Текст книги "Клад"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

Когда Мазин впервые надел форменный китель с плотно облегавшим худую шею синим воротником, существовала еще довольно четкая грань между преступником и непреступником. Смешно сказать, с закоренелым вором в законе легче и понятнее складывался разговор, чем вот один из недавних, например, с женщиной, в которой и женщину-то признать было трудно, хотя ей и двадцати трех не исполнилось. Тупо и убежденно повторяла она:

– Умру. Ну и что? Ваше-то дело какое? Я вашей прекрасной жизнью жить не хочу. И лечиться не буду. Зачем мне лечиться…

И он сокрушенно понимал: умрет, и ничем он ей ни помочь не сможет, ни покарать за тех, кого успела она посадить на иглу.

Или другая, совсем непохожая на первую и вовсе не собирающаяся умирать, а наоборот: полная желания жить на всю катушку, обслуживая иностранцев за деньги, несравнимые с трудовой зарплатой, вчерашняя школьница-медалистка и редактор стенгазеты…

Или мальчишка с сонным лицом, любитель мороженого, которого посылали обворовывать квартиры только потому, что по малолетству он не мог был быть наказан подобно совершеннолетнему. И он шел, а потом ел с большим удовольствием пломбир.

Когда-то императрица Елизавета Петровна полагала, что взяточник – единственный преступник, достойный смерти. Что бы, интересно, сказала она об учительнице, которая через классного активиста дает наказ родителям, что должны они подарить ей на день рождения?

Когда же началось это стирание граней? Нет, не в один день и не в один год. Сначала над подобными курьезами посмеивались, хотя нужно было вовремя тревогу бить. Не били. Принимали дела к производству, действовали в рамках, гордились успехами частными, а чувство гражданское притуплялось. Пропади оно все пропадом! Мне и своего хватает. А у них там родители есть, школа, комсомол, коллектив и так далее и тому подобное. «У них»… Будто «они» на Луне находятся, а не через дорогу или в соседнем доме. Вместе со средой окружающей чахла и духовная, утвердилось всеобщее отчуждение, и люди разбегались в собственном «коллективе», как звезды во Вселенной, и не там происходил «большой взрыв», а здесь, где и преступник, и честный мастер своего дела становились одинаково чуждыми обществу, умудрившемуся преобразовать законы нравственные в геометрические, где, как известно, прямые, по здравому смыслу не пересекающиеся, могут в иных измерениях свободно сойтись и поменяться местами.

Мазин понимал, разумеется, что подобные деформации ни лично он, ни даже тысячи подобных ему предотвратить не могли, но и освободить себя от ответственности зато, что, как ни боролся он с бывшим профессором-убийцей Филиным и с бывшим продажным милиционером Денисенко и оба получили, как казалось, по заслугам, ни того, ни другого жизнь ничуть не изменила, прямые сошлись и пересеклись. В лучшем случае он сможет вновь поставить их перед лицом закона, когда случится то, что должно случиться. И Мазин подумал о том высшем суде, идея которого так увлекает писателей и философов и вызывает ироническую усмешку у тех, кто связал жизнь с составленным людьми уголовным кодексом.

Подумал и вспомнил слова из любимого когда-то романа Дюма: «Если ты вернешься домой цел и невредим, то я буду считать, что Господь простил тебя…» Так сказал убийце Кадруссу бывший Эдмон Дантес, ставший графом Монте-Кристо. Но Господь не простил Кадрусса.

Мазин обернулся. Только что дремавший водитель успел проснуться и двинулся в противоположную от Мазина сторону. Однако отъехал он всего на несколько метров и номер машины еще был виден…

– Вас ждет женщина в приемной – вот первое, что услышал он по телефону, войдя в кабинет.

– Кто такая?

– Она сказала, что фамилию ее вы не знаете, зовут Дарья.

– Выпишите пропуск.

Пока Дарья оформляла документ, Мазин пытался предположить, что привело ее в управление. При любом варианте получалось что-то важное.

– Разрешите, Игорь Николаевич?

На этот раз выглядела она предельно скромно – беленькая кофточка и умеренной длины юбка без всяких разрезов. Усевшись напротив, Дарья поправила юбку и спросила:

– Не ждали?

– Нет.

– И повидаться не хотелось?

Мазин ответил сухо:

– Боюсь, пришлось бы.

Она вздохнула без всякого кокетства.

– Я сразу поняла. Подумала, если гора все равно начнет искать Магомета, не лучше ли выйти навстречу?

– Спасибо за любезность.

– Никакой любезности. Только необходимость. У меня к вам просьба. Если хотите, условие. Только не отвечайте что-нибудь милицейское, вроде – условия ставлю я. Условие чепуховское. Для вас. А для меня совсем наоборот.

– Слушаю ваш ультиматум.

– Хорошо, что у вас есть чувство юмора. Но я, поверьте, прошу очень серьезно. Я боюсь, что наши отношения… Вас не смущает это слово?

– Я понимаю наши отношения как служебные.

– Конечно, конечно. Хотя и жаль… Простите. Вот дурацкий характер, правда?

– Не знаю.

– Все-то вы знаете, потому и пришла просить. Умоляю. Мой муж не должен знать, где мы впервые встретились.

– Боитесь мужа?

Дарья посмотрела очень серьезно.

– Любому другому сказала бы – да. И не соврала бы. Он очень ревнивый и скор на руку. Даже убить может. Но это мои дела. Мои грехи и наказание мое. Не за себя я боюсь. Я за него боюсь. Я ему не хочу боли… Не говорю уж о том, что он себе же убийством жизнь сломает. Ну, короче, люблю я его. Вам этого не понять. Поверьте на слово. Можно у вас закурить?

Мазин не любил, когда у него курили. Много лет назад первый шеф в своем кабинете вывешивал плакатик, состряпанный художником-самоучкой, – череп с папиросой, зажатой между беззубыми челюстями, и элегическая надпись: «Я мог бы жить еще». Мазин уже не помнил, как влияла на него эта наглядная агитация, в основном она вызывала шутки молодых сотрудников, но не курил он никогда, скорее все-таки природа распорядилась, а не шеф.

– Курите, – кивнул он Дарье.

– Вижу, вам это не нравится, но я имею право на волнение.

– Считайте, что ваше условие принято. Сейчас я вижу вас впервые. Зачем же вы пришли к незнакомому должностному лицу?

С каждым словом Дарья интересовала его все больше.

– Мне бы не хотелось, чтобы и Саша, Александр Дмитриевич, пострадал.

– От вашего мужа?

– Нет, от вас, конечно. Вы же не зря лично явились к нему с этими снимками?

– Формальность.

– Ну зачем вы так? Я ведь в вашей профессии кое-что понимаю. Немножко, но понимаю. Год на юрфаке проучилась.

– Простите, коллега.

– Не коллега я вам. Ушла.

– Чем же мы вам разонравились?

– А чем мне у вас заняться? Розыск – дело не женское. В адвокаты я по характеру не гожусь, в суде на взятку могу клюнуть. Что ж остается? В нотариальной конторе юбку протирать или с дебилами в детской комнате? Нет уж, баба с завязанными глазами не по мне. Я открытые предпочитаю.

Мазин засмеялся.

– Не сошлись с Фемидой?

– Слишком строг закон, «дура лекс». Ну а я не такая уж дура. Но хитрости не люблю. Приемчики не люблю.

– Зачем же вы поступали на юридический?

– У отца друг в приемной комиссии был. А я тогда еще отца побаивалась. Вот и проявила послушание. Временно, как видите.

– Что же вы предпочли нашему бесперспективному делу?

– Командно-административную систему.

– Неужели? Ее-то вовсе хоронить собираются.

– Мыши кота собирались хоронить, – ответила Дарья.

– Понятно. Занимаете ответственный пост? Привлекает кабинет?

– Не кабинет, а туалет. Там у нас такие шмотки бывают, что и бывшей «Березке» не снились. Общий рынок. Послушайте, почему вы занялись моей анкетой, а делом будто и не интересуетесь?

– Я сам из системы. Куда ж нашему брату без анкетных данных!

– Я вам нужна? – перебила Дарья.

– Конечно. О том, что погибший у колодца человек известен Александру Дмитриевичу, вы знали до моего прихода или он вам потом сказал?

Дарья засмеялась.

– До или после? Послушайте! Мой папаша страшно любил глупые анекдоты времен своей молодости. Вот… Приходит девушка на консультацию и спрашивает, как ей предохраниться. Врач говорит: «Пейте минеральную воду». А она: «Когда – до или после?»

– Вместо, – ответил Мазин. – Неужели смешно?

– Смешно то, что я долго не могла понять, что же тут смешного. Маленькая была, представляете? Ну ладно. Короче, не до и не после, а вместо. Я сама узнала, без него. Еще сигаретку можно? Сейчас самое интересное начнется.

Мазин вырвал лист из блокнота, не отрывая фломастера от бумаги, изобразил череп с папиросой, подписал внизу: «Я могла бы еще жить», – и показал Дарье.

Она посмотрела.

– Забавно. Так вы мой труп после эксгумации представляете?

– До эксгумации еще есть некоторое время.

– Спасибо, тогда закурю.

Дарья чиркнула спичкой.

– А вы молодец, умеете снимать напряженку. Мне ведь не хочется влезать в эту историю. Скверная история, правда?

– Не исключено. Говорите, пожалуйста.

– Короче, за день или два до этого несчастного случая был у нас на фазенде междусобойчик.

– Отмечали что-нибудь?

Мазин помнил, что пили по поводу приезда мужа, но было любопытно узнать, что скажет Дарья.

Ей вопрос не понравился.

– Какая разница! Ну, скажем, деда поминали. Девятый день вас устроит? Я вам по делу, а вы…

– Дело точность любит.

– Пожалуйста. Приезд мужа праздновали. Могу я отметить приезд собственного мужа? – спросила она с вызовом.

– Еще бы! Весело было?

Дарья затянулась.

– Как всегда. Шашлык, сивуха, умные разговоры, потом дурная башка. Злят меня пьяные мужики. Как заведутся со своей политикой. Они и раньше такие были, а уж при свободе! Неси что хочешь, бояться некого. Ну а мой после Афгана вообще взрывной. Тут еще покупатель явился. Я же дом продаю…

– Я знаю. Кто же покупает?

– Да это не по делу! Валера какой-то. Его сосед направил. Короче, они с моим завелись, слушать тошно. Я к окну отвернулась, а Саша вообще вышел. Ну, мне и показалось, что он с кем-то во дворе разговаривает. Я тоже вышла – никого нет. Я злая была, всех обругала. Потом, понятно, мировую пили, потом жарко мне стало, а эти опять за свое. Я взяла полотенце и пошла к речке. Окунулась, поплавала, вроде бы полегчало. Одеваюсь, вижу поодаль на берегу вроде мужик сидит на корточках. Я испугалась и бегом. А прибежала – думаю: ну и дура. Может, он по нужде присел, а я панику устрою? Таки выбросила из головы, пока вы не появились.

– Человек был похож на погибшего?

– Этого утверждать не могу.

Мазин ожидал большего хотя бы потому, что Дарья пришла вступиться за Пашкова, отвести подозрения, а пока только осложняла его положение.

– Как я понимаю, это была присказка, а сказка впереди?

– Правильно. С тем, что могло по пьянке померещиться, я бы не пришла. Я сразу увидела – дело серьезное. Поговорили мы вроде бы коротко и ясно, труп опознать не можем. О чем же вы с Сашей еще говорить остались? Не просто же так, о погоде. Подумала. Ничего придумать не смогла и решила поехать на дачку. Все-таки почти хозяйка. Имею право. Правильно я говорю?

– Безусловно.

– Приехала. Все спокойно, птички поют, речка течет. Я, правда, боялась, что под колодцем лужа крови…

– Ранения были специфические.

– Понимаю, из головы много крови не набежит, а малую дождем смыло. Короче, вижу, крови нет, спокойнее на душе стало. Ведь когда не видишь страшного, его вроде и нет, правда?

Мазин согласился с этим житейским наблюдением.

– Тогда я дом осмотрела, а вдруг бродяга там поорудовал? Нет, все на месте. Но хозяйский зуд покоя не дает. Что значит собственник? Страшное дело! Вот нас сейчас к рынку тянут. Народ не позволит, правильно?

– Ни за что. Рынок только в вашем министерстве в туалете решением Моссовета останется.

– Не издевайтесь над бедными женщинами! Примерочной-то у нас не предусмотрели, а по всем комнатам мужики-бездельники. Обжили офис, как тараканы. Им бы на завод, а они окопались покомфортнее. Как же мы с такими людьми коммунизм построим, а?

– Дарья, может быть, о коммунизме потом?

– Ну вот! Строили-строили, а теперь – потом? Нет, народ верит. Идеалы же должны быть? Светлое будущее! Иначе куда идем?

Она горестно вскинула глаза.

– Лучше скажите, куда вас собственнический зуд привел.

– В сарай, – ответила Дарья. – У деда везде был полный порядок. И ключи на месте. Смотрю, от сарая одного ключа нет. Было два, хорошо помню. Кому понадобился? Я взяла ключ, подошла к сараю. Там вроде тоже порядок, на замок заперт. Но я отперла на всякий случай. Смотрю и сразу вижу, кто-то там ночевал.

– Что же вы увидели?

– На полу матрац, одеялом старым прикрытый, и подушка.

Дарья посмотрела на Мазина.

– Как вам это?

– А вам?

– Мне ясно. Человек ночевал с Сашиного разрешения. Больше ему ключ дать было некому. Вы нашли ключ? У покойника?

– Ключа при нем не было.

– Как же так? Он вышел, запер сарай… Так я понимаю.

Иначе понять было трудно. Сарай милицию не заинтересовал, потому что был заперт, а ключей никаких при погибшем не нашлось. Но при нем вообще ничего не нашлось…

– У него в карманах было пусто.

– Совсем?

Мазин подтвердил.

Дарья присвистнула.

– Ни фига! Как же так?

– Представьте себе.

– Представить-то я могу, но кто ж ему карманы почистил? И когда чистили, до или после? Смерти, я имею в виду?

– Зря вы нас покинули, Даша. У вас бы пробился талант.

– Уже фонтанирует. Что же случилось?

– Наша версия – несчастный случай.

– Так измочалило случайно? Хотя все бывает. Слышали, одна баба вилку проглотила? Пришла домой ночью, хватанула в темноте кусок мяса из борща и проглотила вместе с вилкой. Об этом даже в газете писали.

– У нас другой случай, Даша. Александр Дмитриевич, между прочим, считает, что это самоубийство.

– Считает?

– Даже уверен.

Дарья подумала.

– Если уверен, значит, самоубийство, – подтвердила она убежденно.

– Он и вам сказал?

– Мне он ничего не говорил. Я и не спрашивала. Раз сам не говорит, значит, имеет причины. Не люблю в душу лезть.

– При чем тут душа?

– Сами же догадались, что для него это не случайный бродяга. С тем, наверно, и пришли.

Тут она заблуждалась. Не из-за бича пришел Мазин к Пашкову, но в данный момент ее убежденное заблуждение помогало делу, и опровергать его Мазин не стал.

– Все-таки почему вы о душе заговорили?

– Потому что уверена: для Саши тут все непросто.

– О чем-то знаете?

– Кое-чем могу поделиться. Только поймите меня правильно. Я вам этот след даю, чтобы вы насчет Саши не ошиблись.

– Не сомневайтесь. Наши интересы совпадают, – заверил Мазин, ничуть не лукавя. – Давайте след.

– Бабу ищите, как французы говорят.

– Женщину, – поправил Игорь Николаевич и глянул на Дарью. – Разве еще не нашел?

– Я сама нашлась, – напомнила Дарья. – Но теперь не те времена, чтобы одной обходились. Я вам более нужную подскажу.

– Кто же это?

– Найдете, посмотрите. Я ее в глаза не видала.

– А информация надежная?

– Не сомневайтесь. Из первых рук. И откуда у вас, мужиков, эта болезненная страсть душу изливать в постели? Знаете, иногда ужасно обидно бывает. Лежит он с тобой, подлец, получил все, что хотелось, и вдруг про свою школьную любовь разливаться начинает. Ну, хорошо, если про школьную, а то ведь и про нынешнюю может… А попробуй о себе заикнуться, он еще и возмутится. Глупые вы очень. Пора баб в руководство выдвигать, поучили бы вас уму-разуму.

Игорь Николаевич засмеялся.

– Дарья! Вы чудо. Ну кто бы взялся меня поучить? Я в последнее время себя все более тупым чувствую, – пожаловался он, почти не преувеличивая.

– Найдите женщину. Гораздо полезнее, чем водку хлестать. И для ума, и для здоровья.

– Водки я за жизнь не так уж много выхлестал. Но согласен. Дам объявление: «Глупый старик ищет учительницу жизни». Подойдет?

– Карточку не забудьте запросить. А то явится такая мымра, что и учиться не захочется.

– Это важно, Дарья. Спасибо. Так в чем же проговорился недоучившийся у вас Александр Дмитриевич?

– Была у него женщина, с которой они не сошлись почему-то.

Дарья приостановилась, улыбнулась с хитринкой.

– Еще одну сигаретку. Не возражаете?

– Шантажистка.

– Век вашу доброту не забуду. – И продолжала деловито: – Вы говорите, у погибшего ничего не нашли. Это не подтверждает самоубийство. Он все сам уничтожил, в тот же колодец выбросил. Не хотел, чтобы его опознали. Допускаете? Не все же предсмертные записки пишут. Я бы, например, никому не писала. На кой мне ляд кто нужен, если я насовсем удочки сматываю? А он вообще опустившийся человек. Правильно я говорю?

– Возможно.

– Точно. Но в таких сборах волнуешься наверняка. Можно что-нибудь и позабыть. Я в Сочи ехала, и то фен забыла. Представляете?

– А он что забыл?

Дарья открыла сумочку и протянула Мазину маленький кусочек бумаги, обрывок газеты, на котором был написан номер телефона, не совсем понятное слово «муз.» и заглавная буква В.

– Это я нашла, когда матрац забирала. Под подушкой. Напрягла способности и решила: муз. – музей, а В. – это Вера, та самая, что Александра Дмитриевича до сих пор волнует. Ну как? Кого лишился уголовный розыск?

– Потеря бесценная. Только вот… Может быть, бумажонку сам Александр Дмитриевич обронил?

– Шутите? Он этот номер во сне помнит…

О кладе в разговоре не было сказано ни слова.

В музей Мазин заходил в последний раз около тридцати лет назад по делу профессора Филина. С тех пор дела текущие постоянно отвлекали его от исторического прошлого края, но, обладая хорошей памятью, он без труда заметил происшедшие здесь перемены. Вместо тенистого скверика у ампирного особняка, в котором размещался музей, Мазин увидел залитую асфальтом площадку для экскурсионных автобусов. Расположенных в свое время на лужайке между вековыми липами скифских баб оттащили к чугунной ограде и выстроили в ряд позади литых петровских пушек, установленных на явно современные лафеты. Бабы стояли, сложив руки на животах, и осуждающе поглядывали на боевые орудия. Чем-то это напоминало демонстрацию женщин за мир, из тех, что так охотно показывает телевидение из-за рубежа.

Миновав миролюбивых скифянок, Мазин не стал использовать служебное удостоверение, приобрел в кассе билет и вошел в здание на общих основаниях. Внутри тоже произошли перемены. В большом зале, где он помнил экспозицию античности, время сдвинулось в далекое прошлое, через широко распахнутые двери застывшее чудовище с полуклыками-полубивнями не очень гостеприимно рассматривало посетителей.

Зато в вестибюле совсем другое существо, оживленное и добродушное, несмотря на преклонный возраст, энергично жестикулировало у застекленной витрины, на которой были выложены книги и фотографии. Оживленное существо оказалось местным писателем, открывавшим собственную юбилейную выставку. Понятно, что на такого рода мероприятие собрать добровольцев непросто, поэтому почтенного старца окружала не толпа восторженных библиофилов и почитателей, а всего лишь группа принаряженных в отутюженные галстуки пионеров, очевидно, десантированных с одного из автобусов, стоявших на площадке на месте бывшего сквера.

Обходя юную поросль, Мазин уловил несколько фраз писателя:

– А вот здесь, дорогие робята, на этом снимке я среди бойцов ЧОНа.

Снимок был маленький, и среди взвода вооруженных людей обнаружить будущего мастера слова было непросто, поэтому писатель указывал на одного из чоновцев сморщенным пальцем.

– Вот я, вот! Мы, ребята, с оружием в руках беспощадно боролись с бандитизмом и кулацким саботажем, но вскоре партия объявила новую экономическую политику. Вы, конечно, знаете, что такое нэп, ребята?

Ответила полная дама со строгими учительскими чертами лица:

– Конечно, они знают, Григорий Кузьмич. Вы же знаете, ребята?

Дама оглянулась на учеников.

– Знаем, – подтвердили те хором.

– Вот и хорошо, – обрадовался писатель. – Завидую я вам, как много вы теперь знаете… Значит, вы знаете, что новая экономическая политика сразу оживила жизнь в стране, заменив продразверстку продналогом. Знаете?

– Знаем, – ответили ребята, отводя честные глаза.

Мазин тоже отвел глаза и увидел скромно одетую женщину с указкой, которая стояла поодаль от писателя. Он остановился и услышал:

– И закончить я хочу, ребята, словами о тех великих свершениях, которые совершаются, и ленинские идеи вновь торжествуют, хотя мы и упустили… Но перестройка…

– Может быть, у ребят будут вопросы? – спросила женщина с указкой.

Школьники переминались с ноги на ногу.

Учительница сочла, что отсутствие вопросов нехорошо.

– Наши ребята робеют перед вами, Григорий Кузьмич. Они впервые видят писателя. Но я уверена, все они хотели бы знать о ваших творческих планах.

Мазин подумал, что, учитывая преклонный возраст юбиляра, вопрос прозвучал не совсем тактично, но ошибся.

Поблекшие глазки писателя блеснули чоновским огнем.

– Конечно, конечно. У меня большие планы. Все мы, советские писатели, должны жить в гуще жизни и вместе с народом бороться. Сейчас особое значение получила борьба за сохранение природы. Вот взгляните на это чудесное животное…

Он, видимо, давно заметил клыкастое чудище в соседнем зале и сейчас устремил туда радостный взгляд.

– Посмотрите на этого благородного красавца, которого мы уже не встретим среди нас!

«И слава Богу!»

Мазин живо представил себе такую встречу, в которой «благородного красавца» ни на какой прием не возьмешь, стрелять пришлось бы, а потом писать длинные объяснения.

– И я сейчас специально для вас, ребята, работаю над книгой, как сохранить для нас братьев меньших, и верю, что никто из вас никогда не ударит собаку, не обидит кошку…

Тут он наконец закруглился, завершив своеобразный переход от беспощадного уничтожения классовых врагов до защиты кошачьего поголовья, и все облегченно вздохнули, и даже печальное лицо скромно одетой женщины, которая, как оказалось, проводила встречу, несколько прояснилось, и она выразила писателю признательность от имени музея.

Как верно предположил Мазин, грустная и скромная женщина оказалась той самой Верой, к которой он и пришел к самому закрытию музея, чтобы поговорить, не привлекая излишнего внимания. Он коротко представился, сказал о необходимости задать несколько вопросов и вышел, чтобы дождаться ее у крайней короткой, напоминающей бочонок пушки-мортиры.

Вышла она быстро.

– Вам в какую сторону? – осведомился Мазин.

– Я недалеко живу.

– Мне хотелось бы поговорить с вами.

Странно, но Вера не удивилась и не спросила, зачем она понадобилась Мазину.

– Да, конечно. Только… Вам придется меня извинить, у меня не прибрано.

Мазину было бы трудно вспомнить, во сколько квартир прибранных и неприбранных приходилось ему входить без приглашения, но распространяться об этом он не стал.

– Всеобщая беда. Современная жизнь оставляет мало времени на уборку.

– Да, ужасно мало. Хотя я сейчас и отправила дочку к бабушке, но знаете, одиночество еще больше расслабляет.

По делу они не говорили. Мазин не спешил, разговор предстоял сложный, а ее, кажется, больше огорчал беспорядок в квартире, чем сам его визит.

На лестничной площадке Вера попросила:

– Подождите минутку, пожалуйста. Я мигом. Хоть немного…

– Не беспокойтесь, подожду.

Мазин остался в недоумении перед закрытой дверью. Предстояла очередная неожиданность. В этом он уже не сомневался. Но какая? Дарья ни словом не обмолвилась о кладе. Почему? Болтливый Александр Дмитриевич интимные тайны доверил, а случай из военных времен от огласки уберег? Не придал значения? Предположим. Но о монете говорилось и дома, у бабушки. Значит, и она не придала значения? Было и сплыло? Больше затронула смерть человека, который узнавал и хранил телефон Веры? Почему? Поспешила на помощь Пашкову? Или ревность скрытая? Сама Вера о смерти не знает. Иначе повела бы себя с большим волнением. Впрочем, погиб человек, может быть, для нее случайный, и судьба его особых переживаний не вызывает. Правда, она грустна. Или все-таки озабочена, хотя и восприняла его появление почти как должное…

Размышления Мазина прервал требовательный вопль большого серого кота. Нетрудно было понять, что это решительное животное относится к тем полудиким созданиям, что ведут борьбу за существование во дворах, на крышах и в подворотнях и отнюдь не нежатся на пуховичках у сердобольных обожателей домашней фауны.

Вопль свой кот издал, направляясь к дверям Вериной квартиры, подозрительно и недоброжелательно оглядывая на ходу Игоря Николаевича, – ты, дескать, чего тут дожидаешься? Едва дверь приотворилась и щель достигла необходимого минимума, кот, и без того тощий, сумел как-то особенно сжаться и проскользнул в квартиру, опередив Мазина.

– Пожалуйста, заходите.

– Вы управились очень быстро.

– Только смахнула со стола в кухне. Вы не возражаете, если я приглашу вас на кухню?

– Я уже забыл, когда людей приглашали в гостиную.

На кухне, вопреки предупреждениям хозяйки, все было в полном порядке, ни одной тарелки в мойке, ни крошки на клеенке, покрывавшей столик. Нарушал порядок лишь кот, который решительно занял позицию у холодильника и царапал дверцу лапой.

– Еще минутку, – попросила Вера. – Нужно утолить этого зверя, иначе он слова сказать не даст. Он большой нахал, но зато неприхотлив. Сегодня тебе придется обойтись хлебушком, дружок. Рыбки я купить не успела.

Кот все понял и несколько омрачился, бросив взгляд на Мазина, будто догадываясь, что лишился рыбки по его вине.

Вера накрошила в блюдце ломоть батона и полила молоком. Кот принялся за еду. Хотя он был и голоден, но ел с достоинством, а может быть, хлеб не возбуждал хлопотливой жадности. Однако своего кот добился, собственные дела решил в первую очередь и притих.

– Догадываюсь, почему вы пришли, – услыхал Мазин и оторвал взгляд от насыщавшего утробу животного.

Почти так же, но с большей напористостью сказал ему Филин. Мазина немного покоробило. «Какая уж тут «Нить Ариадны». Я и рот раскрыть не успею, а им все намерения мои ясны!»

– Потому вы меня по пути и не расспрашивали?

– Я же должна показать сначала.

– Показывайте, – согласился Мазин, готовый к тому, что ему представят инопланетянина, пришвартовавшего к лоджии «летающую тарелку».

Оказался, однако, не инопланетянин. Собственно, она уже держала это в руке, смятый почтовый конверт. Мазин счел его за ненужную бумажку, которую Вера собирается выбросить. Нет, бумажка предназначалась не в мусорное ведро. Вера развернула конверт и положила на клеенку желтоватую монету.

– Вы хорошо видите?

Мазин в эту минуту глазам не верил, но ответил сдержанно:

– Не так хорошо, как раньше.

– Сейчас я принесу лупу.

Мазин подержал монету на ладони – античная, благородный металл. Неужели?!

– Вот лупа.

На монете был изображен длинноволосый, довольно привлекательный мужчина, похожий на солиста из современного ВИА.

Вера пояснила:

– Это Митридат Шестой Евпатор, он трижды воевал с Римом, царь Понта, владел Крымом.

– Там закололся Митридат? – вспомнил Мазин.

– Не совсем так… Он хотел отравиться, но яд не подействовал, потому что он много лет приучал себя к ядам. Тогда он приказал рабу убить себя. А на обратной стороне Пегас, Митридат считался покровителем искусств.

Кот между тем слопал все наполнявшее блюдце, подобрел и начал бесцеремонно тереться боком о ногу Мазина. То ли проявлял доброжелательство, то ли блохи беспокоили.

– Это очень умный кот, – сказала Вера.

Зверь тотчас же посмотрел на нее с благодарностью.

– Не сомневаюсь, – ответил Мазин без должного восторга, и кот, безошибочно уловив интонацию, взглянул на него с осуждением.

«Интересно послушать, что бы он сказал об этой монетке, но придется спрашивать хозяйку».

– Прошу вас, расскажите, как она к вам попала?

– Вас сам факт интересует? Конечно, я понимаю, я должна была сразу обратиться, но поверьте, я нашла ее только утром. И целый день думала, а тут и вы.

– Не волнуйтесь! Лучше по порядку.

– Да-да, я понимаю. Лето сейчас, очень жарко…

Вера остановилась, и Мазин понял, что в отличие от Дарьи она нуждается в помощи.

– Да, жарковато, – поддержал он спокойно.

– Пекло! Ночью тоже очень душно, поэтому я оставляю лоджию открытой, хотя сейчас все боятся. Знаете, квартирные кражи…

– Знаю, – кивнул Мазин.

– Монету бросили в лоджию. Со двора. Ночью. Кажется, во вторник. Я очень чутко сплю, потому что трусиха. Сразу услышала, вскочила. Но темно, тихо, внизу никого. Я подумала, хулиганы камень бросили. Конверт я не заметила, он между цветами упал. Я на лоджию цветы комнатные вынесла. А сегодня вышла полить и увидела конверт, а в нем монету.

– Только монету? И ничего больше?

– Да, никакого адреса, никакой записки.

«Она должна была сказать – «ничего не понимаю»! Но не сказала. Значит, имеет предположение или знает, почему монету бросили…»

Мысль Мазина работала скорее лихорадочно, чем четко. Неожиданность оказалась гораздо неожиданнее, чем можно было предположить. Игорь Николаевич многое повидал на служебном веку, но такое, чтобы в квартиры забрасывали золотые монеты, случилось в его практике впервые. Обычно золото следовало обратным маршрутом.

«Что же делать? Признаться, что пришел узнать о погибшем, а все, что услыхал, полная неожиданность? Стоит ли? Конечно, Вера не преступник Филин, перед которым он просто права не имел до конца раскрыться, умалить авторитет. Авторитет был необходим, чтобы оставить Филина в состоянии неопределенности, сомнений, растерянности. Здесь напротив. Авторитет нужен, чтобы помочь этой, безусловно честной, но в чем-то, кажется, напутавшей женщине обрести уверенность. Ни в коем случае не надувать щеки, не изображать всезнайку! И все-таки придется рискнуть. Когда-то говорили, что риск – благородное дело».

– Монета из «клада басилевса»?

Вера наконец обрадовалась. Видно, ей было не очень понятно его поведение.

– Конечно! Потому и ко мне.

– А зачем? Или за что?

Мазин задал эти вопросы, откладывая главный, о судьбе клада.

– Не знаю, может быть, это предупреждение или угроза. Смотри, мол, и у тебя совесть нечиста.

– Разве?

Радость на лице Веры погасла, и оно вновь стало печальным.

– Если ошибка приводит к опасным последствиям, можно ли считать себя невиновной? Вы пришли ко мне первым, а должна былая.

– Мы встретились после того, как вам забросили монету. Ошибка была допущена раньше.

Игорь Николаевич не подчеркнул вопроса в последней фразе, оставляя возможность подумать над ответом. Но Вера ответила сразу.

– Раньше. Вы все знаете?

И хотя последние слова прозвучали четко вопросительно, за ними слышалась убежденность, что он, несомненно, знает.

Тогда Мазин сказал:

– Нет, не знаю.

Разговор чем-то напоминал недавнюю беседу с Филиным. Снова неожиданности, сомнения, трудный выход на правду. И в то же время все было не так. Идя к Филину, Мазин понятия не имел о кладе; идя в музей, подозревал, что смерть неизвестного с кладом связана. Скрывая незнание от профессора, старался узнать, что тот хочет скрыть; недоговаривая Вере, стремился поощрить ее откровенность. Наконец, признаваясь в лукавстве, над Филиным чувствовал победу, сознаваясь Вере, испытывал неловкость.