Текст книги "Клад"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

– И что же?

– Его можно найти.

– Извини, каким образом? Создадим кооператив «Иголка в стогу сена»? Или привлечем пионеров-следопытов?

– Не шутите, Саша. Поверьте женскому чутью, этот Валера относится к монете гораздо серьезнее.

– Но пока его не в чем обвинить.

– Его важно опередить.

Саша ощутил неприятно знакомое по бывшей жене женское упрямство.

– Прости, Верочка, я не капитан Сильвер.

– Я тоже. Но нам нужно вместе пойти и рассказать в музее о соседке и ее находке.

– Они же замучают старуху. Чем она виновата? Ради Бога! Я сам ее еще раз расспрошу, запишу все и принесу в музей. Погоди пару дней.

– Хорошо, Саша. Но терять время нельзя.

«Ну и впутался!» – подумал Пашков.

«Впутался!» – повторил Пашков с досадой, вернувшись домой, но ощущал он уже нечто большее. Беспокоила не только досада на себя за наивный обман и несостоявшийся подарок. Появилось и другое. Конечно, предположение Веры о том, что нумизмат Валера, явный фанат с тараканом, появился в музее в поисках клада, Пашков отверг как бабский бред. «Поверьте женскому чутью!» Было бы у вас чутье, не было бы матерей-одиночек! Однако факт оставался фактом, он держал монету в руках здесь, а не в Германии, куда вывезли сокровища басилевса. До него монета лежала у Фроси в шкатулке, а еще раньше маялась в огороде у моста.

«Может быть, немцы хотели вырастить золотое дерево?» И Саша живо представил себе Буратино в эсэсовском мундире с лопатой на Захаровых грядках. Доводить факты до абсурда было свойством его воображения. Не выливаясь на бумагу, оно деформировалось, сжатое стенками черепной коробки, порождая нелепые фантомы: то демографический взрыв в троллейбусе мерещился, то вот длинноносый эсэсовец в огороде. А за деревьями крадутся лиса Алиса и кот Базилио в партизанских стеганках с автоматами. Тра-та-та! Бой.

«Бой», – повторил Саша и усмехнулся про себя, обнаружив источник очередного всплеска абсурдной фантазии. Доктор рассказывал о бое у моста и философствовал о бренности жизни и вечном металле. Этого, конечно, мало, чтобы найти клад. Тут нужна с вязь более конкретная, если только она вообще существует. Саша одумался и вспомнил о Моргунове.

Михаил Васильевич Моргунов был многолетним директором скромного заводика, выпускавшего метизы, то есть производственного назначения незамысловатые металлические изделия. Когда-то в юности ему довелось быть участником местного подполья, что и свело Моргунова с Сашей Пашковым во время работы над фильмом, где Михаилу Васильевичу пришлось выступить в роли неофициального консультанта.

За десять с лишним прошедших с той поры лет Моргунов, по правде говоря, успел подзабыть автора сценария и потому на его звонок откликнулся без особого удовольствия и радости, тем более что последнее время он находился в расстройстве чувств и мыслей.

Еще недавно Михаил Васильевич, отметивший пенсионный юбилей, но отнюдь не жаловавшийся на здоровье, вполне уверенно смотрел в обозримое будущее. Он твердо намеревался трудиться, пока позволят силы и возраст, и препятствий этому намерению не видел. План заводик давал, погоды в экономике не делал, и директор свое начальство вполне устраивал.

От завистников же Моргунова оберегала очевидная непрестижность «гиганта индустрии», как сам он называл в шутку подчиненное ему предприятие. Жизнь шла в русле давно сложившегося порядка вещей, хотя перестройка была уже объявлена и в застойные годы полетели первые камни, не поднимая, однако, поначалу большой волны.

Перестройку Михаил Васильевич встретил, как многие. Сначала, когда говорилось больше об ускорении, посчитал очередной, но полезной кампанией. «Нас если не подгонять, вконец обленимся…» Но время шло, и оказалось, кампанией не обойдется. То, о чем боялись думать, вдруг прорвалось во весь голос: жить по-старому больше нельзя, полвека возводимое здание, в котором каждый сверчок знал свой шесток, оказалось в аварийном состоянии, и спасаться было предложено каждому самостоятельно.

И этот призыв к самостоятельности Моргунов одобрил, и даже с большей радостью, чем отнюдь не новый призыв ускоряться. Отношение к системе и непосредственному начальству особенно сложилось у него давно. «Без них легче будет», – думал он, надеясь, что реформа снимет наконец путы изнурительной опеки, избавит от безнравственных отношений с министерскими клещами, что постоянно стремятся из тебя что-то вытянуть, заставляют идти на сделки с совестью, подносить мелкие подарки, оказывать услуги, кормить, льстить, докладывать неправду и все это якобы исключительно по дружбе, в интересах общего дела. Тысячи раз думал он о том, совместимо ли «общее дело» с полупреступной фальшью, которой оно обросло, как дно корабля тормозящими ход ракушками, но вот заговорили и об этом, и пожилой директор не мог не радоваться обещанным переменам, ожидая, что работать станет легче.

И он радовался, пока в один – нет, не прекрасный, а грустный для себя – день не понял, что будет не легче, во всяком случае, в ближайшие годы, а ему, Моргунову, гораздо сложнее, ибо как ни осуждал он прежнюю систему, но за десятилетия сросся с ней, как ни протестовала душа, выстрадал и приспособился жить «по правилам», которые, казалось, разработаны раз и навсегда. А они оказались временными, и теперь нужно, не теряя времени, освоить новые, которых толком никто еще не знает. И вывод напрашивался печальный.

Вот на каких размышлениях застал Моргунова звонок Александра Дмитриевича.

– Как поживаете, Михаил Васильевич?

– Перестраиваюсь, – ответил Моргунов, стараясь, чтобы голос его прозвучал бодрее, однако не получилось.

– Заняты, наверно, очень? По голосу слышу.

Время у Моргунова было, но встречаться с пишущим человеком, а Саша в его восприятии оставался именно таким, директору не хотелось. «Что он там писать затеял?»

– Зачем ты по мою душу?

– Хотел бы повидаться с вами.

– Чем же я могу быть полезен?

Пашков не нашелся.

– Знаете, это довольно деликатный вопрос.

Моргунов был человеком, который не мог отклонить деликатную просьбу. Он вздохнул.

– Заходи, коли так. На завод придешь или домой?

– Лучше домой.

Это Моргунову понравилось. Может, не о перестройке писать собрался?

– Давай. Часиков в восемь?

– Как вам удобно.

– Будем считать, решили.

– Спасибо большое.

Комната, в которой бывал Александр Дмитриевич в пору работы над сценарием, за прошедшие годы почти не изменилась. Видно было, что хозяин не приемлет капитальных перемен в быту. Жить в привычной обстановке ему удобнее и проще. Только диван и кресло были недавно перетянуты, пружинили, как новые, да люстра заменена ставшим модным старомодным абажуром.

– Ну, чем могу быть полезен? – повторил Михаил Васильевич, усадив гостя в кресло, а сам развернул стул от письменного стола и сел напротив.

– Как же вы перестраиваетесь, Михаил Васильевич? – спросил Саша, не решаясь сразу заговорить о кладе.

Моргунов нахмурился.

– Что тебе моя перестройка? Я не на главном направлении. Да и старый уже.

– Ну, со стороны старость ваша незаметна.

– Спасибо на добром слове. Чаю хочешь?

– Нет, спасибо.

– А водки не дам. Я, знаешь, человек законопослушный.

– Спасибо. Я и сам стараюсь, – слукавил Саша.

Директор улыбнулся.

– Стараешься? Ну-ну… Змий-то, он мужчина навязчивый. Да Бог с ним. Ты что ко мне? Если о перестройке писать задумал, я, брат, тебе не помощник. На болезни не жалуюсь, но морально устарел. Факт. Ухожу я, Саша.

Пашков удивился.

– Да что это они? Вечно у нас перегибы.

– А никаких, брат, перегибов. Сам резолюцию положил – освободить по собственному желанию в связи с моральным устарением и по случаю достижения пенсионного возраста.

– Не ожидал.

– Хм… Я и сам не ожидал. А вот присмотрелся к себе в свете новых задач и увидел то, чего раньше в суете не замечал… Некогда было. Крутился. Ты знаешь, сколько Госплан показателей спускал нашему брату?

– Нет.

– Тысяч пятьдесят. Это по стране, конечно. Но и на долю моего гиганта индустрии хватало, чтобы, с одной стороны, мотаться, а с другой – жить спокойно. Понимаешь?

– Не совсем.

– И немудрено. Тут целый университет пройти требуется. Чему я обучился? Крутился как белка в колесе. Изо всех сил. А колесо-то все на месте. Но меня это не касается. Мне сказано – крутись, и все дела. Вынь план и положь. Желательно на процент-два с перевыполнением. Зато больше думать ни о чем не надо. Ты через мой двор заводской ходил? Сколько там метизов, и кучами, и штабелями, видел? Конечно, я заинтересованный, чтобы их вывезти, двор освободить. И только. А вот куда их повезут, нужны они кому или нет, это меня уже мало трогает. Так-то вот, дорогой. Мое дело их сделать и от поставщиков для этого все необходимое выбить и получить. Давай, и точка, план горит. И их-то дела меня тоже не больно волнуют. Привыкли мы, Саша, жить по приказу – делай, что тебе сказано. Приказ начальника – закон для подчиненного. По-боевому, по-фронтовому. На фронте приказано взять высоту, вот и берешь, не считаясь с потерями, хотя и не знаешь всего замысла командования. Но там другое знаешь – взял высоту, она твоя, а у противника одной высотой меньше стало; значит, мы вперед идем, а он отходит. А в моих атаках я и предположить не могу, сдвинулись мы с места, если я сто два процента дал, или на месте топчемся, зря металл извели. Может, и не на прогресс я работаю, а на металлолом? Вот как… – Моргунов развел руками.

Александр Дмитриевич возразил:

– Ну, тупики наши сегодня очевидны. Но теперь…

– Погоди! – остановил Моргунов. – Я тоже газеты читаю и в совещаниях участвую, где умные люди вчера одно нам говорили, а сегодня совсем наоборот. Только чувствую, что я лично наоборот не смогу.

– Да ведь это наоборот – не назад.

– Понимаю, понимаю. Но скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Им там, на мостике, поворачиваться легко. Потому что их дело – распорядиться. И пошла команда вниз, с палубы на палубу, а на каждой люди, никем пока не обученные, а в трюме вообще черт-те что творится, сплошь балласт. Вот и выходит: одно дело – скомандовать «право руля», а другое – чтобы каждая шестеренка сработала.

– Неужели вы в себе не уверены? Вас ведь хвалят постоянно.

– Хвалят! За то, что я научился безотказно работать по-старому. Ну что, Саша, если откровенно, мой завод представляет? По технике – преданье старины глубокой. У нас еще немецкие трофейные станки работают. И, между прочим, тянут. Благо, продукция элементарная. Что от нас требовалось, мы и без компьютеров на-гора выдаем. А программное управление знаешь какое? Подхожу к токарю и говорю: «Не подведи, Михеич, конец квартала!» Вот такая программа. И Михеич не подводит. Есть у меня несколько совестливых людей. Понимают. Ну, рвачи есть. Им говоришь: «Нужно!» А он: «Гроши на бочку!» Приходится маневрировать. Понятно, алкаши есть. «Ну, сукины дети, на календарь смотрите? Спуску не будет». – «Даты что, Михал Васильич! Ты нам отец родной. Мы тебе уважаем…» А уважают за то, за что и не требуется уважать, потому что на прогулы сквозь пальцы смотрю, бутылку в цеху не замечаю. Знаю: когда потребую, напрягутся. Других-то где возьмешь? Ну, женщины. Тем послабления нужны. Когда с работы отпустить, когда с садиком помочь. Короче, весь свой контингент я не хуже американского психоаналитика знаю. Вот и пашу, то есть кручусь до поры, потому что сейчас совершенно неизвестно, нужна ли моя продукция, заказчики-то на хозрасчет перестраиваются. А мы? Может, нам лучше вообще закрыться и не мозолить глаза туристам в центре города, не дымить под домами, которые уже выше нашей трубы поднялись? А может, и нет… Вот в Японии, говорят, мощные фирмы успешно с кустарями сотрудничают, слыхал такое?

– Читал.

– Видишь, выходит, не одни флагманы прогрессом ворочают.

– Переходите и вы на японский метод.

– Да какой с меня японец! Ты читал, как в мандариновый колхоз японец приезжал? Спросил первым делом, сколько листьев на дереве на один мандарин приходится. Все и обалдели. Кто у нас листья считать будет? Мы-то и самих мандаринов сосчитать толком не можем, нам гноить их легче. Потому нам и нужен Госплан и министр командир со своими подгонялами, а на месте еще такой пушенный человек, как я, главноуговаривающий – не подведи, ребята… Нет, брат, думаю я правильно, пора демобилизоваться.

– А я так не думаю. У нас сплошь и рядом – хороший уйдет, плохой останется.

– Тоже верно. Но теперь и эти понятия: хороший – плохой скорректировать придется. Вот я сказал тебе – рвачи. Для меня тот, кто хорошо работает, а денег лишних не просит, человек хороший, а если он готов работать, скажем, на двести рублей больше, а с меня за это сотню требует, я на него уже с холодком смотрю; значит, он о своем кармане больше общего блага печется. Так меня выучили, так воспитали, что общее благо бескорыстным должно быть, так я и старался всю жизнь, хотя давно понять не могу, представить, что же это за общее благо, если я женщине в цеху плачу меньше, чем сапоги, которые надеть не стыдно, стоят. Вместо общего блага у меня, Саша, в крови один план пульсирует, а мысли гоню. Любые мысли гоню, указаний жду и разъяснений. Так, может, лучше в парке газеты почитывать, а новое дело своей инерцией не тормозить?

Моргунов промолчал.

– Вот так я о собственной перестройке размышляю. А у тебя, значит, с ней все ясно? Свою-то ты позицию определил?

– Нет, к сожалению.

– Не веришь?

– Ну, если не верить – как жить? Пока больше читаю. Пытаюсь разобраться.

– «Мужики и бабы» роман прочитал? Как труженика на селе извели?

– Прочитал.

– Отцу бы моему почитать… Да уж поздно. Многое у нас поздно делается. Не от японцев мы, Саша, отстаем, от себя, от своих людей лучших, от мыслей, от ума своего, от труда своего… Эх, елки-моталки!

– Отец ваш тоже пострадал?

Михаил Васильевич поколебался.

– Про отца, Саня, я долго не знал ничего… – «Саня» вместо «Саша» прозвучало мягко, доверительно. – Мать мне говорила, бросил он нас. И плачет, конечно. Ну, я понимал это, как положено, – бросил, ей и обидно. Утешал глупо: «Чего убиваешься! Не стоит он твоих слез». А она еще больше плачет. А потом, когда уже не было его на свете, рассказала правду. Они в селе жили, когда я родился. Ну, отец зажиточным считался. Очень уж трудяга большой. Ведь он, да и другие, никого не эксплуатировал. Да и как? Наемный труд запрещен был, земли тоже нигде не прикупишь, государственная, значит, трудом только. За то и революцию защищал, чтобы землю получить и трудиться. Ну а потом, сам знаешь, что началось. Труженик в кулаки попал. А тут еще на отца кое-кто из властей зуб имел, потому что не поднимал руку, как мартышка, за всякую дурость. Короче, решил он так. Развод нам дать, чтоб уехали. Другого пути не нашел. Говорил матери… Да что я рассказываю… Хочешь, я тебе бумагу покажу? У нас же к бумаге всегда веры больше.

– Что вы, Михаил Васильевич!

– Шучу, Саня, хоть и не до шуток.

Моргунов повернулся на стуле, полез в ящик стола и сразу, не роясь, достал пожелтевший конверт и лист, потертый на сгибах. Видно, не раз перечитывал его и держал под рукой.

– Я тебе вслух, а то не все разборчиво. Отец-то не шибко грамотный был.

«Родной мой сын Михаил!

Нужно, чтоб ты знал правду, потому что без правды жить нельзя. Кто живет не по правде, тому плохо, сколько бы он власти ни имел либо денег. А еще важнее знать правду об родителях, кто и что за люди они. Твой отец человек честный, и все, что мать тебе расскажет, верь. Такая у нее беда вышла непоправимая, что ты при живом отце сиротой вырос.

Так, сынок, случилось, что местному крестьянину, который Советскую власть завоевал, а Красная Армия из нашего брата, солдата, что с империалистической войны пришли, чтоб мир и землю, что помещики-эксплуататоры пользовались, получить, сломали жизнь те, что себя коммунистами назвали, а сами народу на хребет сели. Не понравилось им, что жить мы хорошо стали, позавидовали и, чтоб власть свою затвердить, решили нас, хлеборобов, под корень пустить, несмотря на все боевые заслуги и трудовой пот. Что было делать, раз я видел, что участь моя была уже в ихней конторе решена и подписана. Один был выход, тебя спасти, выгнать вас с матерью из дому и развод сделать, что по тем временам было легко, хошь сходись, хошь расходись, а в церкву, где мы с матерью венчались, наш трудовой хлеб свозили и ссыпали. Ну, думал я, сын, что биографию твою сохраню, чтоб в анкетах твоих слова «кулацкий сын» не было, а было – «отца не знаю, бросил в младенчестве». Но поверь, жизнь я тебе сберег, потому когда нас, раскулаченных, на снег с эшелона выкинули, многие дети померли, и ты мог помереть.

А теперь ты живой и, знаю, хорошее положение занимаешь, а я вот при смерти нахожусь, потому что от тяжелой жизни рак у меня образовался. Но я доволен, что так сделал, и тут меня люди уважали, потому что и на здешней холодной земле трудились так, что и здешнему народу пользу принесли. А прожил я тут жизнь один, чтобы вам с матерью верным быть. Так считал по совести. Это мое письмо пусть она тебе после смерти моей отдаст, чтобы ты ошибку не сделал, меня не искал да не признал, потому что повредить себе всегда можно.

Прими мое родительское благословение и пожелание долгой жизни и не сомневайся, что отец у тебя не враг и не преступник, а губителям нашим по их делам воздастся.

Долго душа моя по вас болела, но скоро уже отпустит, и хотя я неверующий, потому что много небожеского в жизни видел, но, может, там когда и встретимся.

Родитель твой Василий Моргунов».

Саша слушал, опустив голову.

«Дерьмо я, а не литератор. Второй раз поражает меня этот человек. Когда-то неожиданной любовью, теперь еще одной трагедией своей жизни, а я все вижу толстяка-добряка районного масштаба и ничего в нем угадать не могу. Что же я написать способен, если личность такого человека разглядеть не могу! Где же у меня творческое зрение, анализ, художественное чутье? Бездарность я серая…»

– Не знаю, что и сказать, Михаил Васильевич. Жизнь часто любые литературные домыслы превосходит. Может быть, вы и правы, что уйти хотите, достаточно на вашу долю выпало.

– Я по сравнению с отцом жизнь прожил благополучную, – возразил Моргунов. – Недавно побывал я на могиле его. В самом деле от рака умер. В больнице в Братске. Но люди из села, где он жил, забрали, в шугу на барже привезли, похоронили на сельском кладбище. Уважали его, крест на могиле поставили. За могилой присматривают… Вот так, Саня. Хороших-то людей много.

– Только видим их плохо, – сказал Саша, угнетенный собственной мыслью.

Не зная ее, Моргунов кивнул согласно:

– Верно, не те на виду мельтешат. Недавно мне у одного прораба по строительным делам пришлось на дому побывать. Квартира – дворец, паркет хоть в Эрмитаж стели. Прикинул я его расходы, что ж получается? Такое богатство только бесплатно получить можно. Ну зачем ему перестройка, скажи на милость? Да он все свои машины, все бульдозеры, экскаваторы, всю технику поперек дороги поставит, чтобы свой паркет защитить… Но есть ведь, Саня, много людей еще и промежуточных, сбившихся, которые не знают, как жить. Душа одно подсказывает, а жизнь в другую сторону тянет. Вот и двоится человек, троится. На собрании один, в семье другой, а с собутыльниками третий. Вот кого выручать надо. Мне, знаешь, плевать, что за границей сейчас компьютеров больше. Они, между прочим, тоже заводская продукция, и кланяться перед ними не стоит. Это дело поправимое. Людскую суть обрести нужно, вот главное. Разобраться наконец, зачем кровь проливали, зачем на снегу мерли, зачем голодали, зачем врали себе красивыми словами – вот что уяснить нужно. Эх, Саша, – одернул вдруг себя Михаил Васильевич, – долгий этот разговор, а зачем ты пришел, я так и не узнал еще, заболтался.

Александру Дмитриевичу снова стало неловко. «Писатель-кладоискатель»! Он пожалел, что пришел, но деваться было некуда.

– Да я пришел… Я все в прошлом роюсь.

– Что ж выкопал?

– Пока ничего, – усмехнулся Саша случайной игре слов. – Спросить хотел у вас как у бывшего подпольщика…

– Ну, мое подполье мы давно перекопали…

– Все-таки. Вы знаете о нападении на железнодорожный мост?

– Кто ж про него не знает?

– Хорошо знаете?

– Плохо.

– Плохо? Как же так?

– Это нападение произошло в самом начале, только немцы пришли. Подполья настоящего тогда еще не было. На мост окруженцы вышли. Наши-то многие попадали в окружение. Ну и пробивались как могли. И урон нанести старались. Вот и рванули мост. Но без нас.

Саша огорчился, но он знал, что Михаил Васильевич предпочитает недоговорить, чем сказать лишнее, и потому решился пойти дальше.

– А можно еще вопрос?

– Конечно, Саша, о чем разговор!

Как только они перешли на общие темы, он уже «Саня» не говорил.

– Вы слышали о «кладе басилевса»?

Моргунов как-то непонятно сдвинул брови.

– А ты что слышал?

Пашков удивился. Встречный вопрос был не в характере директора, человека открытого.

– Простите, Михаил Васильевич, кажется, мой вопрос вас затруднил?

Директор тронул пальцами затылок.

– Верно. Есть одна закавыка. Но, думаю, делу она не помешает. В чем суть-то дела? Клад-то, я слышал, пропал.

– Да, клад был до войны гордостью музея, ценностью мирового значения. Тогда подобных находок насчитывалось редкие единицы. Ну, немцы, естественно, упустить такую ценность не могли и вывезли клад в Германию. Это вы знаете…

Моргунов кивнул неопределенно.

– Короче, клад постигла участь «Янтарной комнаты». Он исчез, никаких следов после войны в Германии не обнаружилось. И вдруг совершенно случайно один мне почти незнакомый человек как-то странно связал в разговоре бой у моста и судьбу клада.

– Что за человек?

– По его словам, участник боя.

– Интересно. И что же он рассказал?

– К сожалению, толком он ничего не сказал.

Моргунов попросил с заметной заинтересованностью:

– Будь добр, поясни. Как возник ваш разговор? Почему про клад заговорили? Почему бой вспомнили?

«Он что-то знает, факт», – почувствовал Саша.

– У моей матери, Михаил Васильевич, есть соседка. Старушка. Они живут в старой коммунальной квартире, и там же еще один старик, тоже одинокий. Живут бедно, говядину на рынке не покупают. Недавно старушка показала мне старинную монету и предложила сдать в музей.

– Сдать или продать? – уточнил Моргунов.

Пришлось отвечать.

– Эта Евфросинья Кузьминична человек очень порядочный, старая трудовая женщина, она просила хоть несколько рублей, у нее брат был в больнице.

– И ты продал?

– Нет, купил. Монета показалась мне ординарной. Много в музее за нее дать не могли. Ну а мне, вы уж поймите меня правильно, нужно было сделать подарок близкому человеку на день рождения.

Тут он приостановился.

– Ты и подарил монету? Женщине, как я понимаю.

– Да. Но соседке я заплатил сколько мог.

– Не сомневаюсь, что ты ее не обидел, хотя она более правильно мыслила. Ну а дальше что?

Называть Веру Пашкову не хотелось. Да и нужно ли говорить о том, что именно она узнала о принадлежности монеты к кладу? Тогда и Валеру придется вытаскивать. А зачем он Моргунову? Сейчас главное важно.

– Не буду растекаться по древу. Соседкин брат умер и оставил ей дом. В огороде этого дома она и нашла монету. Давно еще, сразу после войны.

– Это точно?

– Конечно. Вам в самом деле интересно?

– В самом. Говори, говори!

– И вот на поминках случайно в разговоре выяснилось, что третий сосед, бывший хирург, оперировал во время боя за мост покойного Захара.

– Хозяина дома?

– Он был тогда путевой обходчик.

– Обходчик? – откровенно удивился Моргунов. – И был ранен в бою? А умер только сейчас?

– Я же говорю. С неделю…

Михаил Васильевич сдвинулся на стуле вперед.

– Выходит, обходчик неделю назад умер? – повторил он, с непонятной для Саши настойчивостью интересуясь судьбой «почтенного Захара».

– Какое это имеет значение?

– Сам судить будешь. Сейчас я тебе расскажу кое-что. И покажу, пожалуй. Но начать придется с предыстории…

Несколько лет назад Михаилу Васильевичу Моргунову случилось поехать в министерство. Разумеется, ездил он туда и раньше, и позже, но всегда поездки эти воспринимал как обременительные, ненужные и унизительные. «Гигант индустрии», на котором несколько десятков человек изготовляли стандартную продукцию, вполне мог бы обойтись и без столь высокой опеки.

Однако в столице существовало многоэтажное здание, где сотни людей, из которых можно было бы укомплектовать не один заводик, подобный мини-предприятию Моргунова, оградившись стеклом и бетоном, небедно кормились, имитируя полезную деятельность, а фактически всемерно мешали делу, месяцами рассматривая бумаги, вместо того чтобы решить простой вопрос в течение нескольких минут телефонного разговора. Люди эти прекрасно понимали, что, решая вопросы быстро и по-деловому, они не только ничего не выиграют для себя лично, но даже поставят под удар уютное существование в импортных креслах за полированными столами-самобранками.

Напротив, их низовые подчиненные в отличие от вышестоящего управляющего аппарата в быстром решении вопросов были кровно заинтересованы. Вдоволь намордовавшись и ничего не добившись на месте, они собирались и ехали, чтобы «решить наверху». По опыту они хорошо знали, что заинтересованному от незаинтересованного добиваться всегда трудно, и ехать нужно не с пустыми руками. Понятно, объемы и формы их «признательности» зависели от важности проблемы, но это вовсе не означало, что малым просителям приходилось легче. Так, один коллега Михаила Васильевича, приглашенный приехать в пятницу, чтобы решить вопрос в понедельник, ослушаться не посмел, поил, несмотря на подорванное здоровье, два дня нужных людей в интересах дела, а утром в понедельник скончался, как говорится, сгорел на боевом посту.

После этого печального события Михаил Васильевич решил, что с него хватит, хотя и понимал, что в мире действует закон сохранения, а в данном случае расходования энергии, согласно которому он потеряет здоровье, ходя из кабинета в кабинет с пустыми руками, гораздо больше, чем просители желанные, и может свалиться со стула в приемной с таким же успехом, как и покойный коллега в гостиничном номере.

Но Моргунов был упрям. Он глотал успокаивающие таблетки, массировал под пиджаком грудную клетку и, подавляя желание сказать все, что думает, доказывал очевидные вещи равнодушным людям, в глазах которых выглядел глупым и бесполезным периферийщиком. Однако, убедившись в его непробиваемом упрямстве, кое-что ему все-таки пообещали – что сделаешь с тупарем! – и Михаил Васильевич покинул большую контору измотанным, но не без результата. А главное, унизительная процедура осталась позади, а из трудностей он, как не раз уже бывало, выпутается, хотя на бумаге и придется что-то подтасовать, чтобы отвязаться от лжецов, живущих видимостью жизни и постоянно занятых искажением ее сути, воздвигнувших свои «бумажные» комбинаты, чтобы отравлять среду нравственную не меньше, чем комбинаты химические среду природную.

До отъезда еще оставалось время, и Михаил Васильевич, присев на скамейку в ближайшем сквере, задумался, как использовать оставшиеся часы. Честно говоря, после министерских «деловых игр» Моргунова не тянуло ни в театр, ни на модные выставки. Сердце нуждалось в живом общении, накипело на душе немало. Но где найдешь в этом деловом городе собеседника, чтобы понял, чтобы не промелькнуло у него в глазах – «с луны ты свалился, что ли, старый чудак!». Он перебрал в голове местных знакомых, но к одним идти с бутылкой нужно было, другие жили в вечной замотке, третьи… И тут как ударило: Лаврентьев!

Не видел он Лаврентьева еще со времен киносъемок, хотя адрес его и телефон записаны были в книжке. Много раз собирался Михаил Васильевич позвонить, встретиться, но так до сих пор и не решился. Останавливало прошлое Лаврентьева. Простоватый на вид Моргунов был человеком чутким и интуитивно подозревал, что кроется в этом прошлом нечто тревожное, существуют «закрытые зоны», куда Лаврентьев не хочет или не вправе впустить, и поэтому новая встреча, возможно, и не очень-то порадует бывшего разведчика. И еще саднило вопреки разуму – ну, конечно, не мог он спасти Лену, раз не спас, а все-таки…

Сейчас, однако, Михаила Васильевича обуревали не воспоминания, хотелось поделиться сегодняшними переживаниями с человеком понимающим, спросить: да что ж это на нашей крови замешали? Почему нынешние благополучные такими пустыми, алчными и бездушными выросли, почему бездельники и хапуги убеждены, что они умнее честного и работящего?.. Михаил Васильевич прекрасно понимал, что Лаврентьев скажет то, что и сам он видит и знает, но ведь взволнованному человеку важнее высказаться, чем получить ответы, и он решился.

Конечно, Михаил Васильевич знал, что в Москве без звонка появляться не принято, и этот обычай понимал и разделял, но так уж оказалось, что, заглянув в записную книжку, он обнаружил, что нужный дом совсем рядом, буквально в квартале от той скамейки в скверике, где присел он отдышаться от ведомственных треволнений. Звонить практически не имело смысла, другого времени для встречи у него не было, он мог зайти сейчас или уж в следующий приезд.

«Рискну, – решился Моргунов, – пан или пропал, если застану, видно будет, вовремя зашел или помешал, тогда извинюсь…»

И, поднявшись со скамейки, он перешел ближнюю улицу и оказался у хорошего московском дома добротной постройки, удачно вписавшегося в ряд старинных зданий.

Чистый лифт неторопливо провез Михаила Васильевича между высокими этажами и остановился на площадке, где находилась нужная ему квартира. Но тут возникло сомнение. На всякий случай Моргунов еще раз справился в записной книжке, не ошибся ли? Из-за двери слышался малопонятный гвалт и истошный вопль маленького ребенка. Вопль и подтолкнул Моргунова нажать кнопку звонка, будто его позвали на помощь.

Наверное, он нажал на звонок слишком энергично, потому что дверь сразу распахнулась рывком, без вопроса, без цепочки, и Михаил Васильевич увидел то, что меньше всего ожидал увидеть в квартире Лаврентьева, – молодую женщину в купальнике и резиновой шапочке, с которой по щекам сбегали струи воды.

– Извините, – пробормотал Моргунов.

– Заходите, – нимало не смутилась женщина и, повернувшись спиной, бросилась по прихожей к двери, за которой, видимо, находилась ванная.

У Моргунова мелькнула мысль, что он прервал ее купание и теперь она спешит укрыться и переодеться. Но в прихожей толкалось еще несколько молодых людей, легко одетых и заглядывающих в ванную, откуда послышался голос:

– Давай, давай!

И тут же вновь благим матом завопил ребенок.

В полном недоумении Моргунов, на которого никто не обращал внимания, тоже направился к ванной, хотя и счел уже, что попал не по адресу и все малопонятное, что здесь происходит, никакого отношения к Лаврентьеву иметь не может. Однако с адресом следовало уточнить, и он подошел к молодым людям.