Текст книги "Клад"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

«Это важно. Очень».

Подчеркнул жирно дважды и добавил восклицательный знак.

Вера перевела недоуменный взгляд с бумаги на лицо Пашкова.

– Не удивляйся. Читай молча.

Быстро набросал крупно:

«Клад в колодце. Ты должна найти его. Получишь вознаграждение».

Она вынула карандаш из его руки.

«Для вас?»

«Для себя. Так хотел Федор».

Прошел человек на костылях, потом нянечка провела, поддерживая под руку, пожилую женщину с забинтованными глазами.

Вера проводила ее взглядом. Написала:

«Мне не нужно».

И тоже подчеркнула.

«Это последняя возможность», – настаивал Пашков.

Они посмотрели друг на друга. Вера взяла блокнот и еще раз провела черту под своими словами.

Пашков вырвал листик, разорвал его и сунул клочки в карман пижамы.

– Пригласи ко мне директора музея…

Директор, однако, не пришел. Вместо него пришла еще раз Вера и предложила:

– Извините меня, Александр Дмитриевич. Я много думала. Не повредит ли вам такое заявление?

– Я тоже думал, Вера. Конечно, я останусь в подозрении. Но у меня сейчас одно желание – поскорее покончить, избавиться от этого проклятия. Мне все равно, что обо мне будут говорить. Конечно же, одни сочтут полупреступником, у которого сорвалась с крючка жирная добыча, другие – дураком, упустившим счастье, что в открытый рот валилось. Не избежишь!

– А если я напишу от себя? Сошлюсь только на разговор с вами, на ваши предположения относительно клада?

– Зачем тебе впутываться? Придется рассказать о Федоре, о монете.

– Я не стану писать о монете, – сказала Вера твердо…

– До сих пор не понимаю, как она решилась умолчать о монете. Это на нее так непохоже, – поделился Александр Дмитриевич с Мазиным.

Но тот возразил:

– Похоже. Вера советовалась со мной.

Пашков подумал, осознал услышанное и шлепнул себя по коленям.

– Вот оно что! Хотя я мог бы и догадаться… Ну и поведали мы друг другу!

Мазин снова вспомнил Филина.

– Не все. Кое-что недоговорили. Но вы правы, наверно. Человек должен иметь право на тайну. Быть в ответе перед собой иногда труднее, чем перед судом. Однако вам не кажется, что народу прибывать стало?

Пашков поглядел вокруг. Скверик заметно пополнился. Люди подходили, заняли уже все скамейки вокруг, а те, что помоложе, и на скамейки не стремились, стояли кучками. У молодых преобладала военная подтянутость. Собрались и волосатые, и с выстриженными затылками. Подошла женщина средних лет и спросила:

– Митинг здесь собирается?

Ни Мазин, ни Пашков ни о каком митинге ничего не слышали.

Напротив остановился автобус, из него высыпала еще группа людей, а следом затормозило такси, и выпрыгнула Дарья…

За прошедшие дни Александр Дмитриевич и Дарья виделись всего один раз. Она пришла к нему домой после возвращения Пашкова из больницы.

Вошла, улыбнулась какой-то не своей, без вызова улыбкой.

– Жив?

– Твоими молитвами.

– Покажи, как тебя поджаривали.

И сама расстегнула пуговицы.

Пашкову вспомнилось, как она в первый раз расстегивала ему рубашку. Ведь совсем недавно было, а сейчас кажется, сто лет назад. Теперь пальцы двигались четко, деловито, как у больничных сестер. Тогда, будто не подчиняясь себе, тянулись и приникали к телу.

– Помнишь?

Дарья поняла, кивнула.

– Помню.

– Было это?

– Было, но больше не будет.

Сказала ни его не виня, ни в своей вине не каясь, просто оповестила – больше не будет.

«Никогда! Уж у меня-то ни с кем такого шального, счастливо-глупого больше не будет. Бог послал последнюю радость, он и пресек!» Захотелось, чтобы пальцы вздрогнули, затрепетали, но они были по-прежнему расчетливы и деловиты.

– Ого! – сказала Дарья, оглядывая шрам. – Как он тебя расписал!

– Да, выглядит неприятно.

Пальцы смягчились, Дарья провела рукой по ране, но это была ласка сочувствия, не больше.

– Посмотрела?

Александр Дмитриевич отстранился и стал застегиваться.

Дарья села, перекинула ногу на ногу и поправила юбку на колене.

– Сережку надо спасать.

– Думаю, минимума добьемся.

Она повела головой.

– Нужно, чтобы оправдали. За что ему уголовное клеймо?

– Во мне не сомневайся. А что адвокат?

– Адвокат будет сто пятую по минимуму добиваться. Может, и добьется, но несправедливо это. Тут принцип. Если в Афганистане врага убил – медаль, а здесь – за решетку. Что, я неправильно говорю? Валера-то этот десяти душманов стоит. Ну, ничего, мы им мозги промоем.

Тогда Саша не совсем понял, что значило «мы».

– Кто?

– Это дело не твое. Я зашла проведать тебя. Да! Забыла…

Дарья вышла в прихожую, где оставила сумку, и принесла пакет.

– Фрукты-соки. Коньячок маленький. Поправляйся.

– По всем правилам проведываешь.

– Как положено. Ну, побегу.

«Вот и уходит. Сама жизнь уходит».

– Погоди.

Стыдясь, он привлек ее на колени.

– Не нужно, Саша. Нехорошо. Сережка в тюрьме. Я виновата перед ним.

– Мы оба.

– Нет, я не об этих делах. – Дарья повела рукой в сторону дивана. – Ты сказал, моими молитвами, шутя, конечно. А ведь это я Сережку послала.

– Ты? В самом деле?

– Я. Я же видела, Мазин не сомневался, что Валера Доктора прикончил. А у вас с Доктором разговоры были. Побоялась я за тебя, Сережка со мной согласился. Вот и пришел сюда вовремя. Я рада, что он тебя спас.

– Ты Меня спасла. Неужели… привязалась?

– А что я, по-твоему, шлюха? Нужно было о тебе позаботиться. Ты беспомощный.

Дарья высвободилась, поднялась, поправляя волосы.

– Теперь о Сергее заботишься?

– Теперь о нем. Кто ж вас, мужиков, выручать будет, если не мы? Тем более виновата. Одно дело муженьку рога наставить, чтобы не задавался, а другое – тюрьма, это нехорошо. Ну, бегу, бегу! Веди себя благоразумно.

– Что еще остается? Вино, кино и домино.

– Не раскисай. Музейщица приголубит. Между прочим, она с твоего согласия клад государству преподнесла?

Саша прикусил губу.

– Тебе обидно?

– Не понимаю лопухов.

– Сергей сказал, пропади он пропадом.

– Ну и черт с ним. Мне что, больше всех надо? У меня характер легкий, переживу. Дед тут дурака свалял.

«Господи! Как хорошо, что я сжег письмо Захара».

Пашков молча проводил ее до двери.

– Спасибо тебе, Даша. Не поминай лихом…

Дарья подошла решительным шагом, кивнула обоим, поприветствовала.

– Сейчас устроим шорох.

И двинулась в глубину сквера.

– Ребята, сюда. Кончился перерыв?

Ее быстро окружили молодые.

Мазин с Пашковым переглянулись.

Дарья говорила что-то, жестикулировала, к собравшимся в скверике подтягивались от дальних углов, собирались у входа в суд. Все происходило быстро и почти организованно.

На ступеньках у входа возник крепыш в финской куртке и громким, надрывным голосом обратился к собравшимся.

– Друзья! Вы знаете, что наш митинг не санкционирован, но мы свое слово скажем. Мы успеем, пока они начнут нас разгонять. Митинг в защиту Сергея Лаврентьева считаю открытым и даю слово его супруге.

В толпе захлопали.

Дарья взлетела на ступеньки.

– Спасибо всем, что пришли. Мы собрались, чтобы защитить Сергея. Вы знаете, он из Афганистана вернулся, выполнил свой солдатский долг, его ракеты и пули обошли, а здесь посадили. За что? Зато, что он бандиту не дал ходить по земле. Вас от него защитил. Правильно я говорю, ребята? Я к вам, солдаты, обращаюсь.

– Правильно! Давай!

– Он уничтожил изверга, который пытал человека, чтобы захватить народное достояние, памятник нашей культуры. До каких пор нашу историю, наш народ грабить будут? А честных людей по тюрьмам сажать? До каких пор? Хватит! Пора по правде жить. Пора самим себя защитить, если милиция, власти нас от мафии спасти не могут…

– Верно! До каких…

С улицы сворачивали прохожие, привлеченные неожиданным зрелищем. Из помещения суда выглянул дежурный милиционер и скрылся – видно, поспешил за подкреплением к телефону.

– Вот у меня требования! – Дарья взмахнула над головой бумагой. – Нам не нужно судейских крючкотворств. Несправедливо, чтобы Сергея считали преступником. Его наградить, а не судить нужно. Не он виноват, а те, что преступников распустили.

Подходящие с улицы люди толпились уже перед самой скамейкой, где сидели Мазин с Пашковым. Не все понимали, что происходит.

– А что тут? Кого защищают? – спрашивали.

– Разве не слыхали? Интернационалист бандита убил, а его судят.

– Ну, подлецы. Одна потачка бандитам. Я третий замок навесила, а соседей позавчера обворовали среди бела дня.

– А про людоедов читали? Да вы что! В «Смене».

Тем временем на ступеньках уже ораторствовал бородатый неформал.

– Я представитель организации «Демократическая справедливость». Нас не признают, не регистрируют, запрещают, преследуют. Мы исповедуем принципы ненасильственной борьбы, но мы пришли сказать, что поступок Лаврентьева мы поддерживаем. Почему его судят? Потому что он встал на пути Преступности с большой буквы, коррупции, мафиозности, разъедающей общество. Мафия или демократия – другого выбора нет. Нам нужен справедливый суд. Мы не доверяем суду с заседателями-марионетками, покорной копии сталинских троек. Суд присяжных – вот что нужно для защиты демократии. Присяжные оправдали Веру Засулич, стрелявшую в царского палача…

– Царя не трогай! Царь – святой человек! – рявкнул кто-то в радах.

Мазин встал, чтобы видеть, что творилось впереди.

Пашков сидел, все было слышно.

Новый голос пожилого человека теперь вещал:

– Мы с товарищем из «Демократической справедливости» решительно не согласны. Не присяжные нам нужны, а суровая карательная рука. Без нее не одолеем. Каждый преступник должен знать – от кары не уйдет, свое получит.

– Колыму, что ли?

– А ты думаешь митингами банду обуздать?

– Сталинист!

– При Сталине люди не боялись ночью по улице ходить.

– Зато в квартирах дрожали.

– Товарищи! Товарищи! Милиция!

Подкатил «рафик» с мигалкой, милиционеры вышли без энтузиазма.

– Ребята! Сейчас разгонять будут! – снова возникла Дарья. – Требуем судью, пусть возьмет наше обращение.

– Судью! Судью!

– Судью на мыло! – завопил какой-то шутник истошным фальцетом.

Пашков был уверен, что крики бесполезны и митинг протестантов немедленно разгонят, но тут как-то подзатихло, он тоже поднялся и увидел судью. Судья вышла из здания, милиционеры ее окружили. Но судья оказалась женщиной решительной и в подмоге не нуждалась. Она отодвинула ближайшего милиционера и вышла на прямой контакт, оглядев сверху вниз законопослушных несмышленышей.

– Ну что орете? На правосудие давить собрались? Не выйдет. Сборище ваше незаконное. Прямо тут и оштрафую.

В задних рядах засвистали.

– А… не боитесь? Понятно. А что вы положение вашего подопечного усугубляете, понятно?

– Мы общественная защита!

– Вы нарушители общественного порядка, вы чините помехи правосудию.

– Правосудие? Смотрите, какое ваше правосудие!

Неожиданно рядом с Пашковым оказалась Дарья и схватила его за руку.

– Вот человек, которого пытали! Смотрите на него! Александр Дмитриевич, расстегните рубашку! Покажите, как вас пытали. Смотрите на этого человека, товарищи! Мой муж его спас от смерти, и за это его судят, заклеймить хотят на всю жизнь судимостью. И это правосудие?

– Нету правосудия! Долой сталинские тройки! Большевики ликвидировали правосудие, – закричал какой-то деятель неизвестной ориентации и, выхватив из-под пиджака трехцветное полотнище, взмахнул им над головами собравшихся.

– Да здравствует великая Россия!

– Разойдись! – взревел офицер, командовавший приехавшими милиционерами…

– Вам последнее слово, подсудимый!

Сергей оперся рукой о барьер, хотел начать, но, видно, запершило в горле, он откашлялся.

– Вот видите, – сказал почти удивленно, – волнуюсь. Ну, ничего. Еще раз откашлялся и заговорил, одолевая волнение:

– Граждане судьи!

Вы будете сейчас выносить мне приговор, решать мое будущее, и я по идее должен произвести на вас хорошее впечатление и попросить снисхождения. Но не уверен, что получится.

Я знаю, что по времени вы мое выступление, согласно законодательству, ограничивать не можете, но раз уж оно называется «последнее слово», то длинные речи ни к чему. Мы тут и так наговорились. И я вас надолго не задержу. Да и, по правде говоря, ничего я не придумал, чтобы вас разжалобить. Уважаемый адвокат все сказал: и об аффекте, и о самообороне, о статьях сто четвертой и пятой, все верно. Верно, что этой сволочи, которую вы потерпевшим называете, ничего не стоило меня припаять. Да и Пашкова он оставлять в свидетелях не собирался. Это факт. А задержу вас на минутку на другом.

Лет восемь назад попал я случайно в суд. В качестве зеваки. Приятели затащили, как в кино. Поглазеть, как убийцу судить будут. Пришел. Вижу, судят мордоворота. Он кого-то из родни по пьяному делу топором срубил. Дело, в общем-то, тупое, и мужик тупой. Но к последнему слову его поднатаскали, и он очень даже гладко высказался. «Спасибо, мол, суду за науку. Под вашим благотворным влиянием я тяжесть своего поступка осознал и прошу только учесть, что человек я молодой и здоровый, и потому прошу сохранить мне жизнь, чтобы по освобождении я мог принять активное участие в строительстве нашего светлого коммунистического будущего».

Судья кашлянула.

– Что, не так говорю? – спросил Сергей.

– Продолжайте!

– Спасибо. Мне тогда просто тошно стало. Думаю, неужели не шлепнут подлеца? Но суд наш, сами знаете, гуманный. Ушел я, возмущенный до предела. Понятно, и в ночном кошмаре не мерещилось мне, что буду на его месте стоять. Но пришлось, как видите. И значит, могу использовать опыт.

Сергей постепенно подтянулся, повел плечами, будто шинель оправляя, и заговорил громче и увереннее:

– Но я, граждане судьи, опыт этот использовать не буду. Я думаю, что, если суждено у нас светлому будущему быть, его и без меня построят. Хотя брались уже многие, а толку мало. И на этой скамье человек сидит не для того, чтобы о всеобщем светлом будущем, а о своем собственном тяжелом прошлом подумать. И я сидел и думал. О своей участи думал. Думал так, что суд в самом деле гуманный, хотя меня это не раз возмущало, когда в газетах о судах читал. Все думал, мало дали, почему не вышку? Так всегда думаешь, пока жареный петух самого не клюнет. Сейчас я, конечно, за гуманность суда.

Сергей усмехнулся.

– Я понимаю, что к исключительной мере вы меня не приговорите. Все-таки аффект и самооборона налицо. Но есть и, как государственный обвинитель сказал, самосуд. То есть я вроде бы ваши права использовал. Следовательно, отвечать придется. Хорошего мало, но я успел на войне побывать, так что не белоручка, не маменькин сынок и, как и тот убийца, человек еще молодой и здоровый.

Он приостановился на минуту.

– Не наказание меня в панику вводит, хотя и в предварительном следствии я вполне оценил, чего каждый день в неволе стоит. И все-таки… Вот что главное для меня: в отличие оттого убийцы не осознал я. И убитого мной подонка не жалею…

Зал притих. Сергей улыбнулся снова.

– Вы меня, товарищ адвокат, простите; я понимаю, что этими словами себе во вред выступаю и, возможно, вашему авторитету врежу. Но раз уж говорю последнее слово пока еще равноправного человека, хоть и под стражей, однако не осужден еще и статья на мне не висит, а значит, могу говорить на равных, то и говорю, что думаю.

Убивать людей, граждане судьи, если ты не садист, не психически больной, не выродок, убивать очень тяжело. Даже на войне. И на аффект много не спишешь. И как его понимать, аффект? Я ошалел, когда этот паяльник увидел. Ударило, насколько же нужно нелюдью быть, то есть ничего человеческого в себе не ощущать, чтобы по живому огнем, ради мертвого металла кровь кипятить и на ней свое благоденствие строить, да еще зная, что не квартиру обокрал, а всю мировую культуру… И все-таки не убивать его я бросился, просто среагировал по-армейски. Вот он враг, и теперь – кто кого. Но сначала обезвредить его намеревался, пока запах паленого человеческою мяса не вдохнул и зубов на себе не почувствовал. Ну, тогда бросок, и все. Бросок уже, конечно, не на задержание был… Прошу, однако, помнить, что паяльник у него в руке был включенный и на благородные чувства рассчитывать не приходилось. Вот так дело было…

Тут у меня спрашивали, а разве ты не мог шнур выхватить из розетки и взять его на прием? Спасибо вам, почти подсказали, скажи – не мог. Мне и следователь сочувствовал, да и тут по-человечески относились. Но я хочу честным быть. Не знаю я, мог или не мог. Но считаю, сделал правильно.

Судья приподнялась.

– Подсудимый, говорите по сути.

– Спасибо, товарищ судья. И вам, я вижу, не хочется, чтобы я, как дурак, топил себя. Но нужно сказать, что думаю. Вот представьте, что я бы так и сделал, шнур выхватил, ему руки заломил… И, короче, я бы сейчас сидел не на этой скамье, а в зале, проходил бы как свидетель и даже почти герой, обезвредивший опасного преступника, а преступник бы, хоть и на моем месте стоял, но живой и здоровый. Понимаете?..

– Подсудимый!..

– Прошу дать мне закончить согласно закону, – возразил Сергей.

– Закон не нарушен. Однако ваше последнее слово – часть судебного процесса, оно должно по сути быть.

– Я стараюсь. Я по сути и стараюсь. Мне сейчас не до общей философии. Но я не только вами судимый, мне в себе разобраться нужно. И я вижу его на моем месте, а себя на воле. И вижу, что, во-первых, Федора убийство не доказано, что Филин в пропавших числится, а Александр Дмитриевич благополучно оклемался. Вот вам и нет ни одного обвинения, за которое могла бы вышка ему грозить. Что же получается? Пшик. Дешевле меня мог отделаться. А дальше бы что предпринял? Зверь на воле?

Судья раздраженно повысила голос.

– Прошу вас не заниматься прогнозами, не имеющими отношения к делу.

– Не буду. Прогнозами. Но в последнем слове скажу: каждый человек имеет право на справедливый гнев. Гнев мной и двигал, и я о нем не жалею. И всем нам без гнева не обойтись. Преступник от нашего гнева сгорать должен. Ни казнями, ни гуманизмом мы справедливости не достигнем, если в людях гнев угаснет. А если будет гореть, то и убивать не придется. У преступников на этот счет чутье развито, они на трусов руку охотно поднимают, на примиренцев. Если вторую щеку подставишь, по ней и получишь, да так, что челюсть хрустнет. Потому что чем больше злу потворствуешь, тем оно злее становится. Иначе бы Фемида в страхе глаза не закрывала.

– Все у вас?

– Нет, заканчиваю. Сказать хочу: я понимаю, убивать – даже последнего подонка – тоже зло. Я это пережил, и второй раз рука, наверно, не поднимется. Это прошу учесть. Но в данном случае я свой долг перед обществом выполнил.

Было тихо. Ни аплодисментов, ни возмущений.

– Суд удаляется на совещание, – объявила судья, по лицу которой ползли красные пятна. Она понимала, что совещаться будет трудно…

– Где подождем? – спросил Игорь Николаевич. – На воздухе?

– Я ждать не буду, – покачал головой Пашков.

– Почему так?

– Если он себе речью этой навредил, тяжело будет приговор слушать. Ну а если освободят из-под стражи, неуместно мне рядом толкаться, когда Дарья ему на шею кинется.

– Тоже верно, – согласился Мазин. – До свиданья?

– Да, пойду. Результат узнать будет нетрудно.

– Счастливо. Да… Вот еще что. Вы Веру увидите?

«Зачем? Новой жизни не бывает, а старой не хочется», – подумал Александр Дмитриевич, но ответил:

– Возможно.

– Сделайте одолжение, верните ей.

Мазин протянул Федорову монету.

– Может не взять, – сказал Пашков с сомнением.

– Теперь возьмет, я надеюсь.

– Хорошо. Попытаюсь. Вам можно звонить домой?

– Куда же еще? Больше некуда.

– Чем собираетесь заняться?

– Я ничего не умею.

– Значит, отдыхать?

– Я и отдыхать не умею. Вот предлагают розыском пропавших людей заняться. На кооперативной основе. И не снилось, что до такого доживу. Но дело, между прочим, нужное. Возможно, пригожусь. Если здоровье позволит. Так что звоните. Буду рад.

Александр Дмитриевич вышел из здания. В сквере шумели, ждали приговора вновь собравшиеся участники разогнанного митинга. Он обошел их боковой аллейкой.

«Им, кажется, гнева не занимать. А мне как жить?»