Текст книги "Клад"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

– Чем же я обязан, Игорь? Ведь наша встреча не счастливая случайность?

– Нет, не случайность. Я заходил к вам, в магазин меня соседка направила.

– Фрося? Кто бы мог подумать! Такая почтенная женщина и секретный осведомитель! Хи-хи…

– Не шутите, Валентин Викентьевич. Между прочим, искал я не вас, а Пуховича.

– О… это на законном основании. Супруга поделилась. Здесь, в городе, мне не хотелось носить прежнюю фамилию. Однако что же мы стоим? Вы шли ко мне, пойдемте же!

По лестнице старик поднялся, как и шел, неторопливо, переступая со ступени на ступень, не учащая дыхания. Повернул ключ в замке и провел Мазина через пустую кухню. Оба, разумеется, не видели, как внизу, неподалеку от дома, остановилась легковая машина…

– Прошу, хотя, как в прежние времена, принять, конечно, не смогу. А впрочем, по случаю такой встречи рюмка коньяку найдется. Ха-ха! Признавайтесь, вы сейчас подумали, как же долго люди живут!

Мазин улыбнулся.

– В моем нынешнем возрасте эта мысль приятная, внушает надежду.

– Не знаю, – отозвался Доктор жестко. – Ваше поколение послабее. Мрут в одночасье. Прямо на боевом посту. Вы, значит, тоже еще при исполнении? Трудитесь, трудитесь, а преступность-то растет. Зачем вы жизнь на такой сизифов труд потратили? Ведь преступность в природе человека.

– По себе судите?

– Ах, дорогой Игорь Николаевич! Неужели вы думаете, что я, как у вас говорится, признал вину? Напротив, утвердился в правоте. Но я не злопамятен и достаточно разумен. В вас лично я вижу лишь руку судьбы или случая. Однако не носителя справедливости, нет.

– А как же две прерванные вами жизни, и, вы же знаете, не только две…

– Тех, других, спасти было нельзя. И неизвестно, кто оказался большим страдальцем – они, обреченные, которым я только облегчил неизбежные предсмертные муки, или я, которого обстоятельства сделали вечной жертвой. А два подонка, наркоман и прогрессирующий алкоголик, просто негодяи, один убийца, другой вор. И вот зато, что я избавил общество от двух опаснейших преступников, меня – заметьте, что я скажу! – меня, человека, который мог бы спасти десятки полезных людей, лишили этой возможности! И если вы спросите, не снятся ли мне по ночам, как вы изволили выразиться, прерванные жизни, я отвечу вопросом на вопрос: а вы, уважаемый гражданин юрист, социальный ассенизатор, никогда не думали о тех, кто ушел из жизни раньше положенного срока только потому, что вы отправили меня в места весьма отдаленные? Пусть погибнет весь мир, лишь бы торжествовала юстиция? Так вас учат? А ведь человек и есть отдельный мир! Сколько людей на земле? Пять миллиардов? А звезд во Вселенной? Несть числа. Что же получается? Если погибнет пять миллиардов людей, жизнь прекратится. А если угаснут пять миллиардов звезд, мы с вами, может быть, этого и не заметим, а?

– Вы противоречите себе, Валентин Викентьевич. Убитые вами тоже входили в эти пять миллиардов.

– Я расплатился за них.

– А мой счет еще не оплачен?

– Я сказал, что не держу зла. Я не на вас желчь изливаю, я только удивляюсь, почему все звезды не погасли, глядя на нас сверху. Или вас раздражает, что я ставлю нас на одну доску? Пардон, если оскорбил благородные чувства! Меня, конечно, как вас, к закрытому распределителю не прикрепят, паек вместе с персональной пенсией не выпишут. Я не среди тех, кто расталкивает женщин перед прилавком, чтобы взять без очереди синюшного цыпленка. Пардон, и прошу к делу. Я даже не буду предлагать коньяк. И не только потому, что он гораздо худшего качества, чем в прежние годы, но и потому, что он мне теперь не по карману. Его у меня просто мало.

– Я не претендую.

– Вот и хорошо. Зачем нам пить вместе? Мы ведь никогда не понимали и не поймем друг друга. Хотя… Вы не представляете, как я там хотел иногда увидеть вас и поговорить.

– Вам было важно выговориться? Я понимаю.

– Ну, милый Игорек, ни черта вы не понимаете!

Впервые за многие годы Мазин почувствовал себя в дурацком положении. Что он мог ответить на «милого Игорька»? «Здесь вопросы задаю я»? Вскочить, возмутиться? Он взял себя в руки.

– Какой же я милый Игорек, профессор? Я почти старик. И вовсе не милый… для вас особенно.

Бывший профессор потер лоб длинными пальцами.

– Простите. Я не ерничал. У меня, знаете, с тех пор остановилось время. Ведь вы мою жизнь пресекли. Но раскаяться я не могу и не хочу. И я говорю вам: человек преступен. Он неизбежно убивает себе подобных, только одни это делают собственными руками, а другие, как вы, чужими. Другой разницы между нами я не вижу. Полжизни я ждал возможности сказать вам это. И, слава Богу, дождался. Сидя вот в этой камере смертника! – Он оглядел свою полупустую комнату. – Знаете, чем старик отличается от смертника? Тому еще есть куда апеллировать, а старику уже некуда. Приговор Господа Бога обжалованию не подлежит.

Пухович отвернулся к окну, опустив плечи и ссутулившись. Мазин вспомнил его другим, в отлично пошитом синем костюме, с усмешкой на волевом лице, готовым спасать свою жизнь любыми средствами, лишь бы не попасть в ту самую камеру, из которой еще можно апеллировать. И не попал. Тогда…

Вспомнились и Зайцев, и Живых, убитые этим незаурядным, очень способным в бывшей своей профессии человеком, известным хирургом, носившим еще собственную фамилию – Филин. Конечно, Зайцев был преступник, который чуть не посадил на скамью подсудимых ни в чем не повинную женщину-кассира, выкрав из сейфа немалые деньги. И Живых был наркоманом тогда еще, когда наркоманы представлялись экзотическими персонажами зарубежного образа жизни. Да, оба не украшали человечество. И прежде чем Филин раздавил Живых своей машиной, тот убил честного и настрадавшегося в лагере и ссылке человека, которого сам признавал и считал выше себя… Но цель у Филина была одна – спасти жизнь, благополучие, меньше всего помышлял он о человечестве. И не погиб, теряя почти все, спасся и дожил до «камеры», где нет решеток и параши.

– До сих пор Господь был к вам снисходителен.

– Так вы считаете? – Филин снова ожил. – Потому и в суд не пришли приговор послушать?

– Мы редко бываем в судах. Наше следствие предварительное.

Филин с удовольствием потер ладони.

– Вот это справедливо. Предварительное! Представляю, если б оно окончательным было! Уж вы бы меня под вышку подвели как пить дать. Ведь подводили?

Мазин никогда не пекся о жестокости, но если уж говорить откровенно…

– Если говорить откровенно, я думал, вам реально грозит исключительная мера.

– Ха! К счастью, нашлись люди справедливые.

Игорь Николаевич помнил, как вытянул Филина адвокат. Он, разумеется, интересовался процессом, хотя и не ходил в суд. Конечно, защита строилась на заслугах профессора, зачитывались благодарственные письма людей, утверждавших, что они спасены человеком, который попал в трагические жизненные обстоятельства… А общественное мнение тогда было склонно прощать. Только что иссяк поток возвратившихся с Севера, с Колымы, и переполненная чаша страданий взывала к милосердию. Филину сохранили жизнь. А дальше понятно – высококвалифицированный хирург и там на вес золота, ясно, что не одних бандитов и убийц резать пришлось, но и кого-то из лагерного начальства спас, на ноги поставил, вот и вышло облегчение участи.

Филин понял, о чем думает Мазин.

– Интересуетесь, как я свою беду пережил? В человеке много живучести. Пришлось приспособиться. С Дианой Тимофеевной я брак, понятно, расторг. По своей инициативе, ей ведь чистая фамилия нужна была. Но вела она себя благородно. Посылки присылала. Почему-то решила, что она меня на преступление толкнула, что я ревновал к этому дегенерату Зайцеву… Глупо, конечно. Типичная женская логика… Ну а потом Фемида развязала глаза, сочла, что с меня достаточно, и разрешила покинуть пространство, окруженное колючей проволокой. Я вышел. Но, как понимаете, со шрамами, и не поспешил в родные края! Что меня здесь ждало? Обывательские взгляды и шепоток за спиной. Я пожил еще там. А что? Люди всюду обитают, а следовательно, и недугами маются. Кто-то же должен их лечить? Я и лечил. И меня снова ценили. Нашлась женщина, которая меня понимала и великодушно предложила свою фамилию, что не возбраняется законом. Я принял ее предложение, и мы прожили почти десять лет… Это были неплохие годы, пока она не заболела… Но ее мне не удалось спасти. Не удалось. Вот тогда я и понял, что ля комедиа, так сказать, близится к фините. И решил провести остаток дней на юге. В тепле. Времени прошло много, а память у обывателя короткая. Он сенсациями кормится… И я приехал сюда, и вот обитаю в этом замкового типа строении по соседству с двумя славными пожилыми женщинами, и смотрю на круговращение жизни, ни о чем не сожалея…

«Неужели не сожалеет?»

Снова потянулись воспоминания. Вот он, Мазин, совсем молодой, мечтает об опасном и таинственном деле, и вдруг – сразу два. На стадионе в толпе после футбольного матча ножом в спину убивают неизвестного человека. А в кассе научного института прямо из запертого сейфа исчезает почти тридцать тысяч рублей, да так, что и заподозрить никого немыслимо. Как они завелись тогда с Сосновским, красавцем приятелем, имевшим самые серьезные виды на дочку заместителя директора института профессора Валентина Викентьевича Филина! Рвались в бой, и не зря, пробивались к успеху шаг за шагом.

И наступил день, когда молодой Мазин вошел в кабинет Филина, и тогда казавшегося ему стариком, хотя профессор был моложе нынешнего Мазина, чтобы сказать ему, «что игра против всех», которую тот вел, проиграна. И тот согласился и захотел выйти из игры навсегда. Он попросил разрешения выпить «лекарство», но Мазин понял, что в пузырьке, и не дал ему умереть. «Зря ты, старик», – сказал потом Сосновский. Ему всерьез нравилась дочь Филина, и если бы тот «ушел», избежав суда и широкой огласки, он бы женился на ней. Но Сосновский был прагматик, сделал правильные выводы и не женился. Да и из розыска вскоре перебрался в науку, преуспел, и теперь Мазин часто может видеть его на экране телевизора. Сосновский убедительно разъясняет, как совместить гласность и перестройку с новыми юридическими подходами к правовому государству, в чем мы ранее ошибались, а впредь не ошибемся… Мазин такие передачи недолюбливал, знал, что как ни крути, а опять ошибемся и нарубим дров, и даже щепки неизбежны…

Иногда Мазину казалось, что он в самом деле зря обрек профессора на позор, не дал возможности наказать самого себя. Но вот сегодня подтвердилось, что совсем не зря. Произошло такое, чего Мазин по молодости лет и бедности опыта и вообразить не мог; ну как мог он тогда представить, что «старый» Филин и позорный процесс выдюжит, и в заключении не загнется, и вообще всю его, мазинскую, активную жизнь переживет, да еще старые обиды через столько лет выскажет!

Он не удержался и заметил:

– Вы, помнится, собирались в тот вечер в кабинете «лекарство» принять?

Филин свел брови над переносицей.

– Ха! Вот оно что! Я к вам с упреками, а вы мне жизнь спасли. Это любопытно, не спорю. Лет десять я вам эту служебную прыть простить не мог. А теперь что ж, приходится признать, что долгая жизнь имеет и преимущества. Примите признательность!

Филин поклонился, сжав тонкие губы.

– Но вы, я думаю, одними чувствами не удовлетворитесь? Вам требуется нечто более существенное? Раз уж вы почтили меня воспоминаниями…

– Да, Валентин Викентьевич. Я по делу, разумеется, и, говорил уже, не ожидал увидеть здесь именно вас. Дело мое по прошлым нашим масштабам, возможно, и незначительное…

– Ну-ну, – прервал Доктор, – не скромничайте. Незначительных у вас не бывает. Я убежден. И если позволите, попытаюсь догадаться, что же вас ко мне привело.

С самого начала Мазин видел, что если старик и поражен их встречей, то само появление должностного лица его не удивило. «Привык к нашему брату?.. О чем же догадывается?»

– Пожалуйста, скажите. Если ошибетесь, я внесу ясность.

– Вас интересует «клад басилевса»!

Старик смотрел почти с торжеством, а Мазин, неопределенно улыбнувшись, будто соглашаясь с бывшим профессором и в то же время не подтверждая своего согласия, пытался побыстрее вспомнить, что же он знает о кладе.

Собственно, помнить он был должен. Потому что держал в руках в свое время бумагу с анонимным доносом.

«Как мне стало известно, в городской управе работает бывший заместитель директора местного исторического музея Леонид Кранц. Считаю своим долгом сообщить, что Кранц нелоялен по отношению к новому порядку и германским властям. Совместно с сообщником он замуровал в стене, отделяющей здание музея от школы, исторические ценности, известные под названием «клада басилевса». Цель акции – сохранение клада до возвращения большевиков.

Подтвердить то сообщение и помочь в обнаружении и изъятии клада может ныне арестованный и находящийся в распоряжении гестапо Федор Живых, который совместно с Кранцем принимал участие в сокрытии ценностей».

Это и был первый ход в «игре». Цели своей он достиг вполне. На второй день допроса облитый холодной водой, чтобы вернуться в сознание для новых пыток, Федор Живых прохрипел, сдаваясь: «Будь они прокляты, железки проклятые», – и указал место, где находился клад. С Кранцем расправились своеобразно. «Сокровища возвращены цивилизованному миру» – так называлась заметка в местной газете, подписанная «Леонид Кранц, служащий городской управы, искусствовед». Когда она фабриковалась, Кранц уже находился на полпути в один из концлагерей на территории рейха. Будучи фольксдойчем, он имел право на германское правосудие.

Все это, однако, происходило во время войны, и хотя именно тогда начался трагический ход событий, погубивших не только Живых и Кранца, но и не имевшего к военному прошлому никакого отношения Зайцева, в памяти Мазина закрепились в первую очередь непосредственные преступления Филина, а предыстория осталась историей, отодвинутой в давнее прошлое. Да и о художественных памятниках думали и сожалели в то время гораздо меньше, чем в наши дни. Так пропажа клада стала всего лишь одним из эпизодов шумного уголовного дела.

– Боюсь, что прошлое порядочно выветрилось из вашей памяти, – заметил Филин.

Мазина раздражали постоянно пробивающиеся в тоне старика нотки превосходства.

– Главное я помню. Клад выдали вы.

– Позвольте! – провел рукой, как бы отстраняя обвинение, Филин. – Категорически с вами не согласен. Это даже суд в такой форме не утверждал. Выдал клад Живых. Я ограничился мерой минимальной.

– Чтобы спровадить Кранца в концлагерь, сначала в немецкий, а потом и в наш?

– Нет-нет. Вы не юрист. Кранц все-таки работал в управе, и многое доподлинно установить не удалось. Теперь, когда закон начинает занимать фундаментальное место в нашей правовой жизни…

– Это я знаю, Валентин Викентьевич, – прервал Мазин.

– Хорошо, хорошо. Останемся на разных позициях.

– В чем же ваша? – спросил Мазин, выигрывая время, чтобы понять, почему Филин заговорил о кладе.

– Опять не сойдемся. Но позвольте. Да, я совершал преступления. И понес положенное по закону наказание. Следовательно, даже формально я больше не преступник. По сути же, и Зайцев, и Живых сами погубили себя. Но вы этого никогда не признаете, потому что не способны понять главного в моей трагедии. Я всегда только защищался! Если хотите, все, что я делал, было самообороной, которую, возможно, я несколько и превысил.

– По-вашему, суд статьей ошибся?

– Ирония? Другого не ожидал. Однако попробуйте приподняться над предвзятостью. Разве не мог я после навязанного под дулом пистолета грехопадения, которое вопреки разуму поставило меня формально чуть ли не в один ряд с палачами, разве не мог я избрать иной путь? Порвать с советской властью, в прочность которой, кстати, в те дни мало кто верил, изъять клад и уйти в глубокое подполье, погрузиться в небытие, чтобы со временем вынырнуть в одной из экзотических стран вроде Парагвая в качестве местного богача, какого-нибудь дона Филино? А? Это ведь получше звучит, чем жалкий Пухович. Но я здесь и доживаю свой век в убогой лачуге, потому что мне и в голову не пришло ограбить, присвоить исторические ценности.

– Ну, профессор! – невольно воскликнул Мазин.

– Я не профессор, Игорь, я уже говорил вам, я Доктор. И в этих стенах это скорее кличка, чем специальность.

– Хорошо, пусть Доктор. Для меня это не кличка. Я прекрасно знаю, что вы получили степень по праву. Но тем более… С вашим-то умом стоит ли убеждать меня, что вы жертва собственного патриотизма?

– Позвольте, этого слова я не произносил. Я никогда не любил громких слов. Чем громче человек говорит, тем меньше он верит. Но вы верующий, вы христианин, Игорь! Да! И не возражайте, пожалуйста. Сейчас многие бросились в церковь. Кто отмаливает грехи, кто суетится с сумой на паперти. Но они такие же христиане, как я буддист. А вот вы христианин. Не из иконописных, а истинный, ограниченный догматик, повязанный заповедями, игнорирующий и насилующий природу человека, большевик третьего века.

«Неужели он во все это верит? Или постоянно убеждает самого себя?»

– Успокойтесь, Валентин Викентьевич. Я знаю, как относились к христианам в Риме.

– Рим нес цивилизацию, а христиане догму. Догма побеждает, потому что человек слишком слаб, чтобы вынести бремя свободы. И меня раздавила догма. Мою жизнь, но не мои принципы. Я не взял эти ценности, потому что всегда предпочитал деньги заработанные деньгам украденным. Вы прекрасно знаете, я никогда не был аскетом. Мне ближе эллинское восприятие мира, язычество. Если хотите, я эпикуреец, но не современный наживала, я всегда довольствовался тем, что имел. И сейчас меня не тяготит бедность…

– Не слишком ли далеко мы удалились от современности, Валентин Викентьевич?

– Неужели современность вам не осточертела? Ведь она имеет постоянную тенденцию ухудшаться. Даже в криминальном мире. Вспомните хотя бы наш поединок. Это была борьба достойных противников, а сейчас? Мне страшно подумать, что вы можете заниматься фальшивыми талонами на стиральный порошок! Кстати, как насчет мыльных пузырей? Их еще не распространяют по карточкам среди несовершеннолетних граждан? Нет-нет, не убеждайте меня, что история движется по восходящей. Сколько бы ни ругали Сталина или Гитлера, они были хороши хотя бы тем, что при них стоило бороться. Люди отдавали жизни. И за, и против. А кто отдал жизнь за Брежнева? Болото, болото, Игорь Николаевич! Один фарс разоблачений чего стоит! Кого разоблачаем? Только себя! Но я, Игорь, выше такой современности. Подобно Канту, я поражаюсь мирозданию и человеку. Кстати, кто направил вас в мой замок?

Мазину не хотелось хитрить, хотя он понимал, что старик немедленно использует его незнание, чтобы лишний раз уязвить, продемонстрировать мнимое превосходство. «Игра» вошла в его плоть и кровь, жила в нем изначально, в генах. Но Мазин, прожив жизнь и опасных играх, в душе не любил их. И потому, отбросив соблазн использовать профессиональный опыт, сказал просто:

– Валентин Викентьевич! Расскажите все сами.

Но тот не принял откровенности.

– Ага! Не верите.

– Кому?

– Источнику информации. Надеетесь выжать побольше из меня? Клянусь, я жалею, что выпустил этот пробный шар. Боюсь, это мыльный пузырь. Плоды стариковской бессонницы.

– Что же все-таки вам приснилось?

– Да ведь вы должны знать, раз вы здесь.

– Я не все понимаю.

– А я? Тем более. Но этот клад, если хотите, боль моего сердца. Да, представьте себе! Мне вовсе не жалко немцев, о которых вы так пеклись, разоблачая меня. Но клад… Это серьезно. Это частица вечности. Я всегда сожалел, что в исчезновении клада есть и моя вина. Доля вины.

– Доля?

– Разумеется. Что же выдумаете, я мечтал передать его фашистам? Я был уверен: после войны клад вернется в музей.

«Что за мешанина! Как могут настолько перепутаться наглость с наивностью?»

– Клад не вернулся.

– Да! Так думали много лет. И смирились. Немцы вывезли, и концы в воду. В самом буквальном смысле. Вагон с кладом рухнул в самую настоящую воду, и несмотря на то, что наша река отнюдь не Марианская впадина, найти клад на этой скромной глубине немцам не удалось.

– Они утверждали другое.

Филин улыбнулся хитровато. Он не скрывал, что не верит Мазину.

– А монетка, что вас ко мне привела?

– Монету вы нашли?

– Ну, зачем так, Игорь? Зачем милицейские приемы? Монету сразу после войны нашла моя соседка, честнейший и бескорыстный человек, нашла в огороде своего брата, возле старого моста. Когда мост взорвали, вагон в реку и свалился. И я там был, ни меда, ни пива не пил, а латал раненых, о кладе не подозревая. Ну, поле боя за противником осталось, мы, так сказать, планомерно отошли бегом. Потом немцы речку по песчинке перебрали, по капле процедили. Если бы они нашли клад, зачем им монеты по грядкам разбрасывать, а?

– Вам соседка сказала про монету?

– Ну вот! Опять… Она ее в музей сдала. Через Сашу Пашкова, очень интеллигентного человека, а я узнал, заинтересовался, попросил другого молодого человека фото сделать с монеты, чтобы сверить, уточнить. И подтвердилось – она самая, из клада, а как в огород попала, убей Бог, понятия не имею. Хотя и подумалось: а вдруг! Чего не бывает… Размечтался возвратить сокровища цивилизованному миру, а? Ха-ха!

– Собирались лично клад разыскивать?

Филин замахал руками:

– Игорек! Вспомните мой возраст!

– Почему же официально не заявили, хотя бы в музей?

– О чем?

– О предположениях.

– Ну, из мыльного пузыря кусок мыла не сделаешь. Факты важны, факты, которые вещь упрямая. Помните? Умел вождь мысль выразить. «У нас не было авиации, теперь она у нас есть». Есть авиация – факт. А от клада одна монетка в огороде. Улавливаете разницу?

– Но кое с кем вы делились?

– А как же! Что я сам могу? Кто же из них до вас раньше добрался? Саша?

– Почему именно он?

– Он монету в музей сдавал, он знал, откуда она, наконец, в Захаровом дворе Саша чуть ли не сторож. Ему и карты в руки.

Но Пашков не сказал Мазину ни слова. И Мазин не стал вводить Филина в заблуждение.

– Саша мне ничего не сказал.

– Позвольте, – удивился Филин. – Что значит, не сказал? У вас был с ним разговор?

– Разговор был, но по другому поводу.

– Совсем вас, Игорь, не понимаю. О чем же вы с ним говорили? Зачем ко мне пришли? Или вы меня подозреваете, что очень забавно и даже смешно. От кого же узнали? О времена, о нравы! Как только запахнет деньгами, запах распространяется молниеносно.

– Клад – это деньги?

– Увы, для большинства ваших современников прежде всего деньги. Да еще настоящие, валютные, не наши, неполноценные.

– Нравы поносили всегда. Правда, раньше уверяли, что деньги не пахнут.

– Раньше, Игорь, раньше. Люди стыдились. Старались не замечать дурных запахов.

– Профессор, я давно понял, что вы моралист, – прервал Мазин не без насмешки. – Но какова ваша версия клада?

Филин развел руками:

– Сожалею, сожалею и сожалею. Особенно когда вижу, что такой человек, как вы, вынужден тратить драгоценное время… Простите великодушно, по зрелом размышлении понял, что увлекся.

– Где же, по-вашему, клад?

– У меня есть предположение. Однако опять придется касаться людских слабостей и пороков, а вам тема эта не по душе.

– Ничего. Я привык. Насмотрелся и того и другого.

– И тем не менее вас до сих пор шокирует природа человека. Странно. Но взгляните на факт трезво. Два человека остаются прикрыть отход отряда и на какое-то время выпадают из нашего поля зрения. Один – Захар, брат моей соседки, недавно скончавшийся, был ранен и лично мною прооперирован. Второй – некий Малиновский. Считается погибшим. Но никто не видел его трупа.

– А Захар?

– Захар сражался, как говорили, до первой крови. И счел себя вправе уйти. Почему же его напарник должен был сражаться до последней? Была ночь. Он мог отползти к берегу, прийти в себя. Немцы тоже притихли в темноте. Откуда мы знаем, где валялась коробка или ящик с кладом? Вагон разворотило. Могло расшвырять содержимое взрывом…

– Прямо в руки Малиновскому?

– Почему бы и нет? Возможно, он принял решение, которое отверг я, и благополучно обитает по сей день в одной из экзотических стран.

– И клад там?

– Увы.

– Мне кажется, Валентин Викентьевич, что вы и сами не вериге в свою экзотическую версию. Да и полное противоречие в ваших словах – с одной стороны, вы мечтаете клад найти, чтобы грех замолить, а с другой – убеждаете, что клад в Парагвае находится. Какую же версию вы мне предлагаете? Дон Фелино или сеньор Малино?

– Вам выбирать. Посоветуйтесь с тем, кто сказал вам о кладе.

– Вы сами, Валентин Викентьевич, сказали, только вы. Поджидая вас под магазином, я о ваших розысках и понятия не имел.

– Все это правда… или снова прием?

– Чистая правда. Сами проговорились.

Филин приоткрыл рот и молчал долго, не контролируя выражение помертвевшего лица.

– Проговорился… Значит, глупый старик и только. Значит, не только тело одряхлело, и мозг… А я гордился. Вот оно как приходит. Был хомо сапиенс, стал…

Он затруднился найти нужное слово.

– Зачем же вы пришли ко мне?

– Я собирался спросить о Денисенко.

– Денисенко? – переспросил Филин.

– Эта фамилия вам ни о чем не говорит?

– Не знаю… Возможно, запамятовал.

– Запамятовали или не знаете?

Лицо Филина вновь приняло осмысленное, даже напряженное выражение, казалось, он напрягал память.

«Или прикидывает, стоит ли говорить правду».

– По какому вы, собственно, поводу интересуетесь?

«Любопытно, что Пашков сначала тоже не отреагировал на эту фамилию, хотя оба прекрасно его знают. Что же делать? Напомнить профессору о человеке, которому он порекомендовал купить дом?»

Мазин подумал и решил – не стоит.

– Если вы не знаете Денисенко, нет смысла говорить о поводах.

Филин смотрел растерянно.

«Не знает, что делать. Ну что ж… Его воля».

– Сожалею, что побеспокоил.

– Я хотел бы быть полезен.

– Вы помогли мне.

– Чем?

– Историей о кладе.

– Сомневаюсь, что вы не знали…

– Поверьте. Но теперь знаю.

– Будете искать?

– Мое дело преступников искать, а не клады.

– Ах, Игорь! – Профессор уже взял себя в руки. – Пока вы бьетесь, очищая человечество от недостойных, участь его предрешена. У нас даже состоялась на эту тему любопытная беседа с Сашей Пашковым. Не в людских силах изменить общество, в самую суть которого вкралась изначальная ошибка.

– Кто же ошибся?

Филин многозначительно поднял палец.

– Небесная канцелярия?

– Не шутите. Вы знаете, что сказал кардинал Ретцингер?

– Откуда мне знать о кардинале Ретцингере? От церковных проблем я далек.

– Он говорил не о церкви, а о природе вещей. «С помощью смертоносного вируса истерзанная земля очистится от людей». Вы интересуетесь СПИДом?

– К счастью, только в неслужебное время.

– Не спешите радоваться. Я внимательно рассматриваю эту проблему.

– В каком плане?

– Собираю материалы, опубликованные в печати. Я обратил внимание еще на первые публикации. Тогда американцев разоблачали, что они якобы вывели вирус в лабораториях… Потом про мужеложцев заговорили, тоже, мол, их нравы… Ну а потом серьезнее, серьезнее, а сейчас уже и повизгивание началось, легкий озноб, грозящий смениться критической температурой. Очень любопытно. Хотите заглянуть в мое досье?

– Спасибо. Я читаю газеты.

– Как хотите. Однако, по мнению специалистов, это катастрофа глобального масштаба. Есть о чем подумать.

– О чем же выдумаете?

– Лично мне, как вы понимаете, опасаться катастрофы не приходится. А вот как остальные, интересно. Кто кого? Команда СПИДа против сборной человечества?

– За кого же вы болеете?

– Я объективный болельщик. Пусть победит сильнейший.

– То есть СПИД?

– Ну, не делайте из меня человеконенавистника! Просто любопытно дожить до конца света. Не каждому такой шанс предоставляется.

– Неужели верите?

– В свой шанс? Боюсь, староват. Но потянуть немного хочется, чтобы дождаться, пока игра пойдет в одни ворота. Года два-три, а? Как вы думаете?

Филин засмеялся негромким смешком.

– Такое каждую тысячу лет происходит. Ждут конца света.

– И не могут дождаться? Верно. Но сейчас шансы возросли.

– Не у каждого. Между прочим, во дворе дома, где жил Захар, погиб человек.

Филин отреагировал моментально и коротко:

– Кто?

– Не знаю. Не установлено.

Мазин встал.

– Еще раз спасибо за информацию. Жаль, если сказали не все. Но вы, как я вижу, больше верите в судьбу, чем в уголовный розыск. С ней я вас и оставляю.

– Погодите, Игорь. Я не понимаю вас. Этот человек, что погиб… вы связываете его смерть с кладом?

– Повторяю, профессор, до встречи с вами я ничего не знал о кладе.

– Но теперь…

– Стоит подумать. Простите, что задержал.

Наверно, Филин предпочел бы, чтобы Мазин не спешил. Но слова о судьбе уже были сказаны.

На окраинной улице было по-прежнему тихо и малолюдно. Только поодаль от дома стояла машина. Мазину показалось, что он ее недавно видел. Да, кажется, возле магазина. Мазин скользнул по машине взглядом. Водитель дремал, наклонив голову на плечо.

«Если ты вернешься домой цел и невредим, то я буду считать, что Господь простил тебя…»

Эта фраза всплыла в памяти Мазина из очень далекого прошлого, потому что читать беллетристику при его работе, а тем более перечитывать не было никакой возможности, и даже поток внезапно разрешенных сенсационных книг, о которых все только и говорили, бурлил стороной рядом, и ему постоянно приходилось выслушивать удивленное: «Не читали? Не может быть!»

Однако не только в недостатке времени было дело, сама действительность понеслась похлеще книжного потока, и не хотелось занимать мудрости, хотелось самому разобраться, почему всю жизнь считал он себя человеком полезным, делающим нужное дело, а оказалось, что не только он, но и целое поколение сделали в лучшем случае мало и недостаточно и даже, как считали многие, совсем не то сделали и вреда принесли больше, чем пользы. На этот вопрос ответить ни «Дети Арбата», ни даже «Доктор Живаго» не могли, такой вопрос нужно было задавать собственной совести, сколь бы ни был жесток возможный ответ.

Ответ предусматривал и ответственность, и Мазин все отчетливее видел, что и сам он, и многие, что работали рядом с ним, совершенствуясь в рамках службы, все больше сужали до этих рамок и чувство ответственности, закрывали глаза на жизнь общества в целом. Общество воспитывает, мы подчищаем брак. По видимости, так оно и было, сначала будущий преступник садится за парту, а потом уже в тюрьму. Считалось к тому же, что общество свои функции выполняет отлично, и недалек час, когда мазинская профессия перейдет в разряд отживающих, вроде тех ассенизаторов, что он помнил по довоенному детству. Погромыхивая по булыжнику пахучими бочками на колесах, они разъезжали по городу, ничуть не смущаясь своего занятия, ибо было оно необходимым людям и приносило честный заработок. Что ж, и профессию Мазина называли социальной ассенизацией, но вот предмет его труда вопреки наивным опасениям некоторых идеалистов, «лекторов по распространению», не только не ушел из бочек в канализационные трубы, а, напротив, начал вздувать люки, выплескиваться там, где и не ждали.