Текст книги "Клад"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

– Вера! Ты не выходила случайно в клетку?

Она ответила, помедлив:

– Я поняла, что это вы… Зря!

И повесила трубку.

Саша был разочарован. Все-таки «спасибо» услышать он надеялся. И даже на большее.

Не вышло…

Откликнулась Вера только зимой.

Никаких звонков в это время Пашков не ожидал, вел жизнь затворническую, но, как думал, полезную, работал, однако, пришли уже и сомнения, и вообще человек к жизни в одиночестве привыкает тяжело и не каждый может привыкнуть.

И вдруг звонок.

«Кто это?»

Возникла и досада, но и некоторое облегчение – можно было оторваться от листа бумаги, на который трудно ложились слова.

– Александр Дмитриевич?

Сказано было неуверенно, голосом человека, преодолевающего себя.

Он не узнал ее.

– Это я… Вера.

– Ах, Вера? Здравствуйте.

Прозвучало обрадовано, она почувствовала, заговорила иначе, торопливо, но свободно.

– Простите. Я, может быть, помешала, но нужно сказать… Понимаете, я как-то нехорошо вам тогда ответила. Помните? Простите. У меня было отвратительное настроение.

– А сейчас?

– Сейчас лучше. Многие помогли. Сегодня малышке полгода, и я вот звоню, всех благодарю, кто помог. Спасибо вам. Конечно, нужно бы пригласить, но…

– Временные трудности?

Она засмеялась.

– Сами понимаете. Называюсь мать-одиночка, но нас-то двое!

– Ну, примите поздравления. Главное, чтобы жизнь вошла в колею.

– А у вас? Вошла?

– Тяну лямку, но не жалуюсь, вам труднее, наверно.

А сам соображал, что, собственно, означают ее слова – «нужно бы пригласить». Косвенное приглашение или всего лишь формула извинения?

– Может быть. Но лямку не тяну. Ребенок – это же огромная радость.

Не без волнения спросил:

– А если я забегу все-таки на минутку? С какой-нибудь игрушкой. Разрешите?

– Ну, такого я разрешить не могу…

Сказано было, однако, не категорично, и он нашелся:

– И запретить не можете, верно?

Пришел он, набрав игрушек и на день сегодняшний, и на вырост, и бутылку шампанского, конечно, захватил, и еще Вере небольшой подарок. Шел и не представлял толком, зачем идет и чем этот визит кончится.

Встретила Вера его скованно. А когда начал вытаскивать подарки, совсем растерялась. Но «зря» на этот раз не сказала. Только:

– Ну зачем вы так потратились…

Узорчатая рижская свечка ей очень понравилась.

– Какая прелесть!

– По случаю Рождества.

– Еще Новый год впереди.

– А Рождество сегодня, западное.

– Вы разве католик?

Получилось, что встретились хорошо, даже шутливо. А потом серьезнее. Зажгли свечу и пили шампанское, не бурно и празднично, а немного грустно, не спеша. И разговор шел неторопливо, с паузами, но за ними не было неловкости, скорее – понимание, что не нуждается в многословии. И на судьбу друг другу не жаловались.

Малышка давно спала, а они сидели и смотрели на свечу, которая медленно, но неуклонно таяла.

Он вспомнил:

 
Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
 

– Откуда это?

– Пастернак. Из «Доктора Живаго».

– Вы читали?

– Да, мне дали почитать.

Она тактично не спросила, кто и что он может сказать об этом запрещенном романе.

Пауза затянулась.

– Кажется, мне пора?

Она не сказала ни «да», ни «нет».

– Не хочется уходить…

– Спасибо за подарки.

– Тебе спасибо. За этот вечер. Я ведь… все один и один.

Он встал и протянул ей обе руки. Ладони сошлись. Она не двигалась. Тогда он наклонился и поцеловал ее, вернее, прикоснулся к губам, ее губы чуть приоткрылись.

– Я останусь? – шепнул он, потому что горло перехватило.

– Если хотите…

Она не сказала «ты».

– Я останусь.

Потом она стелила на тахте, взмахнув простыней, и свеча погасла, но в комнату падал слабый свет ночника из спальни, где спал ребенок. Он хотел помочь ей раздеться, но Вера отстранила его руки.

– Я сама.

Тогда он торопливо разделся первый. Она расстегнула лифчик, и большие, налитые молоком груди опустились и следом на них легли освобожденные от заколок волосы. Она стояла в профиль, чуть наклонив голову и прислушиваясь к тому, что происходило в спальне, но там было очень тихо. Тогда она откинула край одеяла и легла рядом. Он провел рукой по ее холодному телу, она озябла, пока раздевалась.

– Я люблю тебя, – сказал он неуверенно.

– Не нужно об этом. Согрей меня. Мне холодно.

Он приник к ней. Она не отклонилась.

Потом, задыхаясь, он уткнулся лицом в подушку.

Она лежала, дыша тихо и ровно.

Он повернулся на спину.

Хотел сказать, глядя на тень от люстры:

 
На озаренный потолок
Ложились тени.
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.
 

Но сказал проще и искренне:

– Люблю. А ты?

И ясно увидел в темноте, как она повела головой.

– Кого же ты любишь?

– Федора.

Это имя он не ожидал услышать никогда.

– Разве не Генрих… отец?

– Нет.

Федор?! Длинноволосый, похожий на Христа художник из киногруппы казался не от мира сего. И никаких заметных знаков внимания Вере…

– Федор?

Снова она повела головой, но теперь уже сверху вниз.

В спальне вдруг шевельнулась девочка. Вера вскочила и бросилась туда.

Саша встал и оделся. Галстук сунул в карман. Она вышла в халате.

– Спит?

– Да, наверно, приснилось что-то.

– Извини, что я… на Генриха. Ведь у Федора…

– Я знаю. Не нужно об этом. Идите, Саша, я боюсь, Ирочку опять разбудим.

– Если я буду нужен, скажи.

– Хорошо. Идите.

Он шел зимней ночной улицей, не замечая мороза, шел скорее ошеломленный, чем обрадованный «победой». В который раз он оказался глупым и слепым. Ревновал к Генриху, обычному бабнику, любителю подобрать без особых усилий «что плохо лежит», и в упор не заметил Федора. Больше того, пропустил мимо ушей прямое его признание. Правда, это позже случилось, после съемок, и Саше в тот момент не до любовных историй было.

Это произошло, когда полностью рухнул его новый сценарий. Рухнул неожиданно, когда уже, хоть и не без потерь, одолел несколько незабываемых этапов, называемых вариантами, и режиссер с будущим директором даже прикидывали предварительную смету. Тут и произошло…

К худсоветам Пашков притерпелся, знал, что говорят там вещи ужасные, но потом все как-то образуется, и потому не сразу понял, что на сей раз вещи ужасные есть подлинно ужасные и не образуется ничего. Впрочем, ужасного было поначалу не так уж много! Вроде бы разыгрывалась обычная игра, когда умные дяди и тети высказывают несмышленышу горькие истины, а потом сходятся на том – что же взять с неразумного, раз он не Феллини? Все, в общем-то, «не Феллини» – картина будет «не Феллини», и замысел, и сценарий, и режиссер. «Не Феллини», но все-таки и не студия Довженко. Что-то есть… Так что с Богом! Снимайте свою «нетленку».

И в тот роковой день обычные благоглупости катились, казалось, своим чередом. Дама в замше сказала задумчиво, что острота сюжета повредит внутреннему смыслу замысла и нужен другой ритм, это не вестерн, нужно дать возможность зрителю не только сопереживать, но и поразмыслить. Мужчина с трубкой, напротив, счел, что будущей картине не хватает динамики, и почему это мы, черт возьми, не можем совместить ритм с мыслью? Нет, не видать нам успеха, пока не научимся профессионализму. И сколько можно предавать анафеме вестерн! Представитель рабочего класса заявил, что он и сам не Феллини, но твердо знает, что искусство должно воспитывать, и тут старшие опытные товарищи должны помочь молодому. Саша все еще считался преступно молодым, ему даже до сорока нескольких месяцев не хватало!

Выступление представителя трудового коллектива он выслушал, как и другие выступления, с пониманием и признательностью. Все шло рутинно, по накатанной схеме.

Но вот…

Новый выступающий сидел позади Пашкова, худсовет проходил в холле, и каждый расположился там, где досталось кресло. Этот оказался в дальнем углу, однако вначале Саша даже не обернулся, слышно было нормально, а фамилия выступающего – Заплечный – показалась забавной, но и только, ничего не сказала, он уже привык, что на обсуждениях присутствуют и выступают люди, о существовании которых не подозревают даже большинство кинематографистов, не говоря уже о зрителях.

– Товарищи! Я вас не понимаю…

Непринужденную обстановку сменило напряженное молчание. Мужчины почему-то подтянули ноги, а женщины поправили юбки на коленях.

– Я не понимаю, почему наше обсуждение происходит в некой безвоздушной атмосфере, в своего рода колбе, наполненной формально-эстетическими построениями.

Саша простодушно улыбнулся безвоздушной атмосфере и колбе с построениями, остальные нахмурились.

– Я призываю вас на свежий воздух, туда, где кипит реальная жизнь. Повседневная советская жизнь, которой я не ощущаю здесь, на нашем совете, и, увы, не вижу в сценарии. И я хотел бы обратиться к автору и спросить: где вы видели людей, подобных вашим героям? У нас? Не верю. Я лично таких «героев» никогда не видел и будущей картины тоже не вижу.

Теперь уже обернуться пришлось, и Саша увидел человека, который заметно отличался от других присутствующих. Все были в основном равнодушны, некоторые лениво-доброжелательны, и только этот смотрел на Пашкова так, будто Саша только что вытащил у него из кармана туго набитый бумажник.

Сравнение показалось забавным, и только позже Пашков постиг, как близко оно к истине. Ведь не о советских же людях в самом деле пекся этот озлобленный человек, он кровно переживал, что сценарий сейчас одобрят и за семьдесят страничек (да какие там семьдесят! Ведь сплошь диалоги!) текста этот выскочка-провинциал получит кучу денег. Такими, во всяком случае, представлялись чужие деньги неудачнику от кинематографа. И он был беспощаден.

– У нас подобных ущербных людей нет! Это не наши люди, и мы не пропустим их на советский экран.

Саша мог возразить, что «не наших» он просто не видел, за рубежом-то никогда не был, даже в Болгарию туристом не ездил, но откровенная злобность подавила его.

«Псих какой-то», – подумал Саша.

Время, когда обсуждался сценарий, назвали впоследствии застойным. Не следует, однако, думать, что застой – это сплошная тишь, не знающая бурных всплесков. С обманчиво мирных склонов нередко обрушивались лавины. Одна из них и погребла Сашу. Он растерянно посмотрел на режиссера, ожидая резкой отповеди «психу». Но режиссер только неопределенно покачал головой…

– Что вы? Почему смолчали? Или наплевать на этого дурака? – спросил Саша, когда они остались вдвоем, ибо члены совета вдруг заспешили по своим важным делам, не приняв никакого решения, потому что время якобы не терпит.

Режиссер снова покачал головой, на этот раз более определенно. Движение означало – нет, не наплевать.

– Может быть, зайдем в «Юпитер», обсудим? – предложил Пашков.

«Юпитером» называлась забегаловка в квартале от студии, место, хорошо знакомое кинематографистам.

И снова режиссер повел головой отрицательно.

У Саши впервые заскребло на сердце, знак был мрачный. Режиссер обычно охотно откликался на подобные предложения. На этот раз он сказал:

– Знаете, у меня, откровенно говоря… Короче, я на мели.

Никогда прежде подобные обстоятельства его не смущали.

– Какое это имеет значение? У меня…

– Нет, лучше в другой раз.

В голосе, однако, не было уверенности, что другой раз наступит.

Они простились, не поставив точки над «и», и Саша зашел в «Юпитер» сам, чтобы перекусить и разобраться в происшедшем.

И разобрался. Точнее, ему помогли.

В «Юпитере» было просторно. Время послеобеденное, но еще не вечернее. Обычная пауза, что Сашу в его настроении вполне устраивало. Взять он решил самое простое – сосиски и портвейн.

– Стакан портвейна.

– Может быть, бутылочку? – услышал он сзади.

Из глубины темноватого зала подошел не замеченный сразу художник Федор.

Если бы Саша знал, что художник в «Юпитере», он не пошел бы туда. О Федоре у них был не так давно разговор с режиссером. Обсуждали будущую киногруппу, в общем, на прежней основе, но о Федоре режиссер сказал:

– Художника я нашел другого.

– Почему?

– Федор сейчас не в форме, – ответил режиссер уклончиво.

– В каком смысле?

– В прямом… Короче, «насчет Федора» начальство распорядилось.

– Что-нибудь случилось?

– Ах, Саша, ну зачем вам наши мадридские тайны? – обнял его режиссер за плечо. – С Федором многие хотели бы работать. А я присмотрел талантливого парня. Правда, с закидоном, дома сюр гонит, но когда надо, может… Может, Саша, может. Поверьте, без хорошего художника мы не останемся.

Самого Федора Саша давно не встречал.

И вот он тут, в «Юпитере». И сразу видно, что значит не в форме. Да какая форма, Федор еле на ногах держался.

– Может быть, хватит, Федя? – спросил бармен, всеобщий знакомый и приятель.

Федор посмотрел на бармена с согласием, но приложил руку к левой стороне груди.

– Не могу.

Бармен взглянул на Сашу.

– Дайте бутылку, – кивнул тот.

– Спасибо, – откликнулся Федор признательно и пошел к столику быстро, стараясь не качаться. Выпил он тоже быстро, а потом опустил голову на руки и так посидел, будто валидол принял.

– Извините.

– Какой разговор! Не чужие ведь.

– Я бы не обратился к вам, но я знаю…

– Что?

– Как что? Вы же с худсовета?

– Да.

– Разве вынос тела не состоялся? Я очень рад. Очень рад.

Выпитое на время стабилизировало Федора. Взгляд собрался, щеки порозовели, и в словах прозвучала почти подлинная радость.

– Да, я рад. Поверьте, я не завистник, меня, конечно, вынесли в белых тапочках, но я вовсю не хотел, чтобы и вас тоже… Я, поверьте, считаю ваш сценарий удачным. Я интересовался. Гораздо лучше, чем первый. Вполне. А я что? У меня обстоятельства… Это от вас не зависит, зачем же мне злорадствовать? Значит, меня неправильно информировали. Сплетни. У нас это бывает. Ведь Заплечный… Какова фамилия, а? Впрочем, это совсем неудивительно. Никаких совпадений. Наверняка из палаческого рода. Так и прозвали. А почему бы и нет? Это тоже профессия. И не самая легкая. Я бы, наверно, не сумел. А его прадеды умели. И он тоже.

Саша, конечно, уже понял, но спросил растерянно:

– Что умели?

– Ну, весь этот набор: колесование, четвертование, на дыбу подтянуть, кнутом вытянуть, чтобы кожа лопнула, а сам живой, показания дал, покаялся. Это всегда ценилось – покаяться. Вот представьте себе, Зиновьев и Каменев не признались бы, что шпионы, а? Что было бы? Сорвали спектакль, а? Значит, вас миновала чаша сия?

– Я не каялся.

– Он не выступал?

– Он выступал.

– Ах, вы-сту-па-ал? – протянул Федор выразительно. – Ну, тогда, Саша, ничего не поделаешь. Игра сделана.

Федор сказал это так уверенно, что Саша сразу поверил пьяному художнику. Поверил и не мог верить. Ведь речь не о денежной потере шла; хотя и она была более чем значительной в Сашином масштабе цен. Все жизненные планы и надежды рушились в одночасье. Как же жить теперь?

– Вы уверены?

Федор вздохнул.

– Возьмем еще бутылочку? Скоро это станет для вас, как и для меня, труднодоступным.

Саша взял.

– Он такой влиятельный человек?

– Заплечный-то? Тля.

– Откуда же у него решающий голос?

– А у него и нет решающего голоса. Он не голос, он рупор. Потому что близок…

Федор протянул палец в сторону засиженной мухами люстры.

– Там… Он изрекает то, что думают там, наверху. А там уже сложилось мнение. И он сообщает мнение. Просто, как пуля в затылок.

– Но почему именно он? – сказал Саша, уныло понимая, что вопрос его глупый и никакого значения не имеет, кто именно возвестит «мнение», зачитает приговор и нажмет курок.

Федор так и откликнулся.

– А какая разница, он или не он? Я же сказал, у него наследственная профессия – ломать позвонки. Он, между прочим, в медицинском учился. Но, сами видите, из костолома костоправа не сделаешь. А тем более писателя. Что, впрочем, не мешает ему быть членом и СК, и СП, и членом худсовета, как видите. Но работает по основной специальности… Ваше здоровье, Саша. Вы мне симпатичны.

– Но зачем ломать позвонки?

– Значит, так нужно, – ответил Федор.

– И ничего не поделаешь?

– Ни в коем случае. Я вам чертовски сочувствую. Вы попали под колесо. Нет, не истории, простое колесо. Хотя, может быть, и истории. Но есть ли разница между колесом истории или какой-нибудь трехтонки Горьковского автомобильного завода? Колесо – оно колесо, Саша. Все думают, что колесо изобрели, чтобы ездить. Ну, на дачу, а если повезет, то и в Крым. Но не всем везет. Одних колесо везет, а других… колесует. Поверьте, я знаю, что такое попасть под колесо.

«Ты знаешь, – подумал Саша недоброжелательно, ибо хуже своего несчастья сейчас не представлял. – Под бутылку ты попал, а не под колесо».

– Не вешайте, однако, нос. Удар сильный, я понимаю, особенно для периферийного человека. Утвердиться в Москве, я понимаю. Но и Москва не рай, поверьте. Здесь тоже не всем сестрам по серьгам. А у вас… У вас там замечательные девушки. Даже не верится, какие у вас встречаются девушки…

Меньше всего был расположен Саша говорить сейчас о девушках, ему захотелось выругаться и уйти.

– Не до девушек, Федор.

– И напрасно. Плюньте вы на Заплечного и его хозяев. Ну кто они в самом деле? Рабы, ничтожества.

– Мне они хребет сломали, вы сами сказали.

– Бросьте! – отмахнулся Федор, но тут же поправился: – Понимаю я вас, понимаю.

– Вы в самом деле выпили лишнего, Федор. Мне пора… собирать чемоданы.

– Саша, милый, переживите это, ладно? Это можно пережить. Посмотрите с другой стороны. Если начальник недоволен, значит, в вашем сценарии что-то есть. Гордитесь!

Довод Саше не показался.

– Утешение слабое.

– А если я о себе расскажу?..

– Лучше о девушках, – оборвал Пашков.

Федор поставил стакан, не допив.

– Как скажете. Кто платит, тот и заказывает музыку. Я хотел о другом, но если о девушках, пожалуйста… Это тоже интересно.

– В самом деле?

– Не иронизируйте. Многие из нас даже не подозревают, что бывают замечательные женщины. Или, как говорят малокультурные люди, очень замечательные. Знаете, Тургенев был совсем не так наивен, как сейчас кажется. Он был художник, видел то, что недоступно обывателю.

– Вы еще о Тургеневе хотите?

– Не о нем. О девушке. Она живет в вашем городе. А вы работали вместе и не видели.

– Пора мне, Федор.

– Понимаю. Я хотел бы передать ей привет, но не нужно. Что такое привет? И зачем я ей вообще? Вы же видите меня?

– Вижу.

– А вы, кажется, всего и не знаете…

– Взять вам еще вина?

– Нет, хватит… А впрочем, возьмите.

Саша покинул «Юпитер», мягко говоря, не в лучшем настроении. О Федоре он тут же забыл и принялся из гостиничного номера интенсивно названивать режиссеру. Но тот исчез. Со студии ушел, дома не появлялся. Жена неизменно и сочувственно отвечала пьяному Саше, что мужа нет и она о нем ничего не знает. На другой день только Саша сообразил, что режиссер тоже напился, но уже не с ним.

Простились они на вокзале. Режиссер пришел проводить бывшего автора до вагона.

– Саша! – Он по привычке обнял его за плечо. – На меня зла не держите. Кино – жестокая штука. А я в самом деле не Феллини, который там, в свободном мире, любой бред снять может, никого не спрашивая.

– Разве я бред написал?

Они стояли на платформе под часами, и стрелки нервически дергались, будто спешили отсчитать последние минуты их сотрудничества.

Режиссер отнесся к вопросу серьезно.

– Смотря с какой позиции взглянуть. Ведь там у вас… Простите, у нас. Ну, короче, нам это кажется нормальным, а им нет. Вы видите в нашей жизни что-то такое, пугающее, а они этого видеть не хотят. Не нужны им эти страхи, намеки на неблагополучие. Нет его в лучшем из плановых государств. Ферштейн? А раз в «жизни так не бывает», выходит, ваш сценарий – бред. Если все видят милого котеночка, а вы крысу, значит, у вас бред, белая горячка. Значит, от вас подальше нужно держаться, вернее, вас подальше держать. Вот они нас и послали… подальше.

– Не мы же одни сценарий одобрили.

– Ну, вы неумолимы, Саша, – сказал режиссер и с надеждой взглянул на прыгающие стрелки. Ему стало скучно. Он не любил объяснять азбучные истины.

– А они от нас, как от зачумленных…

– Неумолимы и просты душой. Они оказались близорукими. Пошли на поводу у вашего таланта, если хотите. И их поправили. А они доверяют впередсмотрящему. Все просто, Саша, пора в вагон.

Саша двинулся покорно к открытой двери, но у самых ступенек не удержался.

– И вы доверяете?

Режиссер вздохнул.

– Я не обижаюсь на вас, Саша. Но у него бинокль. И право журить нас, близоруких… Отечески.

– Отечески?

– Ах, Саша! Мы же с вами так хорошо понимали друг друга. Спросите что-нибудь полегче.

– Хорошо. О Федоре.

– Он не любит, когда о нем говорят. Но раз уж вы виделись в «Юпитере»…

– Да. Откуда вы знаете?

– Я зашел туда после вас. Он испытывает к нам симпатию. Это факт. Но он сказал: «Мне бы ваши заботы». И был прав. Федор погибает, Саша, а мы еще вернемся за подснежниками? Вы же не поставили на себе крест, надеюсь?

– А он? Почему?

– Большая беда. Он попал в аварию.

Саша не понял, подумал, что режиссер говорит иносказательно.

– Какую аварию?

– Обыкновенную, автодорожную.

– Но он…

– Он, как видели… Но сын погиб, а жена того хуже…

«Поезд номер… отправляется», – разнеслось по платформе.

– Пора, Саша.

– Что с ней?

– Он надеялся. Но вот сделали операцию… и ничего, полная инвалидность.

– Неужели?

– Садитесь, пассажиры! – повторила проводница.

– Ну, Саша, гора с горой не сходится…

– Понятно.

– Не дуйтесь, ладно?

Слово показалось ему смешным.

– Не буду.

Состав медленно тронулся, и Саша вскочил на подножку, толкнув проводницу, которая не замедлила проворчать:

– Вот зевают, а потом толкаются.

Пашков протиснулся в неширокое пространство между тамбурной стенкой и могучим телом, забранным в черную шинель – и то и другое оказалось одинаково твердым, – и, приподнявшись на цыпочки, хотел из-за плеча проводницы махнуть рукой, попрощаться, но режиссер в заграничной дубленке, которая, как он уверял, была австралийской, натуральной, сшитой из шкуры кенгуру, уже отвернулся и шагал прочь по перрону.

Конечно, в те дни все, что касалось Федора, прошло если не мимо ушей, то как-то глухо, не задевая по-настоящему нервов. А теперь вот вернулось и прокричало прямо в душу, внеся сумятицу и обиду.

«Ну, ладно, у них возникла настоящая любовь. А жизнь распорядилась по-своему и приковала одну к ребенку-полусироте, а другого к неподвижной жене. Все это трагично и благородно, по-тургеневски, как Федор сказал. И его, Александра Пашкова, Вера не любит – что поделаешь! Но зачем тогда уступила, а если уж уступила, зачем сказала правду, которая больнее лжи? Зачем позвала его? Чтобы отблагодарить за коляску? Расплатиться? Да он ведь ничего не требовал! Или требовал? Сам себе не отдавая отчета? Себе не отдавал, а она чувствовала и посчитала долгом расплатиться? Что же это – повышенная щепетильность или подсознательная проституция, о которой пишут сейчас так много и почти благожелательно? Ощущение тела как разменной монеты, платежного средства? Ведь чувств не было! Или была элементарная потребность в мужчине? А он оказался не тем… И вот разочарование. Чисто постельное. И не удержалась, ужалила… Любишь?» – «Нет. Иди!» Расплатилась за все: и за коляску, и за испытанное разочарование, унижение? За то, что своей любви изменила? За то, что он подкрался, воспользовался положением, купил коляску и пришел должок получить? «Ну, получил и проваливай. Квиты!»

«Квиты!» – не подытожил он, а точку поставил на мыслях, на которые не мог найти ответа. Интеллигентские представления. Плюнь! Действительно квиты и свободны друг от друга. Можешь даже победу записать. Есть же мужики, что списочек ведут. Но ему списочек ни к чему, на пальцах все «победы» сосчитать можно и даже свободные останутся.

Дни до Нового года Саша провел, как сам это иронически определил, в состоянии душевного дискомфорта. А на Новый год его пригласил бывший сокурсник, он не рвался, но пошел. Компания оказалась разношерстной; Саша чувствовал себя чужим, пришлось пить, чтобы сломать барьеры, но тут разве рассчитаешь? В итоге оказался рядом с незнакомой женщиной, а может, их даже сводили? Не помнил. Пили на брудершафт, а часа в два он предложил ей:

– Куда поедем, к вам или ко мне?

– Я не одна.

– Значит, ко мне.

Утром он проснулся и застонал.

«Если не найдется опохмелиться, сдохну…»

К счастью, нашлось. Выпил с отвращением и надеждой. Слава Богу, помогло. Тогда огляделся. Ничто не напоминало о пребывании другого человека. Но след все-таки обнаружился – бумажная салфетка на журнальном столике. Губной помадой было написано: «Меня зовут Марина, а не Вера».

Упоминание о Вере разозлило. Он смял салфетку и выбросил в форточку.

Потом месяца через два встретил новогоднего сокурсника, спросил между делом:

– А как там Марина?

– Марина? – удивился тот. – Да я, старик, ее не знаю. Кажется, она из Курска на праздник к подруге приезжала.

Опять было стыдно, но Марина свое дело сделала, отделила от Веры.

После Нового года Пашков погрузился в литературные занятия, все еще сулившие надежды, и работал с увлечением. В поисках дополнительных материалов пришлось зайти в музей. Увидеть там Веру он не предполагал, считал, что она все еще дома, в отпуске. Но оказалось, что время движется быстрее, чем он ощущал, и они встретились. Во вполне официальной обстановке, а она даже при исполнении, с указкой в руке, только что проводив очередную экскурсию.

Хотя Александр Дмитриевич был давно не юноша, он не изжил окончательно некоторые предрассудки молодых лет. В частности, считал, что близость если и не связывает людей навечно, подобно церковному венцу, однако и не проходит бесследно, и потому не смог не удивиться ровному, обычному «вы», с которым Вера к нему обратилась, встречи вовсе не избегая. Даже о ребенке охотно, и зная меру, сказала несколько слов. А главное – указку держала совсем свободно, ни одним непроизвольным движением не выражая смущения. Указка, как стрелка барометра, показывала на спокойное ровное состояние духа, будто между ними ничего и не было.

Так она определила их новые отношения, ставшие снова простыми, но обоим все-таки нужными, ибо они не прервались, как он было решил в сумятице, а, напротив, вошли в разумно признанные границы, и Саша помнил ее праздники, приходил без вызова, пил чай и уходил в положенное время, прикасаясь на прощание к ее щеке.

И вдруг…

«Саша, вы не сможете зайти ко мне вечером?»

За много лет раздался такой звонок, и, положив трубку, Пашков уже не сомневался, что звонок тревожный.

День он провел, ожидая неприятного, но Вера встретила его почти как обычно.

– Хотите чаю?

– Потом. Сначала, что стряслось?

– Кое-что. Не знаю, как начать…

– Начни с конца.

– Хорошо, – согласилась она серьезно. – Монету, которую вы мне подарили, придется передать в фонды.

«Господи! Испортила песню».

– Вера! Ну что у тебя за повышенная совестливость!

Она жестом отвела его упрек.

– Нет-нет. Тут другое. Сегодня в музей пришел молодой человек лет тридцати, отрекомендовался нумизматом, историком-любителем, которого интересуют античные монеты, бывшие в обращении в Северном Причерноморье…

– Ну и послала бы его в… Причерноморье.

– Вы недослушали. Он сказал, что на днях в музей передал античную монету Александр Дмитриевич Пашков, и эта монета его очень интересует, он хотел бы взглянуть на нее.

– Бедная Вера! – только и мог произнести Пашков.

– Нет, мне повезло. Монета была у меня в сумочке, я собиралась к мастеру подобрать цепочку.

– В самом деле повезло, – пробормотал Саша и подумал: «Только не мне», лихорадочно соображая, кто и как мог узнать о монете. От кого? Фрося? Доктор? Может быть, мать?..

– Пришлось попросить его подождать. Я вышла, вернулась и показала монету.

– И все?

– Нет. У него был фотоаппарат, и он попросил сфотографировать монету. Я не могла отказать, он бы обратился к директору.

– Я понимаю, Вера. Сдай… Попробуй оформить поступление задним числом. Досадно. А как зовут этом нумизмата?

– Валера.

– И все?

– Простите, Саша. Я растерялась и не записала фамилию.

– Понятно. Не огорчайся, Вера. Подарок за мной. И плевать на этого фаната.

– Он мне не понравился.

– Мне тоже. Но я свалял большого дурака. Старуха-то просила продать монету в музей. Вот и похвастала, наверно, что обогатила ваше заведение. Так меня и разоблачили. Поделом вору и мука. Только не осуждай меня за это невинное вранье.

– Я сама виновата, Саша. Я не должна была принимать такой подарок.

– Не будем каяться. Ведь справедливость восторжествовала.

– Не совсем. Это не рядовая монета, Саша, и я уверена, Валера искал ее не случайно.

– Ты не знаешь коллекционеров.

– Зато я знаю другое: эта монета из «клада басилевса».

Вера произнесла название клада и посмотрела на Пашкова, ожидая его реакции.

«Клад басилевса»? Это еще что такое? Неужели тот самый, знаменитый, что украшал музей до войны?»

Пашков вспомнил: клад исчез за год до его рождения, во время оккупации его вывезли немцы, один из уникальных кладов, находка конца прошлого века.

– Эта монета из «клада басилевса», – повторила Вера настойчиво.

– Я вспомнил. Разве немцы его вернули?

– Нет, конечно.

– Тогда монета не из клада.

– Из клада, Саша. Посмотрите лучше сами.

Вера взяла со стола и протянула ему «Археологический вестник» за 1884 год.

– Вот… Я принесла из музея, чтобы показать. Здесь воспроизведены все предметы из клада. Смотрите!

Александр Дмитриевич скользнул взглядом по диадеме и фаларам, четко воспроизведенным на гладкой, почти не потемневшей за сто лет бумаге. Дальше на страницах рядами были изображены все пятьдесят шесть монет, найденных вместе с сокровищами.

– Вот эта! Смотрите!

Вера достала лупу и положила монету на страницу «Вестника».

– Сравните.

Все еще в сомнении, он навел лупу на монету, затем на ее снимок. Монета была та же, что воспроизводилась в «Вестнике».

– Любопытно, хотя и не факт.

– Почему не факт?

– Монеты не чеканились в единственном экземпляре.

– Вот сюда посмотрите. Над ухом.

Он снова навел лупу на страницу. В самом деле, маленький дефект, небольшая вмятина, повторялась в одном и том же месте, над ухом царя, и в оригинале, и в печатном изображении.

– Как тебе пришло в голову их сравнивать?

– Сама не знаю. Когда этот Валера ушел, я заинтересовалась датой, а в «Вестнике» есть статья о датировке находок на нашей территории. Вот и заглянула, потом прошлась глазами по кладу – вижу, что-то похожее. Взяла лупу и ахнула! А вы не поражены?

– Я стараюсь мыслить логично. Предположим, монета из клада. Ну и что? Она могла пропасть еще до войны.

Вера резко повела головой.

– Нет! У клада целая история. Перед войной заместителем директора по науке в музее был Кранц Леонид Фридрихович. Долгое время считалось, что он, как немец по происхождению…

– Я слышал. Он пытался спасти клад, а его оклеветали и даже репрессировали. Что-то в этом роде? А потом он погиб при странных обстоятельствах…

– Да. Но сейчас не в этом дело. Он действительно замуровал клад в стене и, так как был пунктуальным немцем, перепроверил перед этим описи. На последней его рукой написано: «Все перечисленные предметы в наличии – 26 июля 1941 года». Я сегодня подняла эту бумагу. Потому и позвонила. Что, если клад не вывезли?