Текст книги "Клад"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

– Во дает! – сказал, улыбаясь ему, бородатый парень в шортах и охотно подвинулся, давая возможность Моргунову увидеть происходящее.

Он не удержался и заглянул.

Внутри другой парень, в очках, держал в руке, опустив в воду, крошечного младенца. Младенец был не то что красный, но уже синюшного оттенка. Он заливался отчаянным ревом.

– Что это? – спросил Михаил Васильевич в полном недоумении.

– Плавать учится, – ответил бородатый, по-прежнему улыбаясь, но уже несколько снисходительно, уловив в новом госте провинциальную ограниченность. И другие посмотрели приблизительно так же. Моргунов огляделся. Дверь в жилую комнату была открыта, на столе стояли полупустые винные бутылки, закуска.

– Не рановато ли?

Все расхохотались, было заметно, что в отличие от младенца его учителя успели согреться.

– Вот вы, например, плавать умеете?

Выросший у моря Моргунов кивнул.

Но бородач, окинув беглым взглядом его грузную фигуру, не поверил.

– Умеете?

Он снова кивнул и снова вызвал смех. Всем было весело.

– По-топориному?

Моргунов не нашелся, что ответить. А бородатый произнес назидательно:

– Потому что вас вовремя не научили, а потом поздно было, и вот результат: к старости излишний вес, преждевременные болезни.

– У меня? – удивился годами не бравший больничный лист Моргунов.

– Ну конечно, – охотно пояснил бородатый.

– А у него не будет? – показал Михаил Васильевич на младенца, которого наконец завернули в пеленку.

– У него не будет. Если родители не расслабятся. А то и сейчас встречаются сердобольные. Детского крика не выдерживают.

«Сердобольные… Это значит те, у которых сердце болит за своих детей…»

– Жестче нужно быть, жестче! Соответствовать жизни, – продолжал бородатый любимую, видно, тему. – Рвать вперед!

– Другие-то тоже будут стараться, – возразил Моргунов.

– Вот именно. Кто кого!

Моргунов хорошо представлял себе, что значит «кто кого». Но тогда понятно было, кто и кого. А теперь кого? Вот этот бородач этого очкарика? За то, что того с месяца в ванне не закалили?

– А если простудится?

Бородатый пояснил. Правда, он сначала оглянулся и понизил голос, чтобы мать ребенка не услышала.

– А как раньше? Рожает баба десять, пятеро остаются. Но живут, как Каганович. Если нужно, и Христа Спасителя в порошок!

Отставший от жизни директор понял, что столь убежденного оппонента ему не одолеть.

– Я, собственно, квартирой ошибся.

– А вам кого?

– Лаврентьева я ищу, Владимира Сергеевича.

– Дарья! Выдай информацию.

И отошел сразу, наверное, не желая участвовать в передаче негативной информации.

Дарьей оказалась та самая молодая женщина, что открывала дверь Моргунову. Она успела накинуть короткий халатик, но мокрую шапочку еще не сняла.

– Вы разве не знаете? Он умер.

Михаил Васильевич растерялся.

– Как же так… Он же молодой… – пробормотал Моргунов, начисто забыв, что Лаврентьев был старше его, хотя, конечно, и помоложе Кагановича. – Как же это? Когда?

– Давно. Несколько лет. Не помню точно. А вы кто?

«Разве расскажешь!»

– Встречались мы… Во время войны. Моргунов моя фамилия. Вы тут живете?

– Я жена его племянника. Но мужа нет сейчас. Он в Афганистане.

– Извините, до свиданья. Не знал я, не знал…

Он повернулся и шагнул неловко, стараясь обойти лужицу на полу. На этот раз никто не засмеялся. Его ухода ждали молча, то ли сочувствовали, то ли излияний ненужных опасались.

– Моргунов! – проговорила вдруг Дарья вслед Михаилу Васильевичу. – Погодите!

Тот остановился.

Дарья стянула с головы шапочку и тряхнула светлыми волосами, будто это движение могло помочь ей вспомнить что-то неясно промелькнувшее в памяти.

– Постойте. Мне ваша фамилия знакома. Сейчас вспомню. Моргунов. Моргунов… Вспомнила! Андрей! Дай стул.

Очкарик притащил из кухни белый табурет.

– Точно! – порадовалась своей памяти Дарья. – Он вам письмо оставил. Когда мы поженились, я в его бумагах видела. Кажется, на антресоли.

Вскочив на табурет, она приподнялась на цыпочках и вытащила пыльную папку.

– Здесь!

Дарья дернула шнурки, распахнула папку, и там прямо сверху Моргунов увидел конверт со своей фамилией, именем, отчеством и адресом.

– Вам? – спросила Дарья. – Вот видите! Здорово получилось?

Михаил Васильевич так не считал; по его мнению, письмо с адресом должны были в ящик опустить, а не засовывать на антресоль, и хотел было уже сказать об этом с досадой, но увидел, что конверт распечатан и пуст.

– Где же письмо?

– Не знаю, – пожала плечами Дарья. – Мы не вынимали. Ох! Посмотрите, он же не заклеен. Значит, нету письма. Видите? Потому и не послали.

В самом деле, заметно было, что конверт не запечатывался, был только подготовлен, чтобы вложить письмо.

Дарья смотрела с сочувствием.

– Послушайте! А может, оно в бумагах? Возьмите их, а? Тут о войне разное. Вам, наверно, интересно будет…

Так нежданно-негаданно попали в руки Моргунова бумаги Лаврентьева, и теперь следовало пояснить Пашкову, кто же был этот человек и что в его записях может оказаться полезным для Александра Дмитриевича. Правда, предстояло в этом объяснении кое в чем повиниться, но Михаил Васильевич преодолел колебания. «Лучше поздно, чем никогда», – подумал он, испытывая, однако, некоторую неловкость.

– Ты, Саша, помнишь, когда твою картину снимали, был здесь в городе с нами недолго один человек, приезжий… Такой не по годам моложавый… Он тут вроде бы случайно оказался твоему режиссеру соседом по номеру в гостинице и как-то с вами в ресторане обедал, когда ты меня привел. Помнишь?

Саша помнил, помнил и то, что режиссер этого человека ценил как германиста, но тот быстро исчез, уехал, и больше никогда Саша о нем не слышал.

– Да, внешне я представляю его, но не больше, даже фамилии не помню.

– Фамилия его была Лаврентьев. Он умер.

– Умер?

– Да.

– Разве вы его знали? Вы же его в ресторане впервые увидели!

– Не совсем так. Меня с ним, Саша, можно сказать, жизнь три раза сводила. Первый раз в войну, потом вот на съемках и еще после смерти его.

– Когда? После?..

– Да-да, представь, можно и так сказать.

И Моргунов, поднявшись, подошел к книжному шкафу, отпер дверцу, найдя на колечке с брелоком нужный маленький ключик, и достал папку с бумагами.

– Вот это третья наша встреча. Печальная. Папку эту мне племянница его передала. Тут записки некоторые, мысли, размышления… Тебе как пишущему человеку это любопытно будет, я думаю, как и чем человек на войне жил. Есть тут и по твоему вопросу, хотя немного.

Саша еще не понимал.

– Да кто ж он был, этот Лаврентьев?

Моргунов покачал головой.

– Был он самый для вас тогда необходимый человек и в то же время бесполезный.

– Что за загадки, Михаил Васильевич?

– Есть и отгадка. Необходимый, потому что он именно и работал в здешнем гестапо.

Обухом по голове – вот чувство, которое испытал Пашков, услыхав эти слова. Живой герой и участник сидел с ним за одним столом, слушал их дилетантские споры, усмехался наивности, незнанию и самоуверенности и прихлебывал боржоми из бокала!

– Ну а режиссер? Он как же?

– И режиссер не знал. Никто не знал, кроме меня.

– Но как же вы!..

– Понимаю, Саша, понимаю. Но я тебе сказал только что – был он для вас и бесполезный человек, потому что если б вы снимать стали, как он знал и видел, никто бы вашу картину на экраны не выпустил.

– Сейчас бы вышла!

– Сценарий бы даже не утвердили.

– Вы так с ним решили?

– Решили, что в твоем сценарии вреда нет и вмешиваться в работу вашу не стоит.

Саша был ошеломлен и возмущен так, что не мог сдержаться.

– Слушайте! Да вы понимаете, что говорите! На кого ж нам беды наши валить, если два участника, знавшие правду, сидели с нами за столом, боржом прихлебывали. И всю мою выдумку, вранье, чушь не только не разоблачили, но и одобрили молчаливо! На кого ж нам жаловаться, что двоедушие, что лицемеров, карьеристов, наркоманов вырастили! На кого?

Моргунов провел ладонью по черепу.

– Спорить с тобой не буду. Видать, всякому овощу свое время. Не шуми. По тем временам и у тебя правды немало было.

– И мы этой кормовой свеклой людей кормили! Да вы понимаете, что вы не только зрителям, вы и мне страшный вред принесли. Лучше бы запретили сценарий, лучше бы на полку, так я бы себя человеком чувствовал.

– За правду пострадавшим?

– А хотя бы! А так что вышло? Пустоцвет! И картина, и я…

В эту минуту Саша совсем не помнил, что пострадать ему за правду все-таки пришлось, и не расцвел он от этого, а может быть, тогда именно в пустоцвет и превратился. А может быть, и то и другое опустошило и выхолостило.

– Ну, не загибай, ради Бога, не загибай. Хотя есть в твоих словах правда, есть. Сейчас-то у нас правды хоть пруд пруди. Но одно дело ее, любезную, задним числом по телевизору сообщать, а совсем другое – на душе носить, да еще втайне. Такая правда горькая и опасная. Вот я тебе про отца сегодня рассказал. Ты слушал, понимал, сочувствовал. А десять лет назад понял бы? Возможно. Ты парень порядочный. Но тем более, какое я право имел в то время правдой этой обременять тебя?

– Не согласен я с вами, Михаил Васильевич, – сказал Саша спокойно уже, но с горечью.

– Спасибо, что так думаешь. Твое дело правду любить, мое – на чужие плечи не перекладывать. Но мою бы ты понял, а вот лаврентьевскую – не знаю. А уж кинозритель наш, на кормовой свекле, как ты заметил, взращенный, и вовсе в тупик бы стал. Я так думаю. Но ты сам разберись. Он об этом пишет – не каждый человеческий поступок можно общим судом судить, есть такое, за что сам до последнего дня отвечаешь. Почитай, короче. А сейчас я про твой клад найду. Ты кладом-то интересуешься?

– Да, конечно, – кивнул Пашков слегка. Интерес к кладу казался ему сейчас мелким, незначительным. – Что там о кладе?

Моргунов нашел нужную страницу.

– Маловато. И противоречит твоим сведениям. На вот, взгляни.

– «Клад басилевса». Был спрятан в подвале между музеем и госпиталем. Анонимный донос. Почему? Клад был изъят и отправлен в рейх. Прорыв окруженцев. Последний вагон упал с моста в реку. Клад тщательно искали, но не нашли. Путевой обходчик расстрелян, дом сожжен».

– Все?

– Все. Он часто так пунктирно записывал. Может быть, развернуть собирался. Но не успел. Однако, выходит, клад не вывезли.

Саша старался правильно оценить неожиданное свидетельство.

– А обходчик, говоришь, жив?

– Не понимаю, – развел руками Пашков.

– В гестапо вряд ли ошиблись, – заметил Моргунов. – Я эту организацию не понаслышке знаю. А что хирург думает? Ты сказал, что он бой у моста с кладом завязал?

Саша чуть покраснел. Пухович ни за столом, ни у себя ни слова не произнес о кладе. О кладе разговор только у Веры возник. А он, не желая называть Веру, взвалил все на Доктора! Но Саша не собирался врать. Он подразумевал, что заговорили о монете сначала на поминках, и Доктор вроде бы оказался в начале цепочки, что к Вере и кладу вывела.

– Я неточно выразился, Михаил Васильевич. Хирург не говорил о кладе. Только о том, что монету там нашли, где Захар был ранен.

– Прости, Саша, но ты-то, ко мне придя, о кладе спросил, что я о нем слышал? Выходит, ты знал, что монета из клада. Не пойму что-то.

Пашков мучился. Не хотел, а соврал и запутался. Что же сейчас делать? Вот тебе и правда! Даже с малой трудно. Но если Моргунов, честнейший человек, с бывшим разведчиком отстаивают право молчать до поры, почему у него таком права нет?

– Михаил Васильевич! Дорогой! Я не зря к вам пришел. У вас доказательство, что клад не в Германии. Спасибо вам огромное. Мои факты, к сожалению, слабее! Вот вы десять лет молчали, прежде чем я о своей картине правду узнал, что копейка ей цена. Не хочу больше дураком выглядеть. Дайте мне хотя бы десять дней, чтобы разобраться с монетой. Сама по себе это ничтожная часть клада. Меня с ней на смех поднять могут. Необходимо уточнить кое-что предварительно, чтобы мне поверили.

– Тут, Саша, делом государственным попахивает.

– Тем более, Михаил Васильевич. Я к вам обязательно еще приду, расскажу, что узнаю, посоветуюсь, возможно.

– Ну, уж раз втянул меня в такое дело, заходи, рад буду.

«Кажется, я слишком много обещаю за последнее время», – самокритично подумал Александр Дмитриевич, покидая Моргунова, и тут же вспомнил, что еще пообещал и Дарье поехать показать дом Захара. Но вспомнил без досады. «Поеду, проветрюсь, авось придет в голову что-нибудь полезное».

До владений «почтенного Захара» проще всего было добираться электричкой, хотя сам дом давно уже числился в городской черте. Встретились они с Дарьей на центральном вокзале, и она сразу же раздражила Александра Дмитриевича слишком откровенной, по его мнению, мини-юбкой в обтяжку. И хотя он не высказал осуждения вслух, Дарья его поняла и засмеялась.

– Кажется, вам мои туалеты не по вкусу?

– С чего вы взяли?

– Спасибо. Значит, мне показалось.

Дарья удобно расположилась в полупустом вагоне напротив Пашкова и перекинула ногу на ногу.

– Вы, мужики, чудовищные лицемеры. Почему я должна прятать красивые ноги? Ведь красивые? Разве я не права?

– Как всегда, вы правы. Но я уже не ценитель.

Она скользнула оценивающим взглядом.

– Бросьте! Вы еще в форме.

– Если ветра не будет…

– Ха-ха! Любите, чтобы вас подхваливали?

– Вы тоже не прочь.

– Прекрасно. Вот и будем говорить друг другу комплименты.

– Дарья! Я вам в отцы гожусь.

– Я сама почтенная мать семейства. У меня дочка есть, муж. Но если хотите, я вас буду папулей называть, ладно?

– Лучше не надо.

– Хорошо, папочка. Дашенька будет умница. Я закрою голые ножки.

И она со смехом положила на колени сумку.

Пашков отвернулся к окну.

– Слушайте! Только не вздумайте жалеть, что поехали со мной. Не смейте думать обо мне плохо. Думайте только хорошо, и вы будете вознаграждены… за примерное поведение.

– Буду стараться.

– Старайтесь, мой сторож.

– Ваш?..

– А как же? Кому принадлежит дом? Я хозяйка, вы сторож. Ну?

– Дом принадлежит Фросе.

– Временно.

– Вы, однако, хищница, Дарья.

– Не забывайтесь, гражданин сторож! Дом, между прочим, дед собирался оставить мне.

– Собирался?

– Даже написал.

Пашков с сомнением пожал плечами.

– Не верите? Зря! Могу признаться: из-за этого я сюда и примчалась. Да, хищница, да! Получила письмо. Дед пишет, что собрался помирать, а наследство оставляет мне, а если умрет до моего приезда, завещание за большой картиной. Есть в доме картина?

– Есть, – подтвердил удивленный Пашков.

– Вот видите.

– Что за ерунда!

– Интрига, а не ерунда, – уточнила Дарья вполне серьезно.

– Фрося? Против вас? Это же невозможно.

– Конечно, невозможно. Он мамуле оставлять не хотел. Ее претензий боялся. А я, балда, не поторопилась, думала, еще потянет старик. Он, конечно, разобиделся и переписал завещание на бабулю. Понятно?

В общем-то, на своенравного Захара такое было похоже. Зол был на дочку, внучка не угодила. А тут еще склероз. Надо же! Завещание прятал.

Картину Саша видел, и забыть ее было невозможно: не по комнате большая, на полстенки шикарная кустарная поделка на античный сюжет, в избытке красок и обнаженной натуры, что всегда смущало скромную Фросю.

– Так что домик мой, хоть дед под конец и погорячился. Я хозяйка. Извольте подчиняться и для начала дайте-ка вашу газету. Я нижу там что-то интересное.

Газету Александр Дмитриевич захватил, чтобы почитать в пути.

Дарья быстро пробежала глазами последнюю страницу.

– Ого! «Тайна клада»!

– Тайна вклада? Охраняется государством? – пошутил Пашков, но заинтересовался.

– Клада, а не вклада. Везет же людям! Вы только послушайте. «Дно траншеи оказалось буквально усеяно золотом. По предварительным оценкам, стоимость найденного выражается солидной цифрой с шестью нулями».

– Это где же такие россыпи?

– «Наш корреспондент побывал на месте находки среди высотных домов строящегося микрорайона…» Строители гребанули! «На глазах изумленных рабочих из опрокинутого ковша посыпались золотые монеты». Ну, вот это уже зря!

– Что зря?

– Что на глазах… Нашел бы один, мог бы все прикарманить.

– Он бы мог получить четверть суммы. Два с половиной нуля.

– Это сколько же по-нашему?

– Четверть миллиона, не меньше.

– Не дали бы, – уверенно сказала Дарья.

– Так по закону.

– Ха! Да зачем же нам правовое государство строить, если мы законы соблюдаем? А пока закон один – давай, давай! Как у того утопленника, что Ходже Насреддину руку протянуть не мог. Не приучен был давать, брать только умел. Так и государство наше.

– Значит, вы бы на четверть не согласились?

– На фига! Я еще из ума не выжила. Мне нули не нужны.

«На сколько же нулей «клад басилевса» потянет, если найдется?» – подумал Саша, но тут радиоголос сообщил: «Следующая остановка – Мостовая».

Сошли они среди многоэтажных домов, и Александр Дмитриевич, давно здесь не бывавший, с любопытством огляделся, ища дорогу. Впрочем, ряд современных зданий оказался всего лишь очередным рубежом, на котором пока закрепился город. Пройдя между юмами, они вышли к широкой лощине, по дну которой текла обмелевшая река. Через лощину были переброшены два моста – железнодорожный и недавно построенный шоссейный путепровод.

– Где же ранчо? – спросила Дарья.

– А вон, внизу. Видите старые опоры?

Саша протянул руку туда, где низину метрах в трехстах от моста пересекал пунктир каменных опор – быков, возвышающихся над водой глыбами замшелого гранита. Старый, дореволюционной еще постройки мост вначале был на скорую руку восстановлен нашими военнопленными, но потом, при отступлении, немцы его опять взорвали, на этот раз капитально, так что после войны решено было строить новый, выше по течению, а у старых опор Захар, уже не обходчик, поставил на пепелище дом, где и дожил свой век. Большие здания подступали к нему с горы, а на противоположной стороне реки разрослись коллективные сады.

– Тут недалеко, под горку. Тропкой.

Вниз он пошел первым. Дарья следом.

– Да тут и шею сломать можно. Погодите, я за вас держаться буду.

– Не бойтесь, мы уже пришли.

Полудеревенский дом, колодец с поржавевшей цепью, старые деревья во дворе – все ей страшно понравилось.

– Шикарно! Дом предков. Гасиенда. А главное, в городе – и не в городе. Смотрите, река рядом, и никого. Слушайте, да ведь здесь без купальника купаться можно.

Александр Дмитриевич огляделся. Действительно, поблизости людей не было. Только на другом берегу возились досужие садоводы.

– Эти не в счет! Дальше забора не видят, – решила Дарья. – Слушайте, я немедленно бегу купаться.

В шкафу в доме нашлось чистое полотенце. Дарья подхватила его и побежала на берег. Александр Дмитриевич присел на старую Захарову койку. Хотел подойти к окну, посмотреть, как купается Дарья, но сдержал себя – сиди, старый дурак! Сдержал не по деликатности, а из опасения, что она заметит его в окне и снова посмеется. Нет уж, хватит.

Он обвел взглядом пустую комнату. Все было, как при Захаре, только картину со стены убрали. Один гвоздь торчал. «Фрося-скромница небось в сарай вынесла», – подумал Пашков.

Вернулась Дарья, неся в одной руке одежду, другой придерживала полотенце, перекинутое через плечо. Больше ничего на ней не было.

– Кажется, я вас опять шокирую?

– Я выйду, одевайтесь.

– Ну зачем? Вы что, голую бабу не видели?

И расхохоталась.

– Помните анекдот? Я сама не помню, отец часто вспоминал. Это еще когда мы арабам помогали. Вот и возник где-то наш советник в бурнусе, а израильский солдат на него пялится. А наш ему: «Ну, чего уставился? Чи ты живого араба не бачив?» Дурацкий анекдот. И ты не бачив?

– Бачив.

– Зачем же уходить?

Александр Дмитриевич все-таки поднялся.

Дарья бросила одежду на стул, подошла к нему.

– Считаешь себя стареньким?

Вторично она говорила ему «ты».

– Я такой и есть.

– А я волшебница, золотая рыбка. Подплыла к нему рыбка и спросила: «Чего тебе надобно, старче?»

Все еще придерживая полотенце, она положила свободную руку ему на плечо.

– Слушай! Я однажды такую кассету видела… Он негр двухметровый, а она блондиночка вроде меня. И раздевает его сверху вниз. Сначала на рубашке пуговицы расстегивает, а потом дальше, а потом на колени перед ним стала. А у него живот такой лиловый, мышцами играет от предвкушения…

Несмотря на меланхолический характер, у Александра Дмитриевича было развито чувство юмора, и он живо представил собственный животик, отнюдь не играющий мускулатурой, и, несмотря на необычность момента, засмеялся.

– Ну что хихикаешь?

– Сравнил себя с негром.

– А ты не сравнивай. Что мы себя вечно сравниваем? То с Америкой, то с Японией. Чем мы хуже их? Вечно хнычем.

От неожиданного у Дарьи проявления патриотизма Саше стало еще смешнее, но она уже расстегивала верхние пуговицы его рубашки.

– Ты, Дарья, чокнутая.

Она протянула другую руку, отпустив полотенце, и оно скользнуло вниз на пол между ними.

– Не бойся… Я на колени не встану. Пойдем в кровать.

Саша отступил на шаг.

– Ну посмотри на меня, посмотри! – Она взметнула руки, приподняв грудь. – Я же красивая. Меня художники умоляли позировать.

Конечно, она была красивой, как не может не быть красивой молодая, хорошо сложенная женщина.

– Ну что же ты? Или тебе женщины каждый день себя предлагают?

«Кажется, я идиотом выгляжу. Престарелый Иосиф…»

И шагнул к ней, стараясь подавить сомнения.

Тело у нее было после купания еще влажное, но очень горячее, билось сердце, и в такт вздрагивала жилка на шее. Он прижался губами к этой жилке.

– Сумасшедшая.

– Нет… нет… нет… Разве тебе плохо?

– Нет… А тебе?

– И мне… и мне…

– Вот видишь, а ты боялся, – сказала она, уже сидя на койке. – Дай мне расческу. Там, на столе, и косметичку.

Она прикрылась полотенцем и стала рассматривать себя в зеркальце.

– Ну-ка, зеркальце, не лги! Кто прекрасней всех на свете?

Он смотрел на нее и улыбался.

– Ты, конечно!

«Как все глупо, но… хорошо».

– Зачем я тебе понадобился?

– Не знаю, – ответила она весело. – Вода, солнце, лето. Разобрало. А тут ты.

– На безрыбье…

– Слушай! Ну сколько можно? Тебе ведь повезло. Я даже не требую, чтобы ты мне хоть несколько слов сказал по-человечески. Знаешь поговорку: «Положил руку на грудь, так скажи хоть что-нибудь!» А не мямли жалкие слова. Ты что, мазохист? Жан-Жак Руссо? Тебя пороть нужно?

– Ну, не думаю…

– И что вы, мужики, за люди? Или наглые, нахрапом лезете, когда не нужны, или трусливые. Вообще без пузырька с вами беда. А с пузырьком еще хуже…

Дарья провела по губам светлой помадой.

– Видишь? Все для вас, чтобы не наследить, чтобы жены ваши спокойно спали.

– Мне-то бояться нечего.

– Ха!.. А как ты перепугался, что я на колени стану!

– Лучше я стану.

И он в самом деле положил голову ей на бедра.

Она потрепала ему волосы.

– Смотри! Лысины нет, а в старики записался. Дай срок, я тебя на десять лет омоложу.

– Спасибо! – произнес он очень искренне.

– Слушай! Ужасно лопать хочется.

В самом деле, о еде они не подумали, собирались-то туда и обратно. И теперь оказались перед выбором – возвращаться или…

– Тут есть магазин. На горке.

– Махнем?

– Пока в магазин обернемся, уже вечер. Домой пора.

– Не хочется?

– Не хочется.

– Зачем же ехать? Заночуем здесь.

Он радостно привлек ее к себе.

– А что бабуля скажет? – вывернулась Дарья.

– Не только бабуля. Там целое общественное мнение. У тебя бабуля, у меня мамуля да еще Доктор.

– И все подумают одинаково?

– Приблизительно.

– Ай-я-яй! А мы скажем: «Если вы думаете так, как я, то как вам не стыдно!» Слушай! Старичье, конечно, что-нибудь подумает, а мы не сознаемся. А не пойман – не вор. Да и в чем сознаваться? Подумаешь! Помнишь анекдот? Как подруги к невесте приставали. «Что у вас ночью было?» – «Да ничего. Разделись, легли в постель». – «Ну а дальше, дальше?» – «А дальше было раньше!..» Пошли в магазин. Могу же я в душную ночь переночевать на даче? А ты скажешь, что вечером уехал. Я, между прочим, умею изумительно врать. Я их заставлю поверить. А тебе лучше попозже появиться, у тебя так не получится, это точно.

– Как же ты добиваешься успеха?

– Просто. Я говорю: «Нет, ничего не было», – и смеюсь в глаза. «Все было, а вы фиг докажете и катитесь к чертям собачьим». Они видят, но обидно, что им врут и так нагло, вот и думают в утешение: «А может, не врет?» Здорово?

– Здорово. Я так не смогу, факт.

– Значит, ты уехал! Бросил беззащитную женщину. Все мужчины подлецы!..

Еда в магазине оказалась дрянь дрянью. Дарья посмеивалась.

– Слушай! Ну почему не называют все своими именами? Ну, колбаса «Отвратительная»? Минтай «Несъедобный»? Пирожки «Медленная смерть»?

– Зато водки навалом! Как бы ты назвала ее вместо «Московской»?

– С водкой все ясно. Два сорта – «хорошая» и «очень хорошая».

Та, что купили, оказалась «очень хорошей». Александр Дмитриевич не только прибавил в силах, но и расчувствовался и говорил слова, которые вдруг захотелось сказать этой женщине, что вихрем вторглась в его все замедлявшееся существование и, как сейчас верилось, в самом деле вернула на десять лет назад.

– Как ты права… Ты счастье, понимаешь, счастье!

– Я-то понимаю, милый, это вам, мужикам, непонятно. Не таете, чего хотите, что человеку нужно. Ты меня чокнутой обожал. Да я не чокнутая, сама жизнь сумасшествие. А вот этот только момент, минуты рядом, это и есть норма, когда люди людьми становятся, на минуту только, а кажется, что на век. Иногда так нам, дурам, кажется, хотя вы дурнее во сто раз.

– Сейчас мы одинаковые.

– На час, милый, на час.

– Ты мне десять лет обещала.

– Десять лет? А ты и поверил? Я же вру изумительно.

Он положил руку на ее грудь и сказал:

– Нет!

– Ну! Удосужился наконец польстить женщине.

– Я правду говорю.

– Я не против. Но ты тяжелый человек.

– Неудачник? Заметно?

– Ну что мне с тобой делать!

– Зачем же ты ко мне?.. Эксперимент вседозволенности? Или просто пожалела?

– Не знаю. Неудачников беречь нужно. Если одни удачливые останутся, совсем пропадем. Удача-то всегда за чужой счет приходит… Ты вот, говорят, пишешь, а печатают других. Не знаю, как ты пишешь, но уж не хуже тех, что печатаются, я думаю.

– Откуда ты знаешь? Фрося сочувствовала?

– Да, бабуля убивается по тебе. И по мамаше. Говорит, такие хорошие люди, а не везет им.

«Как странно, я всегда жалел Фросю, а оказалось, она меня жалеет. И ее внучка, эгоистка откровенная, что-то генетическое, наследственное в себе носит, ведь не могла же она страстью воспылать да мимолетному влечению поддаться – ну какое ко мне может быть влечение? – а вот подарила себя. Жалость унижает? Вранье. Без жалости человека нет».

– Мы с матерью очень разные люди.

– Все разные… У моего мужа дядька был. Немецкую литературу преподавал. Я его видела пару раз, давно, ученицей, мы-то со своим супругом еще со школы «дружили» – вот и видела дядьку. Ну, истинный немец. Постненький такой, чистюля. На кухне все чашки вымыты, книжки на полках по алфавиту расставлены. И странный ужасно. Студентов никогда не заваливал, а они его не любили. Рассказывали: если знаешь, молча хорошую оценку ставит, если не знаешь, тоже положительную, но когда зачетку отдает, обязательно «битте» скажет. Оказалось, он в войну в гестапо служил.

– В гестапо? Его разоблачили? – не понял Саша.

– Нет! Он наш. Внедрен был вроде Штирлица. Это мы только после его смерти узнали. Но, представляешь, как в него дух гестаповский вошел! Двоечников за неполноценных держал. «Битте, мол, швайн тупая!»

Александр Дмитриевич приподнялся.

Дарья провела рукой по его груди, дотянулась до живота.

– Слушай! А ты не пробовал трусцой бегать?

– Погоди. Как вашего дядьки фамилия?

– Такая, как у меня, я же с ним породнилась.

– Неужели Лаврентьев?

– Да ты что вскочил?

– Удивительно! Это, значит, ты Моргунову его бумаги отдала?

– Ну, даешь! Слушай, ты сейчас тоже где-нибудь служишь?

– Нет. Мне вчера Моргунов эти бумаги показывал.

– Надо же! Знаешь, мы их полистали, секретного вроде ничего, так, обрывки из отрывков на вольные темы. То он писал, как в ГДР ездил, то насчет молодежи брюзжал, ну и всякая муть. Да мы все и не читали, почерк мелкий, многое перечеркнуто. Короче, мы решили, что это все личное… Вот и валялись бумаги. А однажды приходит дядечка весь шарообразный, провинцией так и светится. Я, говорит, к фронтовому другу… Короче, Моргунов. Я его огорчила, конечно. Друга-то нету. Возьмите хоть бумаги, пожалуйста. Это же не контрольный пакет акций, зачем они нам? Правильно я говорю?

– Наконец-то неправильно. Возможно, эти бумаги дороже акций.

– Ну?

Александр Дмитриевич натянул брюки.

– Куда ты собрался?

– Никуда. Прикрываю телеса, чтобы мне бегать не предлагала. Иди сюда. К окну.

Дарье фигуры стыдиться не приходилось. Она одеваться не стала.

– Видишь опоры старого моста?

Луна светила щедро, лишь слегка ущербленная серой тенью, и опоры в голубом свете выглядели четко и таинственно, как руины древних замков.

– Ну?

– Мост взорвали, когда по нему проходил немецкий эшелон, а в последнем вагоне везли так называемый «клад басилевса». Вагон в воду рухнул, но клад не нашли, хотя немцы всю округу языками повылизывали. Клад-то был уникальный.

– Откуда ты знаешь?

– Ваш дядюшка здесь служил, в гестапо. А точнее, в тайной полевой полиции, гехайме фельд полицай. Его свидетельству цены нет. Все ведь считали, что клад в Германии пропал, а не здесь.

– Думаешь, немцы проморгали?

– Немцы провели тщательный обыск, допросы и даже расстреляли путевого обходчика, хозяина этого дома. Кстати, путевой обходчик и твой дед – одно и то же лицо.

– Не понимаю.

– Да, тут непонятное. Лаврентьев пишет, что обходчика расстреляли, а он педант был, сама говоришь. Но дед прожил еще четыре с половиной десятка. Хотя и был ранен.

– А это откуда?

– От Доктора, вашего соседа.

– Неужели и Доктор в фельд полицай служил? Это же как в анекдоте про ставку фюрера, все там наши…

– Вовсе не анекдот. Доктор был среди нападавших и деда на ноги поставил.

– Может, деда недостреляли? Так ведь бывало. Из могилы выполз?

– Не был он в могиле! Тогда, во всяком случае. С дедом полная ясность. А вот клад тю-тю.

Дарья повела очень белыми в лунном свете плечами.

– Ну и ночка! Бр-рр… Покойники, могилы, клады. Слушай, мне луна на нервы действует. Страшно. Пойдем ляжем. Я хочу к тебе прижаться.

Он протянул руку и обнял ее.

– Слушай! Если найдешь клад, половина моя законно. Раз дом мой и дядька.

– Согласен…

В эту минуту он мог бы многое ей отдать.

Потом Дарья попросила:

– Дай мне глоток водки… Спасибо.

Она хлебнула и опустила бутылку на пол.

– Все-таки интересно…

– Что?

– Клад этот. Который тю-тю. Выходит, он утонул?

– Я бы тоже так подумал, если бы не Фросина монета.

– Она ее здесь нашла?

– В огороде, через который ты ходила купаться.

– Монета из клада? Ты уверен? Откуда это известно?

– Из «Археологического вестника».

Дарья подумала.

– Нужно обследовать двор.

Саша улыбнулся в темноте.

– Плохо ты Захара знала. Будь уверена, в его земле ни один клад не отлежался бы. Наверняка он тут каждый сантиметр прощупал не хуже немцев.