Текст книги "Клад"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Услыхав мазинский звонок, оба переглянулись, и Дарья спросила:

– Кого это принесло?

– Понятия не имею.

– Ладно. Если отшить не сможешь, не расстраивайся, мне все равно пора.

Решили, как и надеялся Мазин, что уйдет она без лишнего шума. Однако упоминание об управлении внутренних дел вызвало у Дарьи сначала любопытство, а потом и ощущение непонятной тревоги. Сказалось ли «женское чутье», или милиция всегда подобное чувство вызывает, Дарья раздумывать не стала, она была скора на решения и, вместо того чтобы закрыть за собой дверь входную, распахнула внутреннюю и вошла в комнату.

Внешне Мазин проявил ровно столько удивления и любопытства, сколько полагалось правилами выработанного за много лет поведения в неожиданной ситуации, но внутренне удивился немало. Дарья была, что называется, в форме в полном смысле слова, одета с той степенью риска, что не переходит грани, но бьет наверняка. Секрет был подброшен немецким журналом, где утверждались две истины – «лиловый цвет – последнее искушение» и «одежда может подчеркивать фигуру, быть короткой и вызывающей». Иллюстрировались эти аксиомы фотографией манекенщицы, в которой Дарья нашла полное сходство с собственной персоной. Пример был взят на вооружение. Даже поза, в которой она остановилась в дверях, чуть выдвинув одну ногу, соответствовала той, что демонстрировалась в журнале. Мазин, естественно, модами не интересовался, журнала не видел, но вызов почувствовал. «Кажется, я недооценил кинодраматурга», – подумал он с некоторой завистью, однако лицо сохранил и лишь несколько сдвинулся в кресле вперед.

– Александр Дмитриевич, я могу представиться вашему гостю?

Дарье хотелось рассмеяться, так, по ее мнению, глупо выглядел потерявшийся от неожиданности Пашков. «И чего эти мужики вечно боятся!» Но не затянутые в фирму прелести и не шок оттого, что Дарья появилась при Мазине, были причиной растерянности Александра Дмитриевича. Фото, что он опустил на колени, поразило и почти сокрушило его, и он был даже благодарен Дарье за вторжение, за то, что та отвлекла внимание Мазина и дала короткую минуту что-то решить, сообразить, как повести себя, что говорить.

– Да, конечно. Это Даша, – сказал он, переводя дыхание.

– Игорь Николаевич, – назвал себя Мазин, не пытаясь узнать, кто же, собственно, есть эта Даша.

Дарье понравилась его сдержанность, она тут же использовала возможность взять инициативу разговора в свои руки.

– Вас, наверно, удивило присутствие молодой женщины в квартире такого человека, как Александр Дмитриевич?

Мазину хотелось спросить, что она понимает под словами «такого человека», но он только вежливо произнес:

– Ну почему же?

– Какая прелесть! Значит, вы не сплетник? И не удивились тому, что я спряталась от вас? Вы же слышали, что в квартире кто-то есть?

– Слышал.

– Замечательно. Тогда я отвечу доверием на доверие. Я пришла, чтобы убрать здесь немножко.

– Вы не похожи на уборщицу. Или вы из общества «Милосердие»?

Дарья покачала укоризненно головой.

– Ну зачем так? Вы обидели Александра Дмитриевича! Он вовсе не дряхлый старик.

«Кажется, они подсмеиваются надо мной», – подумал Пашков, но мысль прошла стороной.

Дарья пересекла комнату и присела на стул, приняв теперь позу подчеркнуто скромную.

– А уборка просто ответная услуга. Ведь Александр Дмитриевич взялся охранять мой дом.

– Ваш дом? – спросил Мазин с интересом.

– Да, из любезности, конечно.

– Где же он находится, ваш дом?

– Шикарное место. Река. Сад. И почти в центре. Фазенда среди небоскребов.

«Но тот дом оставлен по завещанию старушке…»

– Кому же вы обязаны таким владением?

– Мне его бабуля подарила.

Мазин подумал и решился:

– Кажется, вы взяли плохого сторожа.

– Что вы!

«Замолчи!» – хотелось крикнуть Саше, но он все еще не мог собраться с силами.

Мазин тем временем вынул другую фотографию, пострашнее той, что показал Пашкову, и без околичностей протянул ее Дарье.

– Узнаете?

Может быть, потому, что лиловый цвет бледнит, лицо Дарьи особенно обесцветилось.

– Это… такое страшное… – пробормотала она. – Это… что?

– Человек, как видите.

– Не может быть!

Мазин понял, что Дарья не знает погибшего. Он взял из рук Пашкова первое фото.

– А место это вам знакомо?

И хотя предыдущий снимок заметно напугал Дарью, на новый она взглянула скорее с любопытством, чем со страхом. Посмотрела на фото, потом на Пашкова вопросительно, что ответить? Александр Дмитриевич кивнул слабо.

– Да, это у нас во дворе.

– Но человек незнаком?

Дарья уже оправилась от встряски.

– Первый раз вижу.

Мазин перевел взгляд на Пашкова, взгляд скорее подбадривающий, чем вопросительный, будто он ждал лишь подтверждения Дарьиных слов. И тот подтвердил:

– Не знаю.

Думал он в этот момент не о себе и даже не о Федоре.

«Вера! Как же она? Увидит, узнает, девочка узнает. Теперь вы можете сказать: «Мой покойный брат»? Нет, только не так. Но у него могли быть документы. Ну и что? Зачем он приехал, знаю-то я один. И если я не скажу, никто не узнает. И его похоронят, может быть, в Москву даже отправят… Но о ней не узнают, и она не узнает. Хоть от этого ее уберегу».

– Почему вы показываете нам эти снимки?

– Даша ведь сказала: ваш двор.

– Кто он?

Вопрос сорвался против воли, Саша не смог удержаться, но гон, которым он спросил, давал возможность отступить, изобразить недоумение: «Неужели? На такой фотографии разве можно узнать? Я потрясен…» Впрочем, вряд ли он сумел бы сыграть такое.

Мазин пожал плечами.

– Судя по виду, бродяга. Никаких документов. Я так и думал, что для вас это человек случайный.

Пашков повторил окрепшим голосом:

– Я не знаю этого человека.

Мазин забрал фотографии, а Александр Дмитриевич машинально переложил пачку свежих газет, которую положил на журнальный столик, вниз, на полку вместе с прочитанными.

– Что же все-таки произошло? – спросила Дарья, на этот раз без всякой игривости.

Мазин пояснил коротко.

– Значит, я вам больше не нужна?

– Нет, простите за беспокойство.

– Я пойду. Ладно, Александр Дмитриевич?

Ушла она, очень вежливо попрощавшись.

Мазин проводил Дарью взглядом и вздохнул облегченно. Можно было наконец заговорить о главном, зачем он пришел. А Пашков думал, что вопрос исчерпан, и хотелось ему поскорее остаться одному и выпить полстакана водки, чтобы успокоиться, помянуть Федора и забыть поскорее страшный снимок, на котором вместо страдающего лица и замученных мыслью глаз кровавое мертвое месиво.

– Как мне жалко этого человека! – вырвалось у него.

– Вы впечатлительны.

– Что тут удивительного! Я трупы не так часто вижу, как вы.

– Верно, я привычнее. И к бездомным тоже.

– Какая разница, кто! Мне в каждой смерти колокол слышится хемингуэевский.

– Тот, что по каждому из нас звонит?

– А разве нет? И, простите, меня коробит обывательское высокомерие по отношению к сломленным людям. Не рождается же человек бродягой и алкоголиком. У нас все вверх ногами в жизни. Считают, беды от водки! Глупость какая. Водка от беды! – высказался Александр Дмитриевич раздраженно, видя, что Мазин почему-то не торопится уходить.

– Не будем спорить. Это проблема курицы и яйца. Никто не знает, что появилось раньше, – остановил его Мазин миролюбиво, но не встал, а, напротив, откинулся в кресле.

«Кажется, он не собирается уходить. Что же еще?..»

– Не понимаю. Вы человек занятой. Неужели была необходимость ко мне ехать? Разве вы не могли подослать кого-нибудь или вызвать меня? Или так срочно?

– Вообще-то да. Пришлось поторопиться и даже не мешкать, извините.

– Вы о Дарье? – На секунду Александр Дмитриевич вновь ощутил самодовольство. – Она уже собиралась уходить, нестрашно.

– А вы неплохо устроились… сторожем. Впрочем, это дело не мое.

– Не нужно иронизировать. Вы же видите, что такое жизнь! Вот она, на ваших снимках. Слишком хрупка. Почему же, когда осталось так мало, отказываться от дара?

– Ну, что вы! Я не ханжа. У меня другие заботы. Конечно, такой визит в мои формальные обязанности не входит. Да и не надеялся я, что вы с этим человеком связаны. Но знаете, есть люди, которым ничего не стоит связать вещи несовместимые.

– Зачем?

– Да уж не без цели, разумеется.

– Цель? Какая?

– Навредить, например.

– Мне? За что?

– Вы помните Денисенко?

Фамилия показалась Пашкову незнакомой.

– Нет. Не слышал. Или забыл.

– А он вас помнит.

– Ничего не понимаю. Объясните, пожалуйста.

– С тем и пришел. Хотя… Знаете, когда постоянно имеешь дело с не лучшей частью человечества, развивается подозрительность. Иногда, может быть, и излишняя.

– Вы меня подозреваете?

– Нет, мы, пожалуй, друзья по несчастью.

– Мы? Вы и я?

– Представьте. Есть человек, который нас обоих очень не любит. Однажды мы перешли ему дорогу. Точнее, перекрыли. Вот и нажили врага. С хорошей памятью…

Александр Дмитриевич слушал с большим сомнением. Насколько он помнил, дорогу перекрывали ему, а не наоборот. Промелькнули в голове несколько человек, «завернувших» его рукописи, Заплечный, но все это были скорее носители, чем инициаторы зла. Личными врагами Пашков их не воспринимал, а уж мстителями тем более. Да и при чем тут Мазин?

– Вы не ошибаетесь? В этой жизни я скорее жертва, чем палач.

Мазин улыбнулся.

– Вот-вот. А на чем везут человека к палачу? На телеге. Вы знаете, что такое телега?

– Повозка конная?

– Раньше была повозка, а теперь бумага.

Пашков подошел к книжной полке, вытащил толстый синий том.

– Заглянем в словарь. «Новые слова и значения». Не видели такого? Своего рода надгробная плита на могиле нашего некогда великого и могучего… Вот открываем наугад. Как вам такое понравится? «Картофелехранилище переоборудовали на навальный способ хранения при активном вентилировании». «Сельская жизнь», 15 октября 1971 года. Каково? Великолепие испанского, живость французского, крепость немецкого и так далее, а? Однако ищем телегу. Так… Текстовик, телеболельщик… Каковы перлы, а? А вот и наш гужевой транспорт конца девятнадцатого века: «Телега. Письмо в официальное учреждение, содержащее отрицательную характеристику кого-либо». Она?

– Она самая.

Александр Дмитриевич шутил, вернее, старался казаться шутливым, а сам мучился, понимая, что зря бы к нему Мазин не пришел и существует какая-то отвратительная связь между жуткой смертью Федора и этой проклятой «телегой». Но лучше ничего не спрашивать, а делать вид, что порча русского языка волнует его больше, чем происки действительно неведомого Денисенко. Однако и бравировать глупо.

– Каким же образом мы оказались вместе в этом экипаже?

– Надеюсь, Брускова вы помните?..

И Мазин рассказал обо всем, что собирался сказать. Перенервничавший Пашков, признаться, ожидал худшего и потому испытал даже облегчение.

– Но вы-то отбились?

– Как видите.

– Что же вас встревожило?

– Хотел убедиться, что вы никак не причастны к гибели этого человека.

Мазин дотронулся пальцем до конверта с фотоснимками.

– Что же, я убить его мог, по-вашему?

– Зачем убивать? Такому мастеру компромата хватит и одного знакомства с погибшим.

Перед Пашковым возникло окровавленное лицо Федора, и он дернул головой.

– «Телега», компромат. Неужели нельзя по-русски сказать? «Кляуза», хотя бы.

– Разве кляуза – русское слово? По-моему, латынь.

– Ну, оговор, клевета. Да и с латыни все-таки лучше, чем из «Сельской жизни».

Он творил, а в голове слышалось – «одного знакомства хватит». Значит, серьезно все-таки? И что за напасти!

– Я совсем забыл этого Денисенко.

Александр Дмитриевич напрягся, стараясь представить, как выглядел бывший милицейский офицер. Получалось странно, припомнить толком не мог, а вроде бы видел совсем недавно!

– Ерунда какая-то!

– Что вас затруднило?

– Избыток воображения… Физиономия маячит перед глазами, но не та, давняя, а будто недавно я его видел. Чушь! Он же изменился наверняка. Нет, я бы не узнал его.

– Подумайте, – попросил Мазин убедительно. Возможное появление Денисенко собственной персоной его бы не удивило. И ерундой он бы это не назвал.

– А как его зовут?

– Его зовут Валерий.

– Валера по-нынешнему?

– Ну, вот и вспомнили, – заметил Мазин спокойно, хотя Пашков и не сказал, что вспомнил.

Но он не ошибся.

– Да, кажется, я действительно вспомнил.

– Где же вам повстречался… Валера?

«Как в получасье все изменилось. Так было хорошо. С Дарьей. И вот Федор убил себя. А тут еще какой-то подонок… Он или не он?»

– Я не совсем уверен…

В последней надежде Александр Дмитриевич отделил пошловатые бакенбарды от неприятного лица покупателя Фросиного дома, так неожиданно нагрянувшего не без Дарьиного участия в Захаров двор. Да еще с бутылкой и прямо в компанию.

– Нет, он все-таки. Я видел его там же, где погиб…

Он чуть было не сказал: «Федор».

– Кто?

Пашков кивнул на конверт.

Назвать Федора бродягой или иным осуждающим словом Саша не смог.

Мазин уловил колебание.

«Неужели он что-то недоговаривает?»

И Александр Дмитриевич почувствовал мазинское недоумение.

«Как бы не проговориться… Придется пожертвовать частью, чтобы спасти основное. В конце концов, Дарью он уже видел…» Самодовольства как не бывало! «Павлин старый! Распустил драный хвост. Теперь признавайся в грешках. Именно в грешках, а не в победах».

– Так где вы повстречали Денисенко?

– В доме, который принадлежит Дарьиной бабушке.

– Она его, кажется, своим считает?

– Да. Так и будет. Бабушка сама хочет… Они продадут его, – пояснил Пашков не очень вразумительно. – Возможно, Валера и купит.

– Денисенко появился в качестве покупателя дома?

– Да.

– Вот как… Это неожиданно для вас произошло?

– Я не придал значения… Я не узнал его.

– А он?

– По-моему, тоже.

– Или сделал вид?

– Не знаю. Там была такая обстановка…

Пашков замялся.

– Какая?

Александр Дмитриевич развел руками.

– Мы собрались. Ну, в общем-то, по случаю приезда Дарьиного супруга. Шашлык был и все такое.

– Вот как, – только и сказал Мазин. – Выпили, значит… по случаю?

– Было.

Мазин пожевал губами, но Пашкову показалось, что он презрительно скривил рот.

– Это нарушение?

«Кажется, я свалял дурака, – подумал Мазин. – Зачем я пришел сюда? Чтобы предупредить этого человека о возможных неприятностях? А он пьет водку со своим врагом. Как, впрочем, и с мужем любовницы. Ничего не скажешь, славная компания…»

– И никаких конфликтов с Денисенко?

– Я не узнал его, я сказал.

– А если бы узнали?

«Он меня определенно презирает. Ну и черт с ним! Какое ему дело? Что он знает о Вере, о Федоре? И не узнает! Вот главное. Основное. А частью пожертвовать можно. Или честью? К черту! Не девятнадцатый век. Что он привязался ко мне?»

– Если бы я узнал Денисенко, я бы ушел. Или, по-вашему, мне следовало заехать ему по морде?

– Нет, что вы!

«Кто же в наше время бьет подлеца! Впрочем, почему это время наше, мое? Это их время – Дарьи, Валеры. И драматург устроился с ними? Да, свалял дурака. Времена перепутал. Пора на заслуженный… Которого не заслужил».

Оба чувствовали себя скверно, оба были недовольны собой и друг другом. Оба не понимали друг друга.

«Нужно встать и уйти», – решил Мазин и встал.

– Собственно, у меня к вам все.

– Благодарю, – откликнулся Пашков с облегчением. – Мне не нужно расписаться?

– Зачем?

– Ну, в том, что я не знаю погибшего человека.

– Ах, это… Боюсь, что формальностей не избежать. Я ведь заехал неофициально. Возможно, вас пригласят.

– К вам?

– А что вас волнует?

– И Дарью могут пригласить?

– Понимаю. Не беспокойтесь. О том, что я видел ее у вас, никому говорить не собираюсь.

– Спасибо.

Пашков смягчился.

«Не нахамил ли я ему? Он помогал мне, пришел предупредить. А я предстал не в лучшем виде. Но что тут поделаешь? Стерпеть нужно. Ради Веры. Чтобы не узнала. А если она хотела бы узнать? Может быть, позже я скажу ей?..»

– Простите. Таких людей… неизвестных, неопознанных – сжигают? То есть кремируют?

– Нет. Есть участок на кладбище. Ведь всякое бывает. Что значит неизвестный? Люди не странники в пустыне. Возможно, его ищут или будут искать.

– И заинтересуются могилой?

– Если у него есть родные. А зачем это вам?

Пашков стоял, готовый проводить Мазина, но не смотрел на него.

– Вдруг кто-то в самом деле станет искать.

– Ну, к вам-то вряд ли обратятся.

– Конечно. Ко мне вряд ли. Но вы сами сказали, всякое бывает. А такое трудно забыть. Я Говорил, колокол звонит по каждому. И кто-то может услышать.

– И спросить?

Александр Дмитриевич посмотрел на Мазина.

– Да. Прийти и спросить.

– Если вас интересует, где захоронят этого человека, я могу сообщить вам.

– Если вас не затруднит.

Мазин удивился непонятному интересу Пашкова к месту последнего пристанища бродяги. Судя по его словам, покойного Пашков не знал и не видел живым. «Зачем же ему могила с надписью «неизвестный» и безликим номером? Он ведь, кажется, в совсем других заботах, в кипении жизни, несмотря на близость заката. Дарья, шашлыки под водочку – как в такой суматохе к колоколу прислушиваться? Или он колоколом собственный метроном называет, что упорно стучит внутри, перекрывая звон рюмок? Может быть, я просто подавлен мыслями об отставке и не совсем справедлив к этому человеку? Один раз он уже попадал в переделку. Отделался испугом. Теперь пусть подумает. Я должен был его предостеречь».

– Шашлык, наверно, возле колодца жарили?

– Хотите сказать, где стол был яств, там труп нашли? Нет, там в доме водопровод есть. Из колодца мы воду не таскали.

– Зачем же колодец?

– Да он там сто лет.

– Ветхий?

– Я бы не сказал. Хозяин, хоть и одинокий, к себе строг был, порядок любил. Ваши люди ничего не нарушали?

– В колодце?

– В доме.

– Насколько я знаю, в дом не входили. Соседка показала, что в доме ночью никого не было. А вы сторож с материальной ответственностью?

– С моральной. Придется поехать посмотреть.

Но не дом его волновал, конечно, тянуло увидеть, где погиб Федор.

Мазин будто почувствовал эту мысль. Но сказал буднично:

– Беспокоитесь? Если хотите, могу вас подбросить.

– Сейчас?

– Я на машине.

Оба только что хотели расстаться поскорее. У обоих, казалось, не было оснований спешить «к Захару». И оба решили ехать.

У Мазина укрепилось ощущение, что он поступает правильно.

– Ну, показывайте мне дорогу, – сказал он, садясь за руль.

– Я ездил только электричкой. Нужно к новому мосту, а там вниз, дом у старых быков.

– Понятно. От моста сориентируемся.

В пути помешала перекопанная улица, пришлось объехать, но Мазин хорошо знал город. Иногда это его угнетало. Человек должен менять среду обитания. Однообразие тоже форма порабощения. Он не понял это вовремя. В какой-то момент не хватило воли, стремления выбраться, подняться над рутиной, а теперь уже поздно.

– Говорят, американцы часто переезжают. Может быть, оттого и предприимчивы?

– Или наоборот. Потому и переезжают, что предприимчивы.

– Вам нравится жить в нашем городе?

– Еще бы! Гигантский памятник таким неудачникам, как я. Те, кому повезло, умирают в Москве, – сказал Александр Дмитриевич и подумал, что Федор, которому тоже не везло, приехал, чтобы умереть здесь.

Через несколько минут они стояли на том самом месте, где он умер.

Мазин привычно проигрывал в голове следственную версию: вот человек подходит к колодцу, опускает ведро, зачерпывает воду на глубине, поднимает ведро, хочет подхватить его, чтобы поставить на сруб, наклоняется неловко, под ногами скользкая после дождя глина, он теряет равновесие, ведро вырывается, натягивает цепь, ворот делает неуправляемый оборот, рукоять бьет по голове, удар, еще удар. Однако…

Пашков видит иначе.

Федор стоит у колодца. Смотрит. Куда? В глубину или в небо, где не видно звезд, а тучи плывут низко и быстро? Торопят на ходу. «Ну что ты? Скорее, скорее… К нам. Поплывем вместе, навсегда, над землей к вершинам… Скорее! Одно усилие, и ты обо всем забудешь». Он прислушивается к их голосам. Ведро уже на срубе. Конечно, страшно. Но сверху зовут, подбадривают. «Толкни его и станешь вечной частицей вечной природы. И никаких мук… Ну!» Он толкает, и ворот начинает смертельный круг.

– Однако, – сказал Мазин, прерывая тяжкое видение Пашкова.

– Что? – не понял тот.

Не ответив, Мазин взялся за рукоять и стал опускать ведро. Поднял наполненное и придержал на срубе.

– Пить захотелось?

– Маленький эксперимент.

Он выпустил ведро из рук. Ворот пришел в движение. Мазин смотрел внимательно.

– Что вы обнаружили?

– Старую истину. Самоубийства почти всегда стандартны. Несчастные случайности бесконечно разнообразны. Этот человек не должен был погибнуть. Первый оборот не мог нанести смертельную рану.

«Он прав. Значит, все было еще страшнее. Федор смотрел и ждал, когда же ворот наберет силу. И тогда только направил голову под удар».

– Какая разница, первый или пятый! Вы же видели его голову.

– Лицо выглядит так, будто он нарочно подставлял голову под удары.

– А если подставлял?

– Самоубийство? – спросил Мазин не столько Александра Дмитриевича, сколько самого себя.

– Почему бы и нет? Противоречит схеме? Не укладывается в стандарт?

– Противоречит человеческим возможностям. Вы можете представить себя, принимающим такой массаж?

Пашков подумал.

– Я себя не могу. Не хватит воли.

– При чем тут воля! Зачем такое безумие?

– Стандарт проще?

– Надежнее. А об этом самоубийцы очень много думают. Дело то нешуточное. Люди избегают рисковать жизнью, а уж смертью тем более.

– А если жизнь вызывает отвращение? Разве нельзя захотеть назло ей посмеяться над любой мукой?

Мазин слушал внимательно. Спорить он не собирался. Он чувствовал в возражениях Пашкова нечто выходящее за рамки обычных суждений о самоубийстве и самоубийцах. Какую-то болезненную, как ему показалось, заинтересованность в судьбе постороннего человека. «Почему он убежден в самоубийстве? Неужели и сам подумывает о таком?»

– Выходит, версия несчастного случая вас не устраивает?

– Меня вообще стандартные версии не устраивают. Например, та, что людей, решивших добровольно порвать с жизнью, ненормальными, психически больными объявляют. Какой же нужно быть самодовольной обезьяной, чтобы жизнь нормой считать!

Мазин улыбнулся.

– Другие-то нормы нам неизвестны, даже недоступны.

– Никто еще оттуда не вернулся? Простите, пошлейший аргумент.

– Не будем спорить, Александр Дмитриевич. Мне, между прочим, споры о жизни после смерти нелепыми кажутся. Зачем спорить, если каждому предоставлена возможность лично убедиться? Даже если не хочется…

– Да, к сожалению. Большинству хочется жить.

– А вам? – поинтересовался Мазин.

– Потому я и сказал – «к сожалению», что к большинству примыкаю. Я, знаете, не очень высокого мнения о себе. Плыву по течению. Мыслю стандартно. Предпочел бы с двадцатого этажа броситься, чем под этот ворот угодить. А еще лучше жить и надеяться, как граф Монте-Кристо говорил. Вот живешь, живешь, устал, потускнел, вдруг молодая женщина проведет рукой по усталому телу, и блеснет что-то, покажется, согреет надежда. Думаешь: еще не вечер…

– И плывешь дальше.

– Именно. Вы суть уловили. Самообманешься, поверишь в чудо, в то, что нужен, что еще не все силы израсходованы, и поплыл в надежде, что там, за поворотом… Впрочем, я даже не знаю, чего ждать за поворотом.

– Счастливый вы человек, – произнес Мазин. – Мне вот очень хорошо известно, что за поворотом. Пенсионная книжка и домино в беседке во дворе. «Шесть – четыре? Еду! А Буш все-таки голова». Вы-то еще написать что-нибудь можете. Сейчас вашему брату полегчало.

– Кому как. Да вы не завидуйте. У вас тоже перспективы. Открыть сыскной кооператив «Нить Ариадны» или «Внуки Пинкертона» можете. Подходит?

«Нет, он не думает о самоубийстве. Плыть нравится, тонуть страшно».

– Вполне. «Только загадочные убийства. Бомжей-самоубийц просят не отвлекать от серьезной работы». Если бы вы знали, как осточертела рутина.

– Да что вы! В газетах только и пишут, что наши преступники скоро мировую мафию за пояс заткнут. Хоть тут обгоним и перегоним.

Мазин посмотрел скептически.

– Или снова в лужу сядем.

– Почему? Вон в Брайтон-бич наши преуспели. Уже полиция американская их боится. Значит, можем?

– Мы все можем. Когда страна быть прикажет героем. Но помните у классиков? Может, но не хочет, может, но сволочь… Ленивы мы.

– И нелюбопытны. Знаю. И вы в том числе. Почему вы настаиваете, что этот человек случайно погиб? С самоубийцей-то, наверно, возни больше? Это правда, что ваши люди труп через улицу из одного района в другой перетаскивали?

– Я эту байку лет тридцать слышу. Еще с Московской кольцевой началось… Послушайте, Александр Дмитриевич! Вы говорили, что хозяин здесь строгий был и одинокий, неужели он на качелях качался?

Качели во дворе нелюдимого Захара выглядели в самом деле странно, что и бросилось в глаза Мазину, который о Захаре не знал почти ничего, но атмосферу дома и подворья сразу почувствовал и оценил верно.

– Это Дарья, – пояснил Пашков неохотно.

Конечно же, не Захар привязал веревки и доску к ветке дерева, что почти перпендикулярно к стволу стелилась над землей. Сделал это Александр Дмитриевич, потому что Дарье пришло в голову покачаться, она любила это в детстве. Качели ей понравились, и Дарья заставляла Александра Дмитриевича раскачиваться вместе с ней, смеялась и повторяла: «Двое на качелях». А он умолял: «Отпусти душу на покаяние, представляешь, как я с соседнего двора выгляжу!»

На качелях можно было и просто сидеть, высота позволяла, чем Мазин и воспользовался, подошел к доске и опустился на нее. Веревки натянулись, ветка чуть скрипнула.

– Присядем перед дорогой, – предложил он Пашкову шутливо.

Здесь, на берегу реки, взаимное раздражение почти покинуло обоих.

Саша, однако, не сел. Он смотрел на пустую бутылку из-под водки, прислоненную к дереву.

– Остатки пиршества? – спросил Мазин.

– Нет. Те бутылки остались на веранде. Я хорошо помню.

– Разве это так существенно? Хозяин-то уже не разгневается. Присядьте, пожалуйста. Моя профессия делает человека дотошным.

– Еще вопросы?

– Не идет из головы, простите, ваш собутыльник. Денисенко, вы сказали, появился здесь от вас совершенно независимо. Вы о нем ни сном ни духом не ведали, даже не узнали. Так ведь?

– Так точно.

– Кто же его пригласил дом посмотреть?

– Вас это всерьез интересует?

– Да. Ведь мои интересы иного характера, чем творческие. Вот считается, что Холмс дедуктивный метод применял. Не знаю, почему так считают. Дедукция – путь от общего к частному. Это скорее для искусства путь, от общего замысла к необходимой художественной детали. А мы, напротив, от детали идем к общему доказательству. Поэтому нам не дай Бог деталь упустить, фактик. Лучше в лишнем покопаться, чтобы необходимое не проморгать. Не сложится картина. Понимаете? Вот и тут так, с Денисенко. Может быть, и чистая случайность его появление в вашей компании, а вдруг не так?

– Ладно. Если вы считаете нужным… Пригласила его Дарья, а направил Пухович, сосед моей матери по коммунальной квартире. Продажа дома не секрет. Знал и Валентин Викентьевич.

– Это сосед? Пухович Валентин Викентьевич?

Фамилия Мазину не сказала ничего, но имя и отчество что-то напомнили, однако смутное, отдаленное.

– Да, он упомянул в общем разговоре: его знакомый, Валера, хочет приобрести дом. Ну вот Валера и появился. Это все.

– Пухович молодой?

– Образцово-показательный благородный старик.

– Спасибо.

– Закрыли проблему?

Пашков нагнулся и поднял бутылку. На бело-красной этикетке с изображением известной гостиницы тонким фломастером тщательно, печатными буквами было выведено: «Теперь вы можете сказать: мой покойный брат!»

– Что вас там заинтересовало, Александр Дмитриевич?

У Пашкова сжало сердце.

«Сыщики! Рутина им осточертела. Случай! Лишь бы от человеческой трагедии отделаться поскорее!»

Снова поднялось недоброе чувство к Мазину.

– Меня заинтересовала надпись. Прочитайте!

Мазин взял бутылку.

– Вы придаете этим словам особый смысл?

– Это предсмертная записка погибшего самоубийцы.

– Не слишком ли изысканно?

– Должно быть проще: «Прошу в смерти никого не винить»?

– Не злитесь. Сделайте поправку на художественное воображение. А предположение ваше легко проверить. Труп еще не похоронен, а на стекле наверняка сохранились отпечатки.

Мазин осторожно взял бутылку за горлышко и подумал убежденно: «Он знает этого человека».

– А ты знаешь, – объявила Дарья несколько дней назад, – приезжает муж.

Сказано было в обычной ее беззаботной манере, почти между делом, на кухне у Александра Дмитриевича, где Дарья, накинув вместо халата его рубашку, быстро и ловко резала овощи на окрошку.

На Пашкова, однако, новость произвела впечатление. До сих пор он предпочитал об этом человеке просто не думать; давалось это легко, ведь Дарьиного мужа Саша никогда не видел и был уверен, что никогда и не увидит. Все, что у них с Дарьей произошло, воспринималось Пашковым как удивительная случайность. Удивительная и замечательная еще и тем, что муж в ней существовал вроде бы только для того, чтобы Дарья к нему своевременно возвратилась. Ведь замечательные случайности не могут продолжаться вечно или хотя бы долго. Неизбежную развязку Саша представлял романтично и сентиментально, в атмосфере благодарной грусти. А тут щелчок бича: «На место, старик! Хозяин приехал».

– Пренеприятнейшее известие.

– Да ну? Понравилось у чужой печки греться? Любите вы, мужики, поудобнее устраиваться.

– Почему он решил приехать?

– Я знаю? Он ревнивый, вечно меня подозревает. И вообще не в себе после Афганистана.

– Про Афганистан ты не говорила.

– Всего не скажешь. Короче, дурь какая-то. Мчится вернуть меня в лоно прочной советской семьи.

– Такое возможно?

Она возмутилась.

– Ну, ты наглый. Пасешься на травке и тут же поплевываешь. Чем я хуже других?

– Я не хотел тебя обидеть.

Дарья извинений не приняла.

– Нет, какие вы мужики все-таки наглые! И муженек тоже. Собственник. Думаешь, он святой?

– Понятия не имею.

– А я и не хочу иметь. Живем на свете секунду, да еще от радости отказываться? Ради чего?

Дарья провела ладонями по бедрам.

– Ужас, когда подумаю, что растолстею, постарею, синие жилы на ногах появятся… А ты морали читаешь, дурак!

– Больше не придется. Сдаю вахту законному супругу.

– Ну, законный у меня не моралист. У него рука крепкая. Любому готов шею скрутить, кто на меня глаз положит, и мне заодно.

– Как же ты не боишься?

– Волков бояться… Да ты его сам посмотришь. Послушай, я хочу, чтобы вы познакомились.

– Чтобы он мне шею свернул?

– Ха!.. Тебя он и не заподозрит. Старичок, подумает, с животиком, этот не в счет.

Пашков не то что обиделся, но задумался.

«Черт-те что! Не поймешь этих баб. Если у нее муж в самом деле отчаянный, как же она это так запросто игнорирует? И почему меня выбрала, в самом деле старичка с животиком? Играет? Муж к молодым ревнует, а она подсмеивается… А если б он узнал? Хотя… Ослы мы в этих делах…»

Александр Дмитриевич вспомнил, как давно когда-то у его молодой жены был поклонник преклонных – так ему тогда казалось – лет. Доцент с кафедры, где она лаборанткой устроилась. Цветы дарил, ручки целовал. Умудренный приятель сказал однажды: «Что этот старый ходок вокруг твоей крутится?» – «Да он на тридцать лет ее старше. Шутишь?» – «Ну, смотри…» И Саша смотрел и вместе с женой посмеивался и цветам, и комплиментам. Сейчас бы, наверно, призадумался. Стал ли бы тот, очевидно, опытный женолюб, на цветы зря тратиться? С женой давно разошлись, и не было уже давно остроты чувств, ни злых, ни добрых, и подумалось равнодушно: «Наверное, наставляла мне рога и тоже хохотала со своим старичком: ну куда, мол, ему догадаться, он тебя за мужчину не считает… А тот, наверное, хуже, чем мужчина, был – с какой-нибудь особой похотью. Или выбрыком». Где-то читал Саша, не у наших авторов, конечно, как пожилой богач заставлял проституток на ноги красные подвязки надевать… специально.