь:

– У вас что-то было, да?

Хотя Александр Дмитриевич ждал этого вопроса, однако он и сам не знал, было что-то или не было, или есть и сейчас.

– Я старался быть ей полезен. Ей ведь трудно пришлось.

– Да, она писала, писала…

– А вы не могли ей помочь, теперь я понимаю.

– Она не просила помощи.

Пашков пожал плечами.

– Конечно, не просила. Она же знала ваше положение.

Федор поднял глаза и снова заговорил уверенно, повторил:

– Она ничего не просила. Она даже запретила мне ее видеть. Я и сейчас приехал без ее разрешения. Но мне это необходимо. Я же говорил… У меня были женщины. Но они отнимали. Жалели и отнимали. И это было мародерство. А она никогда ничего не хотела от меня.

– Даже для девочки?

– Девочка? Какая девочка? Я о Вере…

– А я о твоей дочке.

Неожиданно для себя Александр Дмитриевич перешел на «ты», хотя всегда избегал панибратства, легко маскирующего подлинные отношения между людьми.

На этот раз Федор не дернулся, наоборот, замер, сжался весь, даже куртка на плечах обвисла.

И Пашков сразу и несомненно понял, что он не знал. Не знал, не догадывался и не предполагал никогда.

Тихо и коротко Саша спросил:

– Не знал?

Федор молчал.

– Прости, – сказал Александр Дмитриевич.

– Я не знал.

– Я вижу. Не представлял себе. Прости. Я не должен был тебе говорить. Не имел права. Раз она не сказала, я не имел права.

Он чувствовал себя скверно. «Опять дурак!.. Как теперь поведет себя Федор?»

Тот выпрямился немного.

– Значит, есть дочка?

– Есть.

– А я?

После полубезумного монолога Федора Саша принял было вопрос за риторический, вроде пресловутого мальчика, был ли он. Но Федор всего лишь уточнил смысл услышанного.

– А я? Я есть… для нее? Что она обо мне знает?

Пашков подумал и решил сказать правду:

– Ничего.

Федор покорно опустил голову.

– Да… понимаю, так всегда делают. А что же еще? Папа покинул нас, и не стоит о нем говорить. Что ж, заслужил.

– Нет, не покинул.

– А где же я?

– Ты умер.

И тут он надрывно захохотал, приговаривая сквозь полуистерический смех:

– Меня опередили… Ха-ха-ха!.. Опередили. Я умер раньше, чем решился сам… Меня опередили!

Прервался Федор так же неожиданно, как и расхохотался. Умолк и снова сник.

– Может быть, лучше лечь спать? Я утомил вас, Саша. Раскладушка найдется?

– Да, конечно, да, – обрадовался Пашков. – И ты устал.

Александр Дмитриевич втащил в комнату старую раскладушку, покачал ее, поставил на пол – держится ли? И хотя кое-где пообрывались пружинки, соединявшие брезент с алюминиевым каркасом, тщедушного Федора койка должна была выдержать вместе с матрацем и свалявшейся подушкой.

Оба легли, и оба долго не спали. Каждый знал, что другой не спит, но не трогали друг друга, пока совсем поздно наконец не заснули. Александру Дмитриевичу приснился страшноватый полусон, какие возникают под свежими и тяжелыми впечатлениям только что пережитого. Снилось, что Федор встал и ищет выключатель, чтобы войти в туалет, а он говорит ему, где искать, и свет в прихожей зажигается, и в тусклом свете лампочки, заключенной в пыльный светильник, он вдруг видит, что у Федора в самом деле нет крышки черепной коробки и мозг опален, но самого мозга не увидел, а испугался, что тот простудиться может… Вот так глупо мерещилось, потому что был это даже не сон, Федор действительно вставал и зажигал свет, а тень от светильника падала на верхнюю часть головы…

Завтракали яичницей с колбасой.

Федор выглядел отдохнувшим и говорил почти спокойно, рассматривая что-то на пожелтевшей клеенке, которой когда-то Саша с женой обклеили стены на кухне. Тогда клеенка была светло-голубая, с веселенькими гирляндами цветочков, и они приглашали друзей и соседей, хвалились, как нарядно и жизнерадостно…

– Я вчера много наговорил.

– Наверное, нужно было выговориться.

– Нет, зря. Каждый не только умирает, но и болтает в одиночку, сказано же про глас вопиющего в пустыне.

– Считаешь, я ничего не понял?

Федор развел руками.

– Кто же это знает? Вот говорят, что понимают теорию относительности. Думаю, врут или каждый по-своему понимает. Так и любое слово. Оно же ложь, если изречено… Но я хочу правду. Ты уж не суди, – перешел на «ты» и Федор. – Я, видимо, не люблю детей. Не знаю почему. Или урод… Ну что такое дети? Просто маленькие взрослые. То есть будущие и негодяи, и взяточники.

– А если подвижники, герои, таланты?

Федор сморщился, но не до судороги.

– Ну, как ты это… зашорен. Газеты читаешь, да? О милосердии?

– В газетах о многом пишут.

– Ха… Та же ложь, только с противоположным знаком. Или, если хочешь, раньше знали, что врут, а теперь думают, что не врут, вот и вся разница. Неизвестно, что лучше. Нет, я газет, слава Богу, не читаю. Отвык, как от водки… так хорошо. Зачем чужим умом жить? Свой бы осмыслить… Нет, я не изверг, я понимаю, что не только негодяи растут, но и страдальцы… Конечно, я не ожидал вчера. Но у меня не о дочке первая мысль возникла, а о Вере, ей же гораздо хуже пришлось, чем я думал. Значит, еще раз виноват. Значит, правильно я себя вижу. Суд идет, Саша. Трибунал, тройка, без адвоката. Нужно привести в соответствие… это противоречие. Раз умер, пора стать мертвым. Логично и справедливо. Зачем ребенку живой труп? Но Веру я должен увидеть.

«Его не отговоришь», – подумал Пашков, но спросил все-таки: – Зачем?

– Только успеть… Ну, на улице, например. Я и подходить не буду. Игра давно проиграна.

– Чем я тебе могу помочь?

– Помоги. В музей я не пойду. Может узнать, у женщин цепкая память. Караулить на улице невозможно, при моем-то виде… Ты не собираешься с ней куда-нибудь?

– Мы вместе никуда не ходим. Но я придумаю.

– Придумай. Чем раньше, тем лучше.

– Ну, не спеши.

– Зачем же я тебя обременять буду? Я быстро надоедаю. Да и мне люди надоедают. Извини. И срок мой вышел.

Александр Дмитриевич и сам не мечтал поселить у себя Федора. Но и отделаться от него поскорее не мог. Видел, что тот в самом деле задумал покончить… «Как помешать? Оттянуть хотя бы…» И тут пришла мысль.

– Слушай, у меня есть идея. По-моему, она тебе подойдет. Домик один на берегу пустует. Под моей опекой.

– Что за домик?

– Почти дача. Ты мог бы пожить там немного. Никого не обременяя. Погрелся бы на солнце. Может, и самочувствие…

Федор приподнял руку, повел пальцами.

– Не надо.

– Дело хозяйское. Но мне нужно время.

– Это далеко?

– В городе. Поедем, посмотрим, а?

– Когда?

– Сейчас…

Согласился Федор с недоверием, но, спустившись с горы на берег, изменил настроение.

– Тут что-то есть, – сказал он, войдя во двор. – Не пойму. Что-то тревожное и грустное. Старый дом подчеркивает временность этих коробок на склоне. Мне здесь по душе.

Но жить в доме отказался наотрез.

– Не хочу. Это много для меня. Я боюсь пустых комнат. Лучше я буду ночевать в сарае.

– Там верстак, инструменты.

– Отлично, это мне нравится. А стружками пахнет? И столярным клеем? Мне нравится.

– Вольному воля… Вон там тропинка к магазину.

Федор вдруг перебил:

– Значит, девочка считает, что я умер? Интересно. Помню, была американская картина «Вестерн». Хорошая картина. Там прерии, естественно, индейцы и дилижанс с людьми, который должен проехать через опасную территорию. Ну, обычная ситуация. Наши потом с этой картины «Огненные версты» слямзили. А в этом дилижансе девушка и попутчик, опустившийся человек. Она не знает, кто он. Она рассказывает о своем брате и говорит: «Мой покойный брат». Она думала, что того уже нет. А потом, конечно, индейцы нападают. Стрельба, «кольты», луки и стрелы, все на высшем уровне. Это они умеют. И стрела в попутчика. Кажется, в грудь. Короче, насмерть. У них заблудшие всегда погибают. Не перековываются, как у нас. Но перед смертью что-нибудь произносят… Ну и этот тоже. Прежде чем умереть, говорит: «Вот теперь вы можете сказать – «Мой покойный брат». Здорово! Не хнычет, просто констатирует. Теперь уже можно сказать – «покойный», а раньше ныло преждевременно… Вот про меня сегодня еще преждевременно, но скоро.

– Оставь, Федор.

– Хорошо. Скажи, пожалуйста, зачем тут колодец?

– Хозяин был основательный мужик. Не доверял коммунальным услугам.

– Там и вода, наверно, лучше, чем водопроводная.

– Не знаю, не пил.

– Давай попробуем. Где взять ведро?

– В сарае. Пошли, кстати, освоишься на местности.

Саша нашел в связке, оставленной еще Фросей, нужный ключ и отпер двери сарая. Стружками в самом деле попахивало, но, в общем, воздух был тяжелый, жаркий. Пашков подпер дверь камнем, чтобы освежить будущее Федорово жилье. Вместе с воздухом и сарай проник и свет. Луч висевшего над рекой солнца остановился на прислоненной к стене картине. Это и было любимое полотно Захара, шокировавшее Фросю, которая, как и думал Саша, выставила его из дома.

Федор уставился на картину.

– Я буду ночевать в Эрмитаже?

Неизвестный художник запечатлел в щедрых, хотя и потемневших от времени красках свое видение похищения сабинянок. Мускулистые древнеримские мужики, опоясанные мечами, со зверски-сладострастными бородатыми физиономиями с воодушевлением тащили довольно жирных голых женщин. Те, в рамках приличий, оказывали слабое сопротивление.

Впервые Федор оживился.

– Какая прелесть! Я обожаю кич! Искусство неразвитого вкуса – младенчество души. Уверен, что автор был добр и застенчив, особенно с женщинами. В картине он воплотил дерзкие мечты робкого человека. Как его вдохновляли пышные груди! Сколько волнений принесла эта толстая нога. Ведь он обладал ею, мог написать еще толще, но не позволила природная робость. Спасибо, Саша! Я буду любоваться этим шедевром… пока позволит время. Где же ведро?

Они вышли с чистым ведром, и Федор прикрепил его карабином к ржавой цепи.

– Ну вот… Поехали.

Он начал опускать ведро, но не так, как делают умелые селяне, опустив ручку и притормаживая рукой ворот, а по-городскому раскручивая рукоятку, и ведро легло на поверхность, почти не зачерпнув воды. Пришлось несколько раз подергать цепь, пока оно не наполнилось. Федор начал поднимать ведро медленно, с заметным усилием.

– Давай помогу.

– Не нужно, я сам…

Или сил не хватило, или сноровки подхватить ведро вовремя, но оно вдруг дернулось, будто живое, вырвалось из слабых рук Федора и стремительно помчалось вниз.

– Ах! – вскрикнул Саша.

Федор, однако, успел отскочить и замер, глядя с пристальным вниманием на вращающийся ворот и мелькавшую перед глазами рукоятку.

– Слава Богу, смерть всегда с нами рядом, – сказал он.

Мазин решил не звонить Пашкову предварительно, хотя вовсе не стремился застать Александра Дмитриевича врасплох. Напротив, не хотел сеять тревогу. По телефону пришлось бы неизбежно недоговаривать, комкать информацию, а Пашков, насколько Мазин помнил, был человеком нервным и мнительным, милицейский звонок только испортил бы ему настроение раньше времени. И Мазин отправился без предупреждения, в надежде, что непосредственный разговор с глазу на глаз даст возможность спокойнее разобраться в сути дела.

Впрочем, предмет разговора Игорь Николаевич представлял пока смутно, не исключая и «напрасные хлопоты». По сути, ему вспомнился случай из его давней практики: неожиданная смерть подававшего большие надежды биолога Антона Тихомирова. Труп нашли на асфальте под окном высотного дома. Все говорило о несчастном случае, но умудренный шеф предоставил тогда Мазину отпуск, чтобы тот покопался самостоятельно в обстоятельствах смерти. Дед понимал, что работа пойдет на пользу молодому сотруднику. Так и получилось. Мазин нашел виновника несчастья – самого Тихомирова, который оказался нечистоплотным карьеристом, – и хотя ничуть не поднял процент раскрываемости, для себя открыл многое, в частности и то, насколько истина может не совпадать с, казалось бы, неоспоримой очевидностью.

Тогда Мазин шел на подъем, жадно накапливал опыт, впереди так много предстояло сделать. И он делал, но вот пробил срок, и, вспоминая сегодня давний случай, Игорь Николаевич находил невольно между тем и нынешним своим отпуском чаручающую аналогию. История, как известно, повторяется дважды, и Мазин не исключал, что трагедия одаренного Тихомирова обернется на исходе его карьеры нелепым фарсом, случайной смертью давно уже внутренне погибшего, никому не нужного, опустившегося бродяги. Думая так, он едва не поддался соблазну проехать мимо дома, в котором жил Пашков, но сработал внутренний тормоз, и Мазин остановил машину.

Александр Дмитриевич обитал на пятом этаже пресловутой «хрущевки», приземистого темно-кирпичного дома, из тех, что так охотно поносят сегодня, и был доволен своим жильем. Будь оно попрестижнее, жена не оставила бы ему квартиру, разменяла, и ютился бы теперь непрактичный Саша в микрорайоне у черта на куличках, а может быть, и в коммуналке наподобие материнского «замка», дожидаясь по утрам своей очереди у общего туалета. Теперь же у него были две изолированные комнаты, большой тополь, добравшийся ветвями до балкона, тишина над головой, которую он очень ценил, и ни малейшей зависти к обитателям претенциозных башен, что с трепетом ожидают поломки лифта и набирают ночами воду в пожелтевшие ванны.

О таком философском отношении Пашкова к своему жилью Мазин, понятно, не ведал и поэтому подумал невольно, входя в подъезд: «А кинодраматург-то не роскошествует…» Мысль эту подтверждал и почтовый ящик с номером Сашиной квартиры. Ящик был опален и закопчен, краска покоробилась, распахнутая дверца ничем не защищала втиснутые внутрь газеты. Игорь Николаевич решил, что маленькая услуга не повредит доверительному разговору, и захватил почту с собой.

Отшагав восемь маршей, Мазин позвонил и услышал в квартире смутное движение и негромкие голоса. Уверенный в том, что для грабителей жилище его никакой ценности не представляет, Александр Дмитриевич дверь ничем не укреплял и не обивал, поэтому звуки проникали на лестничную площадку довольно отчетливо.

Наконец прозвучал, видимо, не очень обрадованный визитом голос:

– Кто там?

Вопрос был по нынешним временам не напрасным, однако поставил Игоря Николаевича в некоторое затруднение. Выручили газеты.

– Почта у вас безнадзорная.

– А? Что?

Пашков отворил. Выглядел он наскоро одетым и не везде застегнутым.

– Газеты?

Мазин протянул пачку, ощутив среди газет что-то плотное, наверное, внутри было и письмо.

– Спасибо большое. Знаете, это мучение. Мальчишки ломают замки, даже подожгли недавно. Благодарю вас.

Пашков хотел было закрыть дверь, но тут сообразил, что посетитель не сосед и не случайно забрался на верхний этаж.

– Вы… к кому?

– К вам.

Александр Дмитриевич провел рукой по рубашке и застегнул пуговицу на животе.

– Моя фамилии Мазин. Вы как-то приходили ко мне в управление внутренних дел с Валерием Брусковым.

Хозяин удивленно наморщил лоб.

– Внутренних дел?.. Ах, как же! Помню.

– Не очень приятные воспоминания?

– Ничего. Вы, значит, ко мне? Проходите, пожалуйста.

Пашков бросил взгляд назад и отступил в сторону.

– Я, знаете, один живу. Извините, не все в порядке…

– Не беспокойтесь. Я человек привычный, – заверил Мазин, не совсем понимая, что значит «один живу» и как это соотносится с движением в квартире.

– Нет-нет! Не сюда. Сюда, пожалуйста.

Александр Дмитриевич взял Мазина за локоть и провел мимо ближней комнаты в дальнюю. Там было душновато и пыльно. Заметно было, что обитал Пашков в основном не здесь.

– Присаживайтесь.

Саша положил газеты на журнальный столик, неловко смахнул что-то с подлокотника кресла и открыл форточку.

Мазин присел, поглядывая на хозяина. Мнение, зародившееся в подъезде, подтверждалось, процветающим Пашков не выглядел, да и годы уже печать наложили. Однако бросалось в глаза и нечто противоречащее наглядности, некоторая самодовольная взволнованность, вроде легкого опьянения. Мазин сопоставил слова «один живу» с движением в квартире и усмехнулся про себя. Кто-то укрылся в соседней комнате, и нетрудно было предположить, что находилась там женщина. Конечно, Мазина это не обрадовало, готовился-то он к разговору личному, но, судя по тому, как притворил Александр Дмитриевич дверь комнаты, в которой они уединились, можно было надеяться, что дама не появится, а скорее всего покинет квартиру потихоньку. Однако Игорь Николаевич счел необходимым уточнить:

– Я не помешал?

– Что вы! – взмахнул руками Пашков, и Мазин утвердился в предположении, что гостья уйдет.

– Над чем работаете?

Ему хотелось услышать, как захлопнется входная дверь, и он немножко тянул время.

– Спросите что-нибудь полегче.

Мазин засмеялся.

– Рад бы, но у нашего брата вопросы всегда с нагрузкой. Такие уж мы люди или заботы наши такие…

– Неужели вас ко мне какое-то обстоятельство привело?

Вопрос был глупым, ибо ясно же было, что не на чай и не поболтать о том о сем пришел к нему почти незнакомый и занятой человек.

– Простите, сморозил. Говорите, пожалуйста.

И подумал с недоумением: что еще за напасть?

Мазин прислушался, ничего не услышал и решил времени больше не терять.

– Я вам сначала один фотоснимок покажу. Снимок не очень приятный, но отнеситесь к нему спокойно. Это формальность.

И он достал из конверта изображение бомжа, в предсмертной слабости опустившегося на колени у колодца.

– Что это? – не понял сразу Александр Дмитриевич, и вот эта секунда, когда он искренне не понимал, что видит на снимке Федора, и ввела в заблуждение Мазина, потому что в следующий момент он вынужден был обернуться и переключить внимание на фигуру, без стука возникшую на пороге.

– Здравствуйте, – сказала Дарья, почти потупившись.

Да, конечно, в квартире находилась женщина, но представлял Игорь Николаевич ее несколько иначе…

Когда Мазин позвонил, Дарья лежала на животе на Сашином диване и, болтая ногами, смеялась, уткнувшись лицом в подушку.

– Слушай! Ты кто? Рахметов? Спишь на гвоздях! Мамочки! Если я тут с тобой поваляюсь, мне за месяц синяков не отмыть! Бедный мой муженек. Он подумает, что ты меня бьешь… Ха-ха!

А муженек, между прочим, был совсем уже не в Москве, а примчался вслед за супругой и, как уверяла Дарья, исключительно из ревности.

– Отелло по сравнению с ним тихий пенсионер. Ему никакой Яго не нужен, чтобы придушить бедную женщину.

И Александр Дмитриевич смеялся. За последние дни Дарья овладела им полностью, он даже сравнивал себя мысленно с тургеневским Саниным, что «отдался под нога» роковой Марье Николаевне. Но была и разница, Санин был молод, изменил возлюбленной и имел дело с очень покладистым мужем. У Пашкова же все выходило наоборот, и несли его отнюдь не «вешние воды», а осенние, отчего Александр Дмитриевич испытывал гордость, которая и проявлялась в его самодовольной взволнованности, «Еще не вечер», – уверял он себя в эти дни.