Текст книги "Клад"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

– Какое убожество, – сказала Дарья.

С точки зрения приезжего, да еще из Москвы, молодого человека, это действительно выглядело безрадостно. Но Пашков тут вырос и знал, что пыльные акации дарят весной щемящий аромат и, вдыхая его, вновь переживаешь детство, мечты, надежды, хоть ими не суждено было сбыться.

– Я здесь всю жизнь прожил.

«Может быть, потому и не вышло из меня толка? Говорят, человек должен перемещаться. А он? После университета хотел уехать по назначению, но мать воспротивилась, ссылалась на болезни, говорила о его бездушии… Да и самого страшила сельская школа. А тут местечко в музее подвернулось, копеечное, нищенское, но все же дома, где якобы и стены помогают, и он поддался, понадеялся и даже гордился своим выбором, когда закрутилась история с кино. Закудахтал, взлетел… и сел. Вот на этот балкон, как курица на насест, курица, которая может только подпрыгнуть, взмахнув крыльями, поднять пыль и лишний раз подтвердить, что она не птица, как и автор одного сценария вовсе еще не кинодраматург.

Пашков оторвался от своих «вечных» мыслей не потому, что Дарья прервала их, а напротив, потому что она молчала.

– Почему вы молчите?

– А вы уходили…

– Да, уходил. Вы наблюдательная.

– Ну! Это сразу видно.

– Уже вернулся.

– Далеко были?

– Близко, но там плохо.

– Это я тоже заметила.

– Тогда не будем об этом.

– Я не назойливая. Я только спросить хотела. Это вы всерьез – к бабуле в сторожа?

– Такой вариант меня сейчас устраивает. Нужно закончить одну работу.

– Когда же отправляетесь на ранчо?

– Хоть сейчас.

– Лучше послезавтра. Поедем вместе? Покажете мне дом, ладно? Зачем зря гонять бабулю? Правильно?..

– Вы всегда говорите правильно.

– Не могу иначе.

– И поступаете так?

– Поступать неправильно – глупо.

Это наконец задело, будто про него было сказано.

– Зачем же вы приехали?

Дарья бросила вниз непогашенный окурок и посмотрела, как он падает на узкий растрескавшийся тротуар.

– Разве непонятно?

– Не совсем.

Он почувствовал, что и ее задело. Дарья ответила с вызовом.

– Дедушка умер. Этого мало?

– Да какой Захар вам дедушка? Сколько раз вы с ним виделись?

– Меньше, чем вы думаете.

– Дочка родная не приехала. А вы зачем?

– Бабуля рада?

– Счастлива, я думаю.

– Вот и нечего больше думать.

– Извините.

Дарья вдруг топнула каблуком.

– Конечно, я о ней не думала. Я была уверена, она меня забыла давно. А приехала дом посмотреть. Я же вас ясно попросила показать мне дом.

– Наследство, значит? Но Захар вас чуть не подвел.

Дарья вскинула глаза.

– Вы сами видели, все – о’кей.

– Да, бабушка у вас справедливая.

– Даже слишком. Матери за что, простите? Вы меня судите за то, что я от бабули отказалась. А я что? Я ее не знала просто. Вам легко рассуждать. Вы мою настоящую мать знали, а я не только ее, я и бабулю до семнадцати лет не видала. Мать говорила – назойливая старуха, из ума давно выжила. За что же ей треть отваливать?

– За то, что воспитала, – сказал Саша не без иронии.

– Смеетесь?..

Он вспомнил их первую встречу.

Огромная школа в районе-новостройке. Классов чуть ли не на весь алфавит. Звонок, и вдруг возникает нечто из дочеловеческих времен, когда земля была еще во власти вольных животных. Ревущий стан. И бегущий. Большие и малые по коридорам и лестницам. С портфелями, ранцами, кейсами. Великое переселение классов из кабинета в кабинет. Кто там стал на пути, берегись! Учителя затаились, пережидая столпотворение. И кто его выдумал, это достижение педагогической мысли – перемещение трех тысяч за десять минут между четырьмя этажами? Боевая тревога!..

«Конечно, я ее в этом хаосе не найду. Спросить не у кого. Все мчатся. Хорошо, что не стоптали…»

А она сама вышла. Чуть ли не последняя из класса. И удивительно спокойная. Шла и жевала пирожок. И он сразу понял, что это она, он же помнил Дашу-старшую. Та тоже была спокойная, с такими же красными щеками, только улыбалась добрее.

– Девушка, вы не Даша?

– Я Даша.

– Это очень удачно. Мне нужно поговорить с вами.

Долгий взгляд.

– Говорите, я на урок спешу.

– Это очень важно. Вы не знаете…

– Я все знаю.

«Значит, они уже сказали ей! Тем лучше. Задача упрощается».

– Хорошо, что вы знаете. Я…

– Я знаю, кто вы.

– Кто?

– Человек, который вмешивается в чужие семейные дела.

– Но ваша бабушка…

– Мы сами разберемся. Понятно? И не надо! Я из-за вас на физику опоздаю.

И положила в рот остаток пирожка, слизнув с губы кусочек повидла…

Саша тогда с молчаливого согласия Фроси хотел сделать доброе дело, воспользовавшись поездкой в Москву, разыскал нужный телефон, позвонил, но попал на отца. Тот долго молчал в трубку, а потом предложил неожиданно:

– А вы с ней сами поговорите.

К разговору она оказалась подготовленной.

Правда, лед с того дня тронулся. С «назойливой старухой» разобрались и признали де-юре, де-факто же все осталось по-прежнему, вот до этого самого дня, до смерти Захара, до поминок, до странного, но поправимого, как оказалось, по Фросиной доброте завещания…

– Ну, как, едем к деду? – переспросила Дарья.

– Едем, – согласился он и, отказавшись от чая, зашел попрощаться к матери.

– Помянули? – спросила она неодобрительно. – Как, однако, живучи эти старые обряды, пережитки. Конечно, Фрося прощая, необразованная женщина, и я ее понимаю, хотя, признаться, не полностью. Как-никак Захар ничего, кроме неприятностей, ей не причинил и даже стал первопричиной ее семейной драмы. Но раз уж о мертвых плохо не положено, помяни и знай меру. Она собирается и девятый день отмечать, и сороковой. Это с ее-то средствами! Просто безумие.

– Захар оставил ей дом.

Мать пожала плечами.

– От этого дома Фрося не будет иметь ни гроша. Уже решила уступить треть Ольге. Это за что же, спрашивается? В суде легко доказать, что Ольга никогда не помогала отцу.

– Фрося в суд не пойдет.

– Да, конечно, у нее святая душа. Ольга с внучкой ее ограбят.

– Фрося мечтает об этом.

– Еще бы! Внученька соизволила явиться. Как она тебе показалась? В лице и фигуре есть что-то от Даши. Но та была милая, а эта хищница, сразу видно. Как бессовестно! Сначала отказалась от родного человека, а теперь примчалась, чтобы не упустить своего, а вернее, чужого. Оказывается, она прилетела еще до смерти Захара. И откуда только узнала! Но он с ней даже попрощаться не пожелал.

– Захар, наверно, не соображал ничего.

– Напротив. Его ведь выписали. Он дома скончался.

– Ну, мама! Потому и выписали, что мычал. Ясно было, что он вот-вот больничный показатель испортит.

Защитить достоинства бесплатной медицины даже мать не решилась.

– Не буду с тобой спорить. Но Зоя, соседка, здесь была и сама мне говорила, что Захар умирал в сознании, стилягу залетную узнал, но, когда та к нему наклонилась, он голову к стенке отвернул, представляешь? Понял, зачем приехала. Даже в таком грубом человеке совесть пробудилась. Он справедливо завещал дом Фросе, а эти…

– Это их дела, мама.

– Что за беспринципный нейтралитет! Ты со своей аморфностью…

– …Ничего не добился в жизни? Я знаю.

«И мать, как всегда, права. Откуда столько верных слов? Все всё понимают, знают, обсуждают, осуждают, только жизнь по-человечески устроить не могут…»

– Напрасно ты бравируешь своей позицией.

– Какая уж тут позиция! С позиции меня выбили давно. Ну, ладно, по моему вопросу мы друг другу ничего нового не сообщим. Я пойду, мама.

– А о чем вы болтали на балконе с этой девицей?

– Откуда ты знаешь, что мы болтали?

– Видела в окно.

– Значит, и слышала.

– Я не подслушиваю чужие разговоры.

– Там не было никакой тайны. Она, собственно, то же сказала, что и ты. Что приехала за наследством, что предпочла бы получить и материнскую долю, которой та не заслуживает.

– Ну, знаешь!.. Слов нет.

– Она откровенный человек.

– Неужели она тебе симпатична?

– Мне пора, мама.

– Иди, пожалуйста. Тебе всегда не хватает времени на общение с матерью.

– Извини.

– Я привыкла. Не забудь зайти к Валентину Викентьевичу.

– Ты и это знаешь?

– Он просил тебе напомнить.

– Правильно сделал, я уже забыл.

– Не сомневалась!

Так еще одно мелкое противостояние завершилось, и Пашков не без любопытства постучал в дверь Доктора.

Третий совладелец коммунального «замка» представлялся ему всегда положительным стариком с прошлым, отмеченным бурями века, в жилище его Саша ожидал увидеть близкие сердцу хозяина приметы скромной, но с достоинством прожитой жизни, то есть множество старого хлама.

Просторная комната показалась ему, однако, в первую минуту почти пустой. В ней находилось лишь то, без чего нельзя обойтись: диван, он же кровать, стол, шкаф. На чистых и голых стенах не было не то что живописи в багетах, но и ни одной фотографии родных или близких, которыми обычно так дорожат пожилые люди. Ощущение пустоты подчеркивалось тем, что и немногие необходимые вещи выглядели пустыми – на диване не было подушек, на столе вообще ничего, и в этой пустоте бросался в глаза единственный стул, стоявший почему-то посреди комнаты.

– Входите, молодой человек. Кажется, Вас несколько поразило мое спартанское жилище?

Александру Дмитриевичу стало неловко.

– Что вы…

– А вы не смущайтесь. Я вас понимаю. Вы ждали допотопной рухляди, накопленной за три четверти века? «Девятый вал» или «Гибель Помпеи»? Семейный альбом в бархате, а?

– Жизнь заставляет обрастать вещами, – сказал Саша уклончиво, хотя сам отнюдь не оброс.

– И освобождает от них, – возразил Доктор. – Особенно в нашей буче, боевой и кипучей. Иногда это грустно, но, поверьте, приходит час, когда ясно понимаешь – с собой ничего не заберешь. Не стоит предаваться иллюзиям фараонов. Зачем, скажем, мне, человеку одинокому, удаляясь по черной трубе в мир иной, видеть, как дворовые мальчишки рвут снимки моих близких или мусорщик заталкивает лопатой в свою благоуханную автомашину мои последние пожитки? Нет-нет, уходить нужно скромно, не обременяя ближних своим движимым и недвижимым… Кстати, это бывает и чревато. Вот почтенный Захар распорядился домом, и уже возникла ситуация. Вы заметили?

– Признаться, особой ситуации я не заметил. Только Фросе хлопоты.

– Вот именно, хлопоты.

– Но она компенсирована приездом внучки.

– Да, парадокс жизни. Даже недвижимое имущество способно подвигнуть… Впрочем, я бы не хотел злословить, а вы?

– Ничуть.

– Вот и отлично. Пусть делят на троих. Ха-ха! Интересно, в связи с новшествами у магазинов этот термин уйдет из обихода?

– Не знаю.

– Я тоже. Судьба слов загадочна, как и судьба людей. Раньше металл измерялся в тоннах, а теперь, кажется, в децибелах, а?

– Вы не отрываетесь от жизни, Доктор.

– Напротив, это она слишком навязчива. Жизнь, в сущности, бесконечный телесериал. Жаль, что не придется увидеть последних кадров. Может быть, поэтому я и не держу телевизор. Но я не хочу вас задерживать, дорогой Саша.

«По-моему, он впервые назвал меня по имени, раньше я был только молодой человек».

– Я не спешу, Валентин Викентьевич.

Кажется, и Доктору обращение понравилось.

– И прекрасно, – сказал он, потирая руки. – А теперь вопрос, если хотите, политический, даже провокационный, вы выпьете рюмочку коньяку, а?

– Шутите?

– Почему же?

И старик как-то крадучись, почти на цыпочках, подошел к шкафу, отворил дверцу и, согнувшись, погрузился внутрь, в недра. Саше показалось, что он роется в белье, и невольно вспомнился Плюшкин с легендарным ликерчиком. Но Доктор извлек из недр отнюдь не склянку с мухой, а бутылку дорогого и по нынешним временам редкого коньяка.

– Ну как? – спросил он с гордостью.

– Может быть, не стоит? – возразил Саша для приличия.

– Именно стоит, – заверил Пухович убежденно и продолжал священнодействовать. Так же на цыпочках подошел к столу и достал из тумбочки два, несомненно хрустальных, бокала.

– Ну, молодой человек, откупорьте сосуд, выпустим джинна из бутылки. А я пока лимончиком займусь. У меня есть и лимон. Приобрел на рынке.

Разливал старик сам, и Саша заметил, что рука его дрожит – то ли от старости, то ли от волнения.

– Чем же нас потчуют, однако?

Он приблизил тонкие ноздри к краю бокала, вдохнул медленно, оценивая запах, и опустил веки.

Саша ожидал очередного одобрения, но Доктор покачал головой и открыл глаза.

– Увы!

– Не то?

– Не то. По вашему лицу я вижу, что вы не знаток. Вы, конечно, дитя портвейна? «Три семерки» предпочитали трем звездочкам? А я был ценителем. Мне привозили коньяк из Еревана. «Арарат», «Двин»… Да, это были совсем не такие напитки. Вы знаете, что Черчилль пил армянский коньяк?

– Приходилось слышать. Однако по поводу чего мы роскошествуем? Пусть это не «Двин», но стоит-то недешево.

– Не думайте о деньгах, Саша. Вот ваш бокал.

Пашков взял бокал и потянулся к Доктору, но тот остановил его руку.

– На поминках не чокаются.

– Разве мы продолжаем поминки?

– Разумеется. Пусть наш тост послужит некоторым утешением почтенному Захару в лучшем мире.

– Разве и в лучшем мире человек нуждается в утешении?

– Не вижу мира, который мог бы избавить нас от страданий.

– Захару, однако, в нашем было неплохо. Если бы вы его хоть раз увидели…

– Саша! – с недоумением пожал плечами Доктор. – Неужели и мог пригласить вас помянуть незнакомого мне человека?

– Вы знали Захара?

– Представьте! Хотя и подзабыл. Но вы помогли мне вспомнить его. Он действительно был счастливчиком, этот Захар. Пуля прошла буквально в полусантиметре от… Короче, если бы немецкий автоматчик взял чуть-чуть правее, Захар навсегда бы утратил мужские достоинства, а возможно, и жизнь. Но немец смазал, а я, напротив, хорошо знал свое дело, и вот мы поминаем Захара почти на полвека позже. Разве за это не стоит выпить? Берите лимончик, Саша.

Доктор поставил блюдце с тонко нарезанным лимоном прямо на диван, рядом с Пашковым.

– Вы оперировали Захара?

– Да, пришлось немного поковыряться в ране. Ха! Полные штаны крови, представляете?

– Не представляю Захара партизаном.

– А меня? Впрочем, меня вскоре переправили через линию фронта.

– Удивительно. И Фрося ничего не знает?

– Откуда? Если бы не вы… Я сам сижу и ушам не верю. Бой у моста, сорок первый… Вспоминаю: путевой обходчик, прикрывал нас… Под ножом он ужасно матерился и все повторял: «Сожгут хату, мать их разэтак…» Сколько я их резал, а вот этого вспомнил, надо же!

– Значит, вы воевали. А когда же вас репрессировали? Не в тридцать седьмом?

– Нет, это после войны случилось. Но простите, Саша, арест – не самая любимая тема моих воспоминаний. Да-да, не самая любимая.

– Прошу прощения.

– Нет-нет! Сначала штрафную.

– Не возражаю, Доктор.

– Ваше здоровье! Вы ведь историк? И музейный работник?

– В прошлом.

– Я сам люблю историю. Особенно античность. Время мудрости, запечатленной в прекрасном языке, красоты, изваянной в мраморе, драгоценных металлах. Кстати, этот динарий кесаря… То бишь басилевса. Монета, что Фрося нашла на месте нашего побоища. Как жаль, что вы продали ее. Я бы и сам охотно приобрел монету у Фроси. Но она, понятно, не подумала о такой возможности. Зачем монета старику, что варит пакетный суп на коммунальной кухне? Она поступила логично. А жаль. Я бы хотел иметь эту монету.

– Память о боевом прошлом?

– Вы иронизируете? Да, я понимаю, о боевом прошлом должны напоминать боевые награды.

Пашков смутился. Он не любил обижать людей.

– Что вы, Валентин Викентьевич! Я не хотел…

– Не имеет значения. Я-то о другом думал. Не о подвигах, но о бренности их, о временном нашем существовании ввиду краткости жизни. И там, на том поле, они обрывались, жизни людские, а на пропитанной кровью земле лежала пережившая тысячелетия крупица вечности. Скольких она еще переживет? Любопытно, а, Саша?

Доктор покрутил в руке бокал, придавая жидкости вращательное движение, и полюбовался на золотистую влагу.

– Красиво, правда? Пейте, Саша, не смущайтесь. Не нужно пренебрегать малыми радостями. Знаете, ведь большой можно и не дождаться.

Саша пьяновато посмотрел на Доктора.

«Старик прав, большой можно и не дождаться».

– Вот тут вы в точку… Большой дожидаются немногие. Я лично не жду.

– Ну, вам, Саша, рано складывать оружие. В вашем возрасте я чувствовал себя на вершине, был известным человеком, жил в комфорте, имел молодую жену. А потом…

– А потом?

– Сик транзит глория мунди. Слава проходит. Меня забыли.

– Что же случилось?

– Мы ведь договорились, Саша, – мягко напомнил Доктор.

– Верно. Простите.

– Лучше еще по глотку.

Доктор щедро плеснул в Сашин бокал.

– Спасибо, Валентин Викентьевич. Вы знаете, когда местное дамское население окрестило вас Доктором, я…

Тут он запнулся.

– Вы усомнились в том, что я на самом деле доктор? Подумали, что я был участковым врачом? В районной больничке? Нет, дорогой мой. Я был профессором медицины. Самым настоящим.

Саша приподнялся.

– Но сейчас всех реабилитируют, восстанавливают.

Доктор вытянул руки, посмотрел на свои пальцы.

– Поздно, Саша. Этими руками я бы не решился даже удалить вам аппендикс. Поезд ушел.

«Как неожиданно открылся старик… Ушел поезд. И у него, и у меня».

– Обидно. Я не знал. Я бы с радостью подарил вам эту монету.

– Не сожалейте. Пусть это будет самое глубокое огорчение в вашей жизни.

– Нет, обидно.

– Кому же вы продали ее, если не секрет?

Александр Дмитриевич был уже почти пьян, ему хотелось сказать: «Я подарил ее даме», – но удержался от бестактной, как ему показалось, откровенности.

– Фрося просила продать в музей.

– В котором вы работали?

Пашков кивнул.

Доктор больше ничего не спросил, и Саша был рад, что врать не пришлось и дело ограничилось полуправдой. Но было все-таки неловко, и он поднялся, заспешил.

– Благодарю за угощение, Валентин Викентьевич. Коньяк превосходный.

– Рад, что вам понравился, – поклонился Пухович, но удерживать Сашу не стал.

Хотя к вранью Александр Дмитриевич в принципе относился отрицательно, но признавал и исключения. Он считал, что на Востоке нравственные понятия, в том числе правда и ложь, не сталкивались так остро, как на Западе, где личность веками изнемогала в противоборстве добра и зла, и находил, что мудрецы Востока мыслили шире. Не зря же поэт говорил о горьких истинах и возвышающем обмане! Поэтому свой обман Саша считал если и не «святой ложью», то вполне невинной, оправданной неправдой. В самом деле: Фрося получила больше, чем ожидала, сам он решил мучительную проблему подарка, музей же, можно сказать, не пострадал, монета казалась вполне обычной, а те неприятные умолчания, на которые пришлось пойти, с лихвой перекрывались приятным ощущением доставленной радости.

Обойденная в жизни радостями Вера была довольна подарком, хотя и смущена несколько.

– Может быть, лучше сдать монету в фонды? Все-таки это музейная вещь.

– Ерунда. Обычная монета. Проваляется в фондах годы и никогда не попадет в экспозицию. А на тебе ее каждый заметит. Можешь даже включить в экскурсию: «А теперь обратите внимание на этот экспонат, найденный в огородной грядке. Через тысячелетия он доносит до нас аромат античности, пробившийся сквозь живительный слой перегноя. Ученые не исключают, что монета принадлежала одному из первых древнегреческих поселенцев в крае, покупавших огурцы у гостеприимной хозяйки…»

Вера засмеялась, и он был рад, что она смеется.

Это было главное, и не стоило обращать внимания на стариковское любопытство Доктора и на ту неловкость, что сосед заставил его испытать. Так думал Саша, возвращаясь с поминок, и неловкость давно прошла, когда через пару дней внезапно позвонила Вера.

– Саша, вы не можете зайти ко мне вечером?

– Сегодня?

– Если можете.

– Конечно!

Он даже не поинтересовался, зачем, настолько неожиданным оказался звонок. Вера никогда не приглашала его по собственной инициативе. Он бывал у нее только по «традиционным дням»…

Отношения Александра Дмитриевича с Верой были одновременно и простыми, и сложными. Но между ними существовал негласный договор вести себя так, будто сложностей вообще не существует и никогда не было. И они это молчаливое соглашение до сих пор успешно соблюдали, никогда не упоминая о том, что случилось однажды и что людей иногда связывает на всю жизнь, а иногда остается лишь эпизодом, приятным или разочаровывающим – это уж как отложилось в душе или только в памяти.

Вера была лет на пятнадцать моложе Александра Дмитриевича. В определенном возрасте разница эта представляется существенной и воздвигает в отношениях между людьми заметный барьер. Когда она пришла в музей, он считался чуть ли не ветераном, проработал больше десяти лет, а таких было немного, платили в музее гроши, и каждый стремился подыскать место, где заработок получше. Александр Дмитриевич не был исключением, но искал лучшего не на стороне, а в самом музее, из материалов которого и черпал литературное вдохновение. Усилия, как казалось, оправдались, сценарий «пошел», в город приехали киношники, и недавно еще скромный музейный работник Саша Пашков возвысился в собственных глазах, да и среди окружающих. Мечтал он в ту пору о многом, в том числе и о переменах в личной жизни.

Женат Пашков был давно и давно уже в жену влюблен не был. Люди они оказались разные, жена на земле стояла тверже, надежды на славу мужа воспринимала с откровенным недоверием, что его особенно раздражало, потому что в житейских делах она всегда была проницательнее, имела практическое чутье, а он, напротив, охотно обольщался. Но в данном случае успех представлялся верным, ведь фильм снимался, и аванс был получен, хотя и вытек в дружеском общении, на которое он не скупился, преодолевая природную застенчивость. За недоверие к своему успеху он мстил напускным презрением к «ограниченности» жены, она вызывала все большее раздражение, и Саша только обрадовался, когда на время съемок жена уехала из города к матери.

Вера ему понравилась с того дня, когда пришла в музей. Он сразу к ней потянулся, стал даже неумело ухаживать, насколько позволяли натянутые брачные удила, неудачно шутил и мямлил, но впечатления не произвел, в чем она деликатно ему призналась, и про возраст упомянув, и про семейное его положение. С неудачей Саша смирился довольно легко, хотя и не без неизбежного при подобных обстоятельствах разочарования. Особенно обидно было, когда за Верой вовсю начал ухлестывать нагловатый оператор, предлагая сниматься то в групповках, то в массовках. Действовал он напористо и откровенно, однако на людях, во всяком случае, Вера держалась вполне достойно и умела ставить Генриха (так звали оператора) на место, что, впрочем, того совсем не смущало – есть такие характеры, что женское сопротивление всерьез не принимают.

Потом съемки в городе, как положено по смете, закончились, киногруппа отбыла в павильон, на студию, а Вера осталась, и вскоре всем стало известно, что произошло. Саша, понятно, узнал в числе последних, а сначала, конечно, женщины. Начались шушуканье, шепоток, усмешки, ухмылки, все под видом сочувствия, разумеется. Он не замечал скандальчика и потому еще, что решил как раз бросить музей. Жена была против категорически, и ясно стало, что это не рядовая стычка и даже не принципиальная схватка, а финальное сражение, которое, правда, затянулось, пока обе стороны не истощили друг друга окончательно, растоптав и изничтожив все светлое и радостное, что связывало их когда-то.

В один из тех безрадостных дней Пашков встретил Веру на улице и сказал, машинально задержавшись взглядом на ее полнеющей фигуре:

– Цветешь, Верочка.

Она приняла его слова за издевку. Миловидное лицо исказилось некрасивой гримасой, и Вера, не ответив, прошла мимо.

Тут только он заподозрил правду, но все-таки позвонил музейному приятелю.

– Что это с ней?

– Ну, ты даешь! – ответил приятель.

– Что?

– Не знаешь разве? Беременная она.

Получилось хуже нет. Пашков был органически неспособен сознательно обижать, издеваться, глумиться, особенно над человеком беззащитным, а тут ударил как последний пошляк и хам, и что теперь сделаешь? Не побежишь же с извинениями: я не знал, что вы… Тут она может и не смолчать. Потом возникла злость и ревность к оператору, в отцовстве которого он не усомнился, однако спросил:

– Понятия не имел. Кто же?..

– Да кинщик твой.

«Добился-таки своего, проходимец! Подлинно, все бабы дуры, а мужики подлецы… И Вера, конечно, мои слова за мелкую месть сочла!»

Он был искренне огорчен, отвлекли только большие домашние неприятности. Пришел последний час «битвы», и жена сказала;

– Если бы ты знал, как ты мне противен!

– Поищи другого, получше.

Этот аргумент он считал неопровержимым, использовал не раз, но тут сорвалось, не сработало.

– Нашла.

– Что?

– Что слышал. У меня есть человек, который меня любит.

Саша еще изобразил саркастический хохот.

– Может быть, руку и сердце предлагал или попроще что-нибудь?

Она давно уже ненавидела его и произнесла беспощадно:

– Если ты так интересуешься… Попроще он уже получил.

Такие минуты то с обрубленным канатом, то с разбитой вазой сравнивают; короче – не свяжешь, не склеишь… Была, казалось, целая жизнь, и вдруг – ничего. Совсем ничего. После десяти лет, при двух детях… «Невероятно до смешного, был целый мир, и нет его…»

Разделились, однако, мирно, за вещи, весьма скромные и немногочисленные, не бились, после скандалов и оскорблений старались превзойти друг друга великодушием.

– Оставь, мне это не надо.

– Бери, мне все равно…

И только когда она свое и детское вывезла и оба, не сговариваясь, присели в опустевшей комнате, каждый что-то в душе в последний раз пережил, но каждый свое, мелькнуло и прошло, обрубленный канат никто не подхватил.

– Надеюсь, тебе будет теперь хорошо.

– Спасибо. И тебе тоже.

Вот и все. Несложившаяся жизнь кончилась, и лучших лет и лучших чувств как не бывало, все в песок ушло, и песок развеялся. Даже дети с облегчением конец родительского противостояния встретили. Сын вдруг обнаружил, что в классе таких, как он, полусемейных, большинство, и примкнул к большинству, сразу запрезирав тех, у кого «родный папочка», а дочка в новом дворе быстро сошлась с малышней и даже хвалилась: «А у меня два папы». Второй, впрочем, оказался в самом деле порядочным и заботливым.

Так решились семейные дела у Александра Дмитриевича, а с музеем он еще раньше порвал и был теперь доволен, что избавлен от необходимости рассказывать, объяснять сослуживцам сложившиеся обстоятельства.

Но женщины духом покрепче, Вера все пересуды выдержала и в музее осталась. А впрочем, что ей оставалось?..

Однажды Саша увидел ее через витрину в комиссионном магазине. Она стояла и рассматривала детскую коляску. Ему вдруг захотелось загладить ту нелепую прошлую неловкость, и он вошел в магазин.

Сказал откровенно:

– Увидел тебя и зашел.

Она ответила прямо, но с вызовом:

– Я ищу коляску.

– По-моему, эта хорошая.

Он немного сфальшивил. В свое время сам и слышать не хотел о коляске из комиссионки. Говорил жене: «Ты что! Только новую». Но эта была совсем как новая, красивая, не наша.

– Дорого, – сказала Вера.

В самом деле, коляска была не из дешевых.

«Конечно, она нуждается, зверски нуждается. Но неужели эта сволочь не помогает?»

– Может быть, отец купит?

Она посмотрела на него серыми невеселыми глазами.

– Отца у нас нет.

– Но…

– Нет отца, – повторила она твердо. – До свидания, Александр Дмитриевич.

И вышла из магазина.

Снова поступил он неумно и нетактично. Сожалея и стыдясь, чувствуя к тому же ложную вину – будто все неприятности ее от него пошли, от кино, от приезда этого самодовольного хама, как он мысленно прозвал оператора, с которым совсем недавно охотно пил портвейн и чуть ли не в любви объяснялся в счастливом хмельном состоянии, – Саша в растерянности поплелся вслед за Верой, не решаясь догнать ее, и шел так, пока она не свернула во двор дома, в котором жила. Он потоптался немного на месте и обратил взор на «Незабудку», забегаловку-стекляшку из «цветочной серии», воздвигнутую еще во времена «оттепели», за которой многим чудился близкий цветущий май. Тогда-то власти и решили, что старые питейные точки типа «буфет-закусочная» не соответствуют грядущему расцвету жизни, и в полном соответствии с расцветом соорудили на бойких местах стеклянные кубики с заманчивыми ароматными названиями: «Ландыш», «Красная роза», «Белая сирень» и так далее в том же духе. Предполагалось, что в цветущих кубиках будут сидеть за чашкой кофе интеллигентные люди и спорить об инопланетных цивилизациях, до которых после триумфа Белки и Стрелки, казалось, рукой подать. Не все мечты, однако, сбываются. В космосе застопорились на нецивилизованной Луне, да и то не мы, а в стекляшках, правда, и интеллигенты бывали, но не чашка мутного кофе влекла, а другие напитки, что искрились как цветом, так и названиями – от «Рубина» до «Солнцедара». Ну как тут устоять, если и роза, и рубин под одной крышей?.. И не они одни…

Саша тоже не устоял. «Нужно встряхнуться немного», – решил он, чтобы прогнать смущение, вызванное неудачной встречей. Возможность такая была, днями он получил последнюю причитавшуюся за картину сумму и мог позволить себе нечто лучшее «Солнцедара», живительную смесь коньяка с шампанским.

– Коньячок? – ласково спросила толстуха за стойкой и тут же бросила сто граммов на дно чуть заметно наклоненного мерного стакана.

Эта ласковость между пьющими и поящими была общепринята. Народ просил водочки, коньячку, винца и получал все это с милой улыбкой и соответствующим недоливом, который, конечно, не мог смутить находящуюся в предвкушении широкую душу. И Саша к маленькой хитрости со стаканчиком отнесся, как к положенному ритуалу, тем более что коньячок тут же вспенился струей из большой зеленой бутылки, и получился славный напиток, приятный в употреблении и почти неопасный для окружающих.

Приятно пощекотавшая горло жидкость вызвала немедленное успокоение, а затем и оживление мыслей и привела к поступку, для Саши необычному.

«Ну и что? Так и сделаю!» – оборвал он возникшие было сомнения, покинул ласковую «Незабудку» и быстро направился через дорогу во двор, в который недавно вошла Вера.

Первая часть замысла оказалась легко выполнимой. В третьем подъезде он нашел фамилию в списке жильцов и узнал номер квартиры и этаж. Дальше тоже повезло, Саша вошел в магазин за пять минут до перерыва и успел приобрести недоступную Вере по цене коляску. Последний этап операции представлялся более сложным – не хотелось встречаться с соседями. Однако если везет, то уж до конца, никто Саше не встретился, и он благополучно поднял коляску в кабине лифта и, подтолкнув к нужной двери на площадке, поспешно ретировался. Он был доволен собой и решил свой благородный поступок отметить еще одной встречей с милой полной женщиной из «Незабудки», после чего уже невозможно было не удостовериться, что операция удалась.

Из ближайшего автомата Саша позвонил и спросил, как ему показалось, оригинально: