Текст книги "Клад"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Тем временем запах больших денег распространился и повлиял на поведение людей, узнавших о кладе. Начались умолчания. Понятно, цели и надежды были разные, но головы слегка помутились, факт.

Неожиданным детонатором событий стал неизвестно откуда появившийся бич, сломленный человек, решивший прервать собственное существование. Прервал ли он его, однако, сам или?.. Очевидно, он и обнаружил клад. А если не клад, а одну монету только? Одну – старушка, одну – он, но обе попали по иронии судьбы в одни руки, к Вере. А что, если Денисенко Филина не убивал? Мог же Господь управиться с ним и без помощи Валеры? Отказало сердце в малолюдном месте… Где? Нет, Мазин был уверен в другом.

Ладно! А где мечется, мотается свободный художник Пашков, заваривший всю кашу? Он особенно нужен и необходим, хотя бы потому, что и Денисенко сгинул! То есть не то чтобы сгинул. На поверхности все спокойно и объяснимо. Мазин не мог, разумеется, заниматься поисками Денисенко лично. Но были законные основании повидать его и выяснить, что известно Валере по поводу исчезновения Филина. Отрицать все тот будет, конечно, начисто – никакого Филина не знает, а случайно и поверхностно знаком с Пуховичем. Но тут у Денисенко козыри не сильные, номер-то машины Мазин засек… Работа, однако, предстояла немалая, тем более что Денисенко дома не обнаружился.

Побывал у него сотрудник, которому Мазин доверял полностью. Придя по адресу, тот застал буквально распахнутую дверь, однако за дверью ни трупа, ни следов поспешного бегства, как и в комнате профессора, не оказалось. Напротив, оказалась весьма приятная женщина средних лет с фаянсовым чайником, из которого она поливала цветочки на подоконнике. Дама охотно сообщила, что она соседка Валерика – так здесь звучало это имя, – что Валерик милейший любезный молодой человек, каких в наше время так мало, и что он отправился на рыбалку на несколько дней, а соседке с полным доверием оставил ключ, чтобы она позаботилась о цветах, особо нуждающихся в нынешнюю жару в своевременном поливе. Вот и все!

В комнате все было в полном порядке. И ценные вещи вроде японской видеоаппаратуры, и обыкновенные штаны, небрежно перекинутые через спинку стула, подтверждали, казалось, невинный характер отлучки хозяина. Но где же находится сам рыболов? Сказал, что едет на озера. Если соврал, а это скорее всего, то хоть вертолетом прочесывай озера, Валеру не обнаружишь. Не исключено, он уже из Находки или Одессы на какой-нибудь посудине миновал территориальные воды, а не озерные. С кладом, разумеется. Как же клад к нему попал? Убил бича? Все может быть. А если появится Валера со скромным уловом и нету клада у него, один Филин на совести, зря загубленный, а имущество басилевса совсем в другом месте и руках? Короче, просматривалось многие, а подлинно доказанного почти ничего.

Мазин наскоро выпил чашку чая на кухне, не хотелось ни есть, ни размышлять, перебирая просмотренные уже варианты. «Может быть, повезет», – решил он, спустился, подъехал в гараж и на машине отправился на «фазенду». «Прилепилось, однако, еще одно дурацкое словечко!»

«Может быть, повезет», – думал он. И повезло.

Во дворе стоял и смотрел на остановившуюся машину Пашков.

Поглощенный своими тягостями, Мазин не подозревал, сколь был обременен ими Александр Дмитриевич. Настолько обременен, что не испугался, а почти обрадовался Мазину. «Может быть, этот приезд и разрубит узел?» Он готов был рубить, потому что развязать по-прежнему не мог.

– Опять мы здесь, Александр Дмитриевич, – сказал Мазин, входя во двор.

– Ну, я сторож, как вы знаете, а вас каким ветром занесло?

– Порывистым, до сильного. Я вас искал.

– Что-нибудь случилось?

– Можно и так сказать.

– Поделитесь?

– Только взаимно.

– Не понял.

– Что ж непонятного? Погиб в этом дворе человек, вы его хорошо знали, но отказались признать на фотографии. Так ведь? – Мазин предостерегающе поднял руку. – Я вас прошу, не отрицайте. Запутаемся, и вам будет неловко. Факт этот установлен.

– Кем? – спросил Пашков, нахмурившись. Начало разбора ему не понравилось.

– Вы хотите спросить, каким образом? Мы обсудили этот вопрос с нашей общей знакомой Дашей.

– Зачем ей это понадобилось? Она-то покойного не знала!

– Зато опасалась, что у меня к вам серьезные претензии, и хотела вас защитить. Она поняла, что он ночевал здесь с вашего разрешения.

– В этом и заключаются серьезные претензии?

– Не только, есть и еще кое-что…

– Например?

– Вы и о кладе не сказали.

«Неужели знает?»

– Клада у меня нет, – сказал Пашков, подчиняясь инстинктивному противодействию.

«Тут уж полное алиби!»

– Однако он вас серьезно интересовал?

– Я бывший музейщик.

– А человек, который погиб здесь?

– Несчастный человек. Художник. Мы вместе работали над картиной. Потом он попал в катастрофу. Ребенок погиб, жена десять лет провела в неподвижности. Вот он больше и не захотел жить. Это можно понять.

– Тем более. Зачем же скрыли?

– Он так хотел. И тут его можно понять.

– Это отец ребенка Веры, которой вы собирались подарить монету?

– Откуда вы все знаете? – спросил Пашков озадаченно.

– Пришлось побывать в музее, – ответил Мазин, который знал далеко не все.

– И рассказали о Федоре?

– Я не сказал. Я только спросил… и предположил.

– Короче, она знает.

– Не уверен. Предположил я после ухода. Но с ней странная вещь произошла. Признаться, неожиданная.

– Что с ней случилось?

Мазин уловил больше тревоги, чем любопытства, и сказал успокаивающе:

– Ничего страшного. Странного больше. Кто-то ночью бросил ей в лоджию вот такой камешек. Вера подумала, обыкновенное хулиганство, но взгляните сами.

Игорь Николаевич протянул конверт и монету.

«Та, – сразу понял Пашков, – единственная, что взял Федор». Но счел нужным высказать недоумение.

– Неужели из клада?

– Это вне сомнения.

– Кто же… мог?

– С вашей помощью узнать было несложно.

– Моей помощью?

– Конечно. Помните, вы тут бутылочку мне показали? Доказательство самоубийства, по вашему мнению? Помните? И предложили отпечатки сличить, потому что отпечатки пальцев у каждого человека индивидуальны. – Мазин не мог отказать себе в небольшой насмешке. – И представьте, так и есть. Наука подтвердила. На этом конверте те же отпечатки, что и на бутылке, и у человека, который, увы, пальцами уже не до чего не дотронется.

– Похоронили? В безымянной могиле? Уже?

– Вы предпочли бы пригласить Веру в морг? Кладбище лучше. Мать-сыра земля скрывает от нас страшное. И на том спасибо.

«Федор бросил монету. Зачем? Еще один след оставил, – подумал Пашков с досадой, забыв уже, что, увидав Мазина, был готов разрубить узел. – Да если только монету бросил… Что еще в конверте было? Неужели обо мне написал? И Мазин все знает и играет, как кошка с мышонком?»

– Проходите. В дом или на качели?

– Покатаемся. В доме жарко, наверно.

«Что же делать? Показать ему колодец? Тогда упрекнуть меня он не сможет. Я должен был убедиться, что клад существует, а потом уже сообщать о находке. О находке, а не о письме. Неужели он приехал уличить меня? Значит, никаких денег? Ни мне, ни Вере, ни Дарье… Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Почему же он не торопится? Ладно, хватит проклятого инфантилизма. Я не обязан ему подыгрывать. Может взять, пусть берет, но руки в наручники я совать не собираюсь».

– Что же из всего этого вытекает, Игорь Николаевич?

«Неужели скажет – вы собираетесь присвоить клад или уже присвоили?»

– Ваш друг нашел клад. Или одну монету? Разница большая, как видите…

«Если не играет, о кладе не знает. Или посмеяться хочет, макнуть меня, унизить?»

Пашков внимательно смотрел на Мазина. Тот присел на качели, однако не раскачивался, каблуком уперся в землю. Лицо было усталым, не похожим на лицо человека, замыслившего розыгрыш, а тем более злую унизительную шутку.

– Разве он не написал об этом Вере? Монета в конверте была.

– Конверт не всегда письма содержит.

– Значит, не написал?

Пашков уловил радость в своем голосе. Ему стало стыдно. «Не для себя. Сделаю по русской формуле, на троих. Я, Вера и Дарья. Это справедливо…»

– Ей не написал.

«Мне написал!»

– А кому же?

– Судя по поступкам, этот человек склонен к непрогнозируемым решениям. Может быть, на другой бутылке что-нибудь изобразил.

– Карту острова сокровищ? План тайника? Скорее нашел одну монету и бросил. Простился.

«Зачем я соврал? Как теперь буду выкручиваться?..»

– Вера подумала, что это угроза.

– Угроза?

– Да. Предупреждение, что клад найден и она должна молчать, иначе возможны неприятности.

– Так она вам сказала?

– Да. Она же не знала, кто монету бросил. Не знала, что он в городе, не знала, что он был у вас, что вы устроили ему прибежище здесь в сарае. Она ничего не знала. – Мазин говорил с упреком. – Я вышел на нее почти случайно: Федор оставил в сарае клочок газеты с ее номером телефона.

– Вы обыскивали сарай?

– Даша нашла номер. Она знала, чей это телефон.

– Знала?

Пашков покраснел.

– Не смущайтесь. Женщины склонны к непонятным нам поступкам и нас понуждают делать лишнее. Но в данном случае получилось с пользой. Многое стало на места. Кроме одного. Где же клад?

– В колодце, – сказал тихо Саша, то ли не повинуясь себе, то ли, напротив, преодолев собственное сопротивление.

Тут и сказалась усталость. Мазин не уловил интонации. Он посмотрел, но не на Пашкова, а в сторону колодца и покачал головой.

– Если Федор достал клад и взял оттуда монету, не мог же он снова швырнуть золото на дно. Это нелогично.

«Логично! Нужно знать Федора…»

– У каждого своя логика.

– Это верно.

Мазин поднялся, доска закачалась, он направился к колодцу. Там на первый взгляд все было по-прежнему, все тот же замшелый сруб, ржавые скобки, уходящие вниз, зеркальце воды, в которую заглянуло солнце. Тропа к колодцу обильно заросла травой.

– Колодцем редко пользовались.

– В доме есть водопровод.

– Зачем же колодец?

– Хозяин был человеком, умудренным жизнью. Войны прошел, разруху. Не доверял коммунальным службам, – механически ответил Пашков, повторяя слова, сказанные когда-то Федору.

– Как жарко. Попьем холодненького?

– Пожалуйста. Я принесу кружку.

«Неужели издевается? Но я-то!.. Сказал «а», скажи дальше!» Однако легче оказалось пойти за кружкой.

«Фаталист! Идиот!»

Мазин дожидался, придерживая ведро.

– Интересно. Колодец старый и запущенный, а ведро новое.

– Ведро Федор взял в сарае. Ведра вообще не было.

– Неважную оно ему службу сослужило.

Мазин опустил цепь, зачерпнул неполно и поднял ведро на поверхность.

– Вот кружка.

– Спасибо.

Игорь Николаевич набрал воды, поднес кружку к губам, отпил немного и выплеснул остаток на траву.

– Я ожидал лучшего. Вода не ключевая, почти водопроводного вкуса.

Саша предположил:

– Захар мог и водопроводную провести. Возможно, грунтовая ушла, а он был хозяйственный.

И, в свою очередь, выпил из ведра.

«Конечно, водопроводная. Когда вытащу клад, скажу, что это он меня на мысль натолкнул. Не все же ему подсмеиваться».

– Да, продукт скорее цивилизации, чем природы.

«Если хозяин подводил трубу, он наверняка обнаружил бы клад», – подумал Мазин, и подумал неправильно. Чувствовал, что мысль скользит по поверхности, по очевидному руслу, а в глубину не погружается, и снова подумал: «Устал! Может быть, сегодня магнитная буря? Конечно, колодец следует проверить, но это уже рутина».

– Можно проверить и колодец, если вы допускаете, что Федор бросил сюда найденный клад.

– Кто полезет? – спросил Саша, входя во вкус риска.

– Это следует делать по закону. А вы знаете, что пропал Филин?

– Кто?

– Простите, Пухович, которого называли Доктором.

– Как пропал?

– Ушел и не вернулся.

Связать смерть Доктора с кладом Саша никак не мог.

– Найдется.

– Не все находятся, некоторые, как ваш Федор, только после смерти.

– Доктор был совсем другой человек.

– А что связывало его с Денисенко?

– Спросите сами.

– Уехал он.

– И он?

– На рыбалку, говорят.

– Можно позавидовать.

Как ни странно, сказал это Александр Дмитриевич вполне искренне, подумав: «Есть же в жизни счастливцы! Сволочь, конечно, зато живет как хочет, в огне не горит, в воде не тонет. При застое в магазине кормился, сейчас в каком-нибудь кооперативе промышляет. Зачем ему клад?»

Последние слова он произнес вслух.

– Считаете, не нужен? – переспросил Мазин.

Так Пашков, разумеется, не считал. Однако в отличие от Мазина, Сергея и даже Веры с Дарьей он имел основания Денисенко к числу искателей клада не относить. Даже смешно стало. «Представляю, как ахнут, когда я найду…» Но тут же вспомнилось, что нашел уже, и не он, и вернулось беспокойство, на душе вновь потяжелело.

– Вам не кажется, что история эта приобрела немного смешной характер?

– Смешной? Что же смешного, если один человек пропал, один погиб, а третий неизвестно где?

Теперь Пашков почти на сто процентов убедился, что ясности у Мазина нет и его самого тот не подозревает. Поэтому позволил себе высказаться в некоторой мере свысока.

– Забыл, как это по-латыни. Типичная логическая ошибка. После этого вовсе не значит поэтому.

– Пост хок эрго проптер хок, – машинально уточнил Мазин.

«Господи, как же далека теория и вся наша ученая наука от криминальной повседневности, где не логические постулаты, а чаще наоборот, абсурд, помутившийся разум, жестокие инстинкты, алчность так перемешались, что какой там проптер! Какие там логические следствия! Откуда логика у Филина, погнавшегося на пороге смерти за кладом? Зачем поспешил перескочить порог? После или вследствие? И чего? Разума или безумия?.. Как я, однако, сегодня расклеился». Игорь Николаевич бросил взгляд на жаркое солнце над головой. Люди радуются лету, а мне хочется монотонного осеннего дождя за окном и какой-нибудь детектив, написанный человеком, который не нюхал нашей работы и потому может позволить себе любое логическое построение, чтобы «вычислить» преступника».

– У вас есть своя теория? – спросил Мазин у Александра Дмитриевича, хотя и знал, что тот не пишет детективы.

– Наверно, у каждого, кто с этим кладом соприкоснулся, есть своя теория.

– Поделитесь. Теперь ваша очередь. Я свое сказал.

– Ни Денисенко, ни тем более Пухович – что за странная мысль! – клада не нашли, а скорее всего и не искали, особенно Доктор, обыкновенный интеллигентный старик, проявивший обыкновенное старческое любопытство. Простите, смешно вспоминать, с какой наивной предосторожностью угощал он меня коньяком, чуть ли не политическое преступление совершал… Типичный законопослушный старик, вымуштрованный сталинской эпохой.

– Вот вы как думаете! Вам нужно писать детективы.

– Мне? – Пашков удивился. – По-моему, достоинство детективщика как раз в обратном – найти в самом невинном человеке признаки преступника и запутать читателя.

– А вы в самом преступном нашли наивного. Это тоже хорошая возможность запутать. Если не читателя, то самого себя.

– Не понял.

– Скажу коротко, без дедуктивных изысков. Придется поверить на слово. Пухович, во-первых, почти не Пухович. Это фамилия его последней жены. Во-вторых, я сам его арестовывал много лет назад по обвинению в убийстве людей, которые могли быть опасны ему, преступнику еще с военных лет. Вот так, дорогой Александр Дмитриевич.

Мазин перечислил факты буднично и остановился, без удовлетворения пережидая произведенный эффект. К сказанному он не мог добавить для себя главного: «И тем не менее я виноват в его смерти».

– Переварили информацию? Пищу для ума?

– Заворот кишок от такой пищи схлопотать можно.

– Пожалуй. Во всяком случае, в голове она у меня с трудом переваривается. Может быть, от усталости. Хотя состояние это для меня непривычное. Странно. Живет человек, живет и не ощущает усталости. А та себе накапливается, пока не споткнешься о малую кочку. Кляуза-то Денисенко – сущая чепуха, глупость сплошная. Ну какой я чурбановец? Всю жизнь на зарплате. Знаете, как врагам желают? Чтоб тебе жить на зарплату! Так и жил, и считал, закалился. А на самом деле израсходовался. От ерунды нервы сдали, к вам прибежал, а тут пищи сверх аппетита, блюдо за блюдом, хочешь, не хочешь – переваривай…

Невольно Мазин доверялся Пашкову больше, чем хотел, но тот слушал не с сочувствием, а с досадой.

«Поголодал бы лучше! Мне было бы проще, да и самому полезнее. Зря ведь переваривает. Конечно, от Доктора я такого не ожидал, и связь его с Валерой, видно, особая, однако к кладу оба отношения не имеют! Но не могу же я свои карты на стол бросить. Слишком ставка велика».

– Денисенко – пакостник, факт. На его счет я не обольщаюсь. Но какой же он кладоискатель? Интеллект не тот. Одно дело к раймагу присосаться, а другое – исторические ценности.

Мазин покачал головой.

– Не обольщаетесь? Боюсь, недооцениваете. Забыли, как он вас чуть было в инвалида не превратил? Такие на многое способны.

– А вы забыли, что он рыбу ловит.

– Не в мутной ли воде?

– Вы в самом деле устали.

И оба подумали почти об одном и том же.

Мазин: «Почему он так категорично отметает Филина и Денисенко?»

Пашков: «Не слишком ли я упорствую, обеляя Доктора с Валерой? Платон мне враг, но истина дороже? Глупо!»

Выводы оказались зыбкими.

Мазин: «Не может же он быть в сговоре с ними».

Пашков: «Он еще меня за их сообщника примет!»

Александр Дмитриевич сказал осторожно:

– Мне путь ваших мыслей не совсем ясен, но я ничего не спрашиваю. Мои-то предположения ни к чему не обязывают. А ваши – служба. Поэтому и не спрашиваю. Как говорится, вопросы задаете вы.

– Спасибо. Если не ошибаюсь, вы уверены, что клад никто не нашел?

– Уверен, – подтвердил Пашков и снова спохватился.

«Дурак, слишком самоуверен! Зачем мне замыкать его на себе? Что он подумает, когда я найду?..»

– Вы оптимист?

– А вы – напротив?

Мазин вынул носовой платок, вытер пот.

– Жарко. Даже в тени. Нет, я не пессимист. На крайней позиции Сергей, Дашин супруг.

– Ну, такой может любого заподозрить.

– Кроме вас, – улыбнулся Мазин через силу.

– Намекаете?

– Не на клад.

– Будем надеяться, – вздохнул Пашков. – Он, к счастью, на кладе зациклился.

– Я знаю. Денисенко подозревает.

– Очень. Считает, что Федор клад нашел, а Денисенко его прикончил.

– Разве так не может быть?

– Выходит, Федор с того света монету в лоджию забросил?

– Спасибо за аргумент, Александр Дмитриевич. Если бы Денисенко все слышал, он бы горько раскаялся в причиненных вам обидах.

– Вы с Сергеем к нему подсознательно недоброжелательны.

– А вы простили?

– Как вам сказать? По-моему, озлобленность и мстительность – качества болезненные. Теперь даже со Сталиным разбираются, говорят, болен был. Кстати, когда он умер, вы тоже плакали?

– Я не плакал.

Мазин вспомнил…

Их тогда разделили на группы, чтобы стоять в почетном карауле у бюста в вестибюле университета. В каждой была хоть одна «плакальщица», обычно активистка, которая стояла в слезах. Нет, никого не насиловали, не заставляли, плакали от души, искренне, и не только активистки. Игорь не плакал. Он еще находился под впечатлением новогоднего случая. В соседнем доме собрались отпраздновать знакомые ребята. К счастью, не такие близкие, чтобы и его пригласить в компанию. Собрались и исчезли.

Сначала было молчание. Все соседи замолчали и замкнулись. Потом пошел опасливый шепот: оказалось, в новогодней компании хохмили по глупости: ты, мол, будешь министр финансов, бабки собирать, ты – иностранных дел, чувих обеспечишь, а ты – торговли, купишь по потребности. Конечно же, нашелся и «министр внутренних дел», стукнул немедленно, всех и замели. И по статье, что в ужас ввергала, пятьдесят восьмой, десять, антисоветская агитация – по семь лет! Родители, с горя обезумевшие, в Москву писали. Оттуда ответ: ошиблись товарищи на месте, не агитация, а организация, пункт одиннадцатый, – и накинули до червонца. К счастью, год ребята встречали пятьдесят третий…

В марте Мазин не плакал, размышлял, но в перемены поверил только летом, в студенческом лагере на Черном море. Однажды он перепарился на пляже и зашел в столовку воды из бака выпить. Общепит размещался в просторном бараке, украшал который большой и даже огромный портрет знамен итого человека в интеллигентном пенсне – Лаврентия Павловича Берии. В те месяцы Лаврентий Павлович очень возвысился и считался вовсе не профессиональным палачом и мучителем, а важной политической персоной. В газетах его фамилия неизменно упоминалась в первой руководящей тройке – Маленков, Берия, Молотов, что напоминало римский триумвират – Цезарь, Помпей и Красс.

И тут Мазин увидел, как, встав на табурет, обыкновенный мужик затрапезного вида молотком и клещами нагло курочит костыли под портретом. Игорь замер с кружкой в руке, но подбежал комендант в белом кителе и заорал: «А тебе что здесь надо? Ты кто такой? Ты еще не дорос на такое глазеть!» Под этот крик Лаврентий Павлович покачнулся и стал сползать по стене, жалко, как показалось Мазину, глядя из-под стекол: «Что, мол, поделаешь, ваша взяла!» Комендант кинулся к портрету, крикнув Игорю: «Что стоишь? Иди помоги!» Видно, дело делал, но боялся по привычке, что портрет опрокинется. Помогать Мазин не бросился. Поставил недопитую кружку и вышел из столовой.

Вот так, без слез, оставил он эпоху, в которой прожил первую треть жизни, и вступил в новую, обыкновенную, как казалось, справедливую, хотя бы потому, что человека уже не могли сгноить в лагере за праздничную хохму, а врагами стали считаться те, кто действительно не признавал существующий порядок лучшим в мире, да к тому же непрерывно улучшающимся. Сам Мазин был далек от официальных восторгов, считал порядок обыкновенно-государственным, в меру строгим, в меру справедливым, сомневался в том, что коммунизм можно построить за двадцать лет да еще и въехать в него бесплатно на трамвае. Любой общественный порядок, по мнению Мазина, совершенствовался повседневным добросовестным трудом, так и он всю жизнь старался поступать, а оказался у разбитого корыта, когда со стен сняли очередные портреты…

– Нет, тогда я не плакал. Теперь сожалеть приходится.

– О чем? Не застой же оплакивать!

– Я о собственной жизни думаю. Другую-то никто не даст.

– Любим мы каяться.

– Не каюсь я. Но и не могу быть счастливым, как Сизиф. Есть такое мнение, – усмехнулся Мазин, – что Сизифа следует считать счастливым. А кто же еще полицейский, если не Сизиф? Вечный неблагодарный труд.

– Вы читали Камю?

– Когда мне читать! Попалось как-то. «Миф о Сизифе». Там одно верно: от собственной ноши не отделаешься.

– И вы вновь спускаетесь с вершины за камнем?

– За кладом, хотите сказать? Но без радости Сизифа, признавшего абсурд. Все-таки нам в детстве внушали примат разумного, даже сказку собирались сделать былью.

– Кажется, я вас понимаю. Огромный соблазн списать все на застой. Я часто думаю о собственной вине.

Мазин хотел сказать: «Филину бы ваши мысли», – но остановил себя, побоялся услышать, что профессор грех замолить собрался, во что даже непримиримый Сергей поверил, и про себя добавил к собственным словам: «Жаль только, пламенный мотор вовсе не вечный двигатель».

Мазин провел ладонью по груди.

– Вы, Александр Дмитриевич, до сих пор считаете, что Вера ничего не должна знать об отце своего ребенка?

– Нет, теперь не считаю.

– Я тоже. Тем более она напугана, приняла монету за угрозу. Нужно рассказать ей все, что вы знаете.

– Она захочет побывать на могиле.

– Это ее право. Расскажите ей… Чтобы обойтись нам без фотоснимков. Хотите, я подвезу вас?

Пашков подумал. В музее такой разговор невозможен, домой она придет часа через три… До приезда Мазина он собирался остаться на «фазенде» до вечера, спустить воду и проверить, на месте ли клад. В глубине души не верилось в его реальное существование. Да и не решил до сих пор Пашков, как инсценировать находку. Хотел сначала убедиться, потрогать руками, хотя и это страшило. А вдруг никакого клада в колодце не окажется? Если же на месте, придется действовать, что тоже грозило осложнениями. Лучше бы «найти» после отъезда Сергея, да и Дарьи. Но уедут ли они до продажи дома, останется ли у него доступ к колодцу?

Как быть? Предложение Мазина помогало оттянуть решение, и Саша согласился ехать.

– Подвезите. Я поговорю с ней. Но лучше не в музее, как вы думаете?

– Да. Конечно.

– Тогда подбросьте меня домой. Я сначала созвонюсь.

– Пожалуйста.

Высаживая Пашкова, Мазин думал не о кладе. «Нужно в поликлинику заехать, давление проверить».

Александр Дмитриевич набрал музейный номер. Обычно в ответ просили подождать, пока позовут Веру, или перезвонить, когда кончится экскурсия, однако на этот раз Вера оказалась рядом и ждать не пришлось. Подошла и заговорила непривычным Саше взволнованно-торопливым тоном, в котором он сразу не разобрался, не оценил. Только договорившись о встрече и положив трубку, Александр Дмитриевич понял, что никогда раньше не слышал ее радостного голоса и привык, смирился с тоном человека, отягощенного ненужными ему чувствами и навязчивостью, которого обременяют подарки и внимание, обязывающие к ответной деликатности и уступчивости. Все это он остро ощутил, услышав впервые подлинно заинтересованный голос Веры, обрадованный, что он нашелся наконец, не пропал и не погиб. Но, услыхав, испытал не радость, а обиду. Слова срикошетили о прошлое и ударили по самолюбию; стало обидно за годы «нищенства», за поданную милостыню, и тут же начался приступ обычного самоедства, и потянулась череда воспоминаний об усилиях, которые постоянно заканчивались разочарованием. С тех еще университетских дней, когда увлекала наука, когда протирал стулья в библиотеке, пока друзья танцевали и влюблялись, а потом не прошел в аспирантуру, потому что туда нужно было устроить племянника ректора. И хотя ценивший Сашу заведующий кафедрой обещал, что на следующий год выбьет место обязательно, Пашков не стал топтаться у дверей храма науки, а предался другому увлечению – краеведению, которое считал скромным и благородным, а оно его неожиданно на кинематограф вывело и в большие соблазны. Фильм был, семья была, что вроде бы по любви создавалась, и Вера была, и они лежали вместе в постели, а она сказала, что любит Федора. И так всю жизнь. В последний момент оказывалось, что он не нужен…

До назначенной встречи оставалось время, и Саша, пошарив в запасниках, нащупал в дальнем углу кухонного шкафчика бутылку водки, энзэ на случай прихода Дарьи, и плеснул в стакан щедро, чтобы облегчить боль в засаднивших ранах. Потом добавил… Впрочем, до кондиции, когда человек становится не очень умным, но веселым, как один его приятель определял предпоследнюю стадию опьянения, Саша не дошел и, поднимаясь к Вере, вполне собой управлял, Хотя состояние и чувствовалось, конечно.

«Ничего, не помешает. Ситуация абсурда. Впервые она хочет меня видеть, чтобы я сообщил… о смерти Федора».

Вера распахнула дверь, не спрашивая, кто пришел.

– Саша, вы не представляете. Я вас так искала.

Пашков поднял правую руку и распрямил ладонь.

– Все в порядке.

– Слава Богу. А у меня такое…

– Все знаю.

Он опустил руку и почувствовал неуместность поведения, которое могло показаться и легкомысленным, и высокомерным одновременно.

– Простите, Вера, я немного выпил, делайте поправку, но вы сейчас поймете… Иначе мне трудно.

– Входите. Что вы знаете? Откуда?

– Шофер автобуса – мой лучший друг. То есть я тоже знаком с Игорем Николаевичем. И он рассказал…

– Что рассказал, Саша? Меня все это просто убило. Неужели я помогла преступникам?

– Ну, тогда уж мы оба.

«Что это я несу? Перебрал, что ли? Нет ведь преступников, я должен правду сказать. Боюсь? Нужно говорить. Может быть, не сегодня? Она по телефону подтвердила, что любила все время Федора, и я будто мстить пришел. Нет-нет, все-таки чем скорее, тем лучше».

– Вера, у тебя не найдется граммов пятьдесят?

Она глянула с сомнением.

– У меня есть водка, но вы сказали, что уже выпили.

– Так, Вера, только непьющие рассуждают. Пойдем на кухню, налей в долг.

– Что вы, Саша! Пожалуйста.

Пашков пододвинул табурет, сел, прислонившись к стене. Вера достала из холодильника запечатанную бутылку.

«Держит, «как у людей», не для себя».

– Извини, Вера, тебе тоже придется пригубить.

– Я не пью, вы же знаете.

– Знаю, но случай особый.

Говорил он с пьяной настойчивостью, но она поняла, что случай в самом деле особый, и кивнула уступчиво, как умела уступать, сохраняя себя: да, мол, выпью, хотя мне это и не нужно.

Саша дернул за язычок фольги.

– Сейчас я достану закусить.

Вера поставила на стол тарелки.

– Что же вам сказал Игорь Николаевич?

– Это потом, Вера. Сначала самое трудное. Ты же по себе знаешь, что есть судьба. И у многих людей жизнь складывается так, что жить не хочется. Сегодня я думал о себе. Вот только что думал. И меня поразила элементарная мысль. Все, к чему я прикасаюсь, ускользает. Коснется и уходит, убегает как от прокаженного. Я постоянно кому-то и чему-то не нужен. Жизнь без устали доказывала мне, что я не нужен науке, не нужен искусству, не нужен близким… Тебе! Следовательно, не нужен себе.

Он остановился, с трудом соображая, как от собственной ненужности перейти к смерти.

– Что с вами, Саша? Речь ведь о кладе.

– О кладе? Верно. Я – это всего лишь я, один человек. А клад – страница истории. Представь, Вера, как побежали назад века. И вот только вообрази! Труп вождя на богато расшитой мантии, стоны и крики подданных. Наверняка лицемерные, ведь мало кто убивается всерьез из-за смерти царей. Но есть и подлинные вопли – жен и рабов, тех, кого приносят в жертву. Эти вопят неподдельно, хотя бы потому, что повелитель осточертел им и в этом мире и нет никакой охоты сопровождать его дальше.

Но дело сделано, кровь пролита, путь в царство богов открыт, и рядом с телами мертвых кладут проездные и командировочные – золотые вещи. Народ подходит и горстями и шлемами засыпает трупы, монеты, мантии. Курган растет на глазах. Потом его покидают, потому что здешняя временная жизнь продолжается.

С годами и веками он зарастает травой, оседает и теряет первоначальные гордые формы, становится обычной частью степного пейзажа. И так до тех пор, пока любознательный петербургский профессор не нацеливается завороженным взглядом сквозь очки на эту неровность ландшафта и сквозь спекшуюся на солнце черную землю ощущает золотой блеск.

О радость! Пишут газеты, в восторге приват-доценты, глазеют зеваки на клад под стеклом. А через степь уже не конные орды гуннов и скифов с тяжелыми повозками, а пропахшие бензином и порохом танки рвутся вперед и вперед, и запах гари уносит ветер, а тяжелый запах трупов остается, и на него слетаются мухи.

И в этом подобии или репетиции апокалипсиса какие-то люди прячут древнюю золотую чепуху, чтобы уберечь то, что они называют сокровищами культуры…

Он вдруг резко прервался, будто наскочил на препятствие.