Текст книги "Клад"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Павел Александрович Шестаков
Клад

Труп сидел у колодца, схватившись за стальную рукоять ворота. Голова свисала на грудь, лица не было видно. Можно было предположить, что погибший поднимал ведро и не удержал, выронил. Тяжелая, наполненная бадья устремилась вниз, разматывая цепь и раскручивая ворот, а он замешкался, не отскочил вовремя и попал под вращающуюся рукоять, набиравшую обороты. Первый удар оглушил, потом пришел смертельный. Человек упал на колени, опустился всем туловищем и остался сидеть на согнутых ногах, судорожно сжав в кулаке убивший его металл.

Таким, присевшим у колодца, увидела его на рассвете женщина из соседнего дома. Она вышла на крыльцо, любопытствуя, ждать ли нового дождя после вчерашнего ливня, но туч не увидала, а незнакомого человека в странной позе заметила, заинтересовалась, что за алкаша к соседям занесло, подошла к низкому заборчику и вдруг поняла, что «алкаш» мертв…

Мазин отложил снимок, мельком глянул на другой – крупно выделено лицо, обрамленное длинными, но жидкими, слипшимися в крови волосами, присохшими к впалым щекам, – сталь «испортила фото», смазала характерные приметы. Подумал: опознать будет трудно. Никаких документов при погибшем не нашлось. Иссохший, неряшливо одетый, покойник был, по всей видимости, из приумножившегося в последнее время племени бомжей, он же бич – бывший интеллигентный человек.

Соседка показала, что видит потерпевшего впервые, а хозяева двора вообще ничего не показали, ибо одинокий старик хозяин недавно скончался, дом завещал преклонного возраста сестре, с которой при жизни не ладил, а та жила в городе. В доме же временно и непостоянно обитал с согласия наследницы некий Александр Дмитриевич Пашков, которого соседка уважительно называла писателем. Но и писатель, видимо, в доме не ночевал, на дверях висел никем не потревоженный замок. Скорее всего бич забрел во двор случайно, мучимый похмельной жаждой, однако не справился с непривычным устройством и нашел вместо освежающей влаги нелепую смерть.

Такая вырисовывалась очевидность. Происшествие грустное, но рядовое, рутинное. Оставалось соблюсти формальности, тем более что и настроение Мазина не располагало к отвлеченным размышлениям. Другим, лично его касавшимся, была занята голова. Причем «касавшееся» не свалилось как снег на голову, а скорее обухом по голове пришлось…

Он придвинул к себе другую бумагу. Ее совсем недавно вручил Мазину начальник управления в своем кабинете, присовокупив сухо:

– Вот, Игорь Николаевич, ознакомьтесь и изложите свое мнение.

Бумага, видно, была не из приятных, но кто же посылает в высшие инстанции бумаги приятные?

Начиналась она словами:

«Товарищ генерал!»

Автор или не знал подлинного звания нового шефа, носившего пока еще полковничьи погоны, или – что бывает – хотел польстить адресату. Зато дальнейшее написано было напористо, в лихой обличительной манере.

«Обратиться к Вам меня заставляет чувство долга бывшего офицера милиции и потребность наряду со всеми советскими людьми активно участвовать в революционной перестройке нашего общества.

Как известно, в преодоленные партией времена застоя разъедающая язва негативных явлений затронула и органы внутренних дел. Конечно, в рядах милиции всегда было много честных бойцов, самоотверженно защищавших права и достоинство граждан. Однако воинствующие застойщики, имея высоких покровителей среди бывших руководителей министерства, всячески изживали неугодных, пользуясь клеветническими и провокационными приемами. Среди пострадавших оказался и я.

Будучи при исполнении служебных обязанностей, я по-прямому призыву граждан, зафиксированному в соответствующем акте, пытался призвать к порядку зарвавшегося пьяного хулигана, за что и поплатился. Хулиган, назвавшийся кинодраматургом, а ныне нигде не работающий Пашков нашел защиту в лице приятеля, столичного журналиста Брускова, в результате чего я был вынужден оставить службу и пострадал не только материально, но и мое честное имя. Непосредственным организатором расправы со мной в корыстных целях явился и сейчас занимающий высокий пост во вверенном Вам управлении подполковник И. Мазин, который пользовался особым расположением разоблаченного и осужденного преступника Чурбанова, от которого и получил повышение в звании.

Чтобы мое заявление не осталось голословным, прилагаю статью из газеты, которая в свое время активно популяризовала высокопоставленного взяточника Чурбанова, а теперь пытается выступать с позиций перестройки, вводя в заблуждение доверчивых читателей. Приложенная статья, написанная вышеупомянутым Брусковым, наглядно характеризует связь Мазина с Чурбановым.

Действуя исключительно в интересах гласности и перестройки, я лично для себя ничего не добиваюсь, но хочу раскрыть истинное лицо чурбановца Мазина, чтобы Вы могли с ним объективно разобраться и решить, достоин ли такой человек высокого доверия в наше время, когда от чекиста, как никогда, требуются чистые руки, как говорил Феликс Эдмундович Дзержинский.

Что касается беспринципного работника печати Брускова, то о нем я направляю соответствующее письмо в редакцию.

С глубоким уважением и надеждой на торжество социальной справедливости, бывший лейтенант милиции

В. Денисенко».

Разумеется, за долгие годы службы Мазин притерпелся к жалобам, доносам и анонимкам на собственную персону, но заявление пострадавшего бывшего лейтенанта выходило за привычные рамки, не укладывалось в обычные стандарты лжи и клеветы, скорее это был сюр, что в словаре расшифровывается, как «причудливо искаженное сочетание реальных и нереальных предметов». В данном случае «причудливо» объединялись и искажались факты, образуя абсурдную псевдореальность. Мазин уже давно с тревогой и печалью замечал, что в запутавшейся нашей жизни абсурд все больше утверждается в правах. Тесня здравый смысл и подавляя разум, он успешно питает и обслуживает зло. И хотя Мазин всю жизнь по долгу службы и убеждениям противостоял злу, лично против него зло в подобной форме обратилось впервые.

Он был подавлен и все-таки не настолько, чтобы не удивиться странному и тоже внешне абсурдному соседству фамилии Пашкова в двух таких разных бумагах. И потому Мазин, прежде всего повинуясь профессиональному навыку, подчеркнул в одной бумаге слова – «писатель Пашков», а в другой целую строчку – «хулиган, назвавшийся кинодраматургом, а ныне нигде не работающий Пашков». Потом под словом «ныне» провел еще одну черточку. История, о которой говорилось в заявлении, произошла не менее десяти лет назад, и то, что Денисенко не только не забыл обиды, но и хорошо осведомлен о нынешнем положении своих обидчиков, проливало некоторый свет на личность «пострадавшего».

Сказать, что Мазин знал Пашкова, было бы натяжкой. Всего дважды он его видел и только один раз разговаривал. Видел впервые еще до «истории», когда в городе снималась картина о местном подполье и милиция, как положено, обеспечивала порядок и безопасность на натурных съемках с пиротехникой и каскадерами. Мазина это, правда, непосредственно не касалось, но он полюбопытствовал и заехал на огражденную территорию.

Каскадер в это время готовился прыгнуть с крыши старого дома. Он стоял, ухватившись за трубу, и с беспокойством поглядывал на картонные ящики, выложенные на асфальте, на которые ему предстояло благополучно приземлиться.

Подвыпивший зевака громко хвастался за спинами милиционеров:

– Подумаешь, высота! Только ящики губють. Да я б с такой крыши безо всякой тары запросто б сиганул!

– Вы мешаете, товарищ, – урезонивала зеваку джинсовая женщина из съемочной группы.

– Да, да! Прекратите там реплики! – крикнул и режиссер.

Режиссера Мазин опознал сразу: тот сидел на персональном раскладном стуле с надписью на спинке «Гл. режиссер» и рассматривал каскадера в оптическую трубку, так называемый визир. Зато автора Мазину показал коллега. Пашков, скромный музейный работник, как-то сиротливо держался в стороне, словно не зная, что ему делать среди людей, воплощающих его творческий замысел.

Потом фильм вышел на экраны. Один из многих, не худший по тем временам, но Игорь Николаевич воспринял его скептически, может быть, потому, что, когда на экране герой с пистолетом отважно отрывался от крыши, Мазину вспомнился подвыпивший зевака и его – «только ящики губють…».

Лично с Пашковым Мазина в самом деле свел «беспринципный работник печати» Брусков.

Когда-то очень давно Мазин занимался муторным делом пропавшего старика Укладникова, которого поначалу сочли потерпевшим и даже жертвой, а «убийцей» оказался он сам, да еще и военным преступником в придачу. «Делом» заинтересовался начинающий журналист из областной молодежной газеты. Проявив завидную прыть, он «захватил» Мазина прямо на дому, в собственной квартире. Звали его Валерий Брусков. Игорь Николаевич подумал тогда: «Парень воображает себя репортером, пробравшимся на виллу Брижит Бардо». Но ирония оказалась поверхностной и недальновидной. Брусков вскоре преуспел и из газеты местной и молодежной с ходу вскочил в центральную, широко известную, интеллектуальную и проблемную.

Вторично Брусков обрушился на Мазина с оригинальным редакционным заданием – описать не самый интересный, но нераскрытый случай. Так и сказал, расположившись вполне раскованно в служебном кабинете Мазина, модный, бородатый, в замше на молниях и с какой-то необычной заграничной ручкой, которой постукивал по фирменному газетному блокноту.

– Мы стараемся уйти от стереотипов. Нераскрытый случай! Ведь есть и такие?

– К сожалению, в Греции все есть, – ответил Мазин, не разделяя брусковского энтузиазма и будто предвидя их очередную встречу.

В третий раз Брусков разыскал Мазина не в поисках «случая», напротив, явился с собственным «материалом», который взволновал Игоря Николаевича похлеще, чем иное убийство.

Пришел он не один, а с моложавым и заметно растерянным человеком, внешность которого показалась Мазину знакомой.

– Игорь Николаевич, это мой школьный друг Саша Пашков. Вы, я уверен, слышали о нем. По его сценарию…

– Как же! – вспомнил гостя Мазин. – Даже на съемки заезжал. Вы, по-моему, себя там неуютно чувствовали?

– Поверьте, Игорь Николаевич, сейчас он себя чувствует намного неуютнее, – сказал Брусков убежденно, без всякого налета снобизма, которым грешил, представляя высокоавторитетную газету.

– Что случилось? – повернулся Мазин к Пашкову.

Тот хрустнул пальцами.

– Сам не верю. Был ли мальчик?

– Увы, мальчик был…

Вот что произошло.

В один прекрасный день, а точнее, ранний вечер, который вскоре оказался вовсе не прекрасным, в час, когда начала спадать жара, Саша сидел на веранде дачи своего преуспевшего одноклассника Брускова и болтал с ним в ожидании ужина и какого-то особо вкусного пирога, обещанного к чаю женой Валерия Мариной.

Дача, собственно, была обычным оставленным владельцами крестьянским домом, который Брусков, уже москвич, приобрел за сходную цену в родных местах с целью, как он солидно пояснял, «не отрываться от корней», а на самом деле сбегать время от времени от столичной суеты и чтобы порыбачить в местной, еще не умерщвленной «во имя человека» тихой речке.

Так они и прохлаждались, как вдруг Марина обнаружила, что на чудо-пирог не хватает сахара, пришла в легкую панику и выскочила на веранду с призывом:

– Спасайте, мальчики!

Призыв означал, что нужно немедленно отправиться в сельмаг и докупить недостающий продукт.

Сибаритствующий Брусков, вынув изо рта трубку, которую не столько курил, сколько картинно посасывал, произнес, лениво растягивая слова:

– Мариночка! Ну что за пожар? Может быть, перебьемся?

– С ума сошел! У меня тесто…

– Мучное, сладкое… Не знаем меры…

Идти ему, очевидно, не хотелось, и Саша решил прийти хозяйке на помощь самостоятельно.

– Дайте сумку, Марина. Я сбегаю.

– Сбегай, старик, сбегай, это недалеко, – великодушно разрешил Брусков, устраиваясь поудобнее в плетеном кресле. Вообще, хотя он и признал Сашу с новой московской высоты – все-таки кино важнейшее из… – на равную ногу приятеля, однако, не поставил и потому проявил некоторое хамство по отношению к гостю без угрызений.

Магазин, крепкий, но запущенный дом дореволюционной постройки из потемневшего кирпича, в этот час почти пустовал – к прилавку тянулось всего человек десять. Саша встал за тщедушным мужичком в штанах с бахромой и терпеливо ждал, пока тот отоварится нужным продуктом. Продавщица, под стать дому, крепко сбитая женщина в грязном халате, работала сноровисто, не давая простаивать стрелке весов, и мужичок перед Сашей вскоре уже протянул ей белую сумку, а вернее, наволочку, произнеся искательно:

– Сделай, Дуся, сахарку пять килограммчиков.

– Самогонку небось гонишь? – спросила Дуся неодобрительно.

– Ты что! Баба моя канпоты закатывает.

– Знаю я ваши канпоты! – буркнула Дуся, орудуя совком и гирями.

Саша поглядывал на весы, дожидаясь своей очереди.

– Держи! Канпот!

Мужичок с крестьянской дотошностью перебирал рубли и гривенники с медью, оставшиеся от «разбитой» десятки.

– Ты вроде ошиблась, Дусь…

– Чиво?

– Да ты ж за шесть взяла.

– А тебе сколько надо?

– Я пять просил.

– Бери! Килограмм не заважит.

– Дусь! Ты ж пять мне свесила.

– Еще чего! Протри глаза. С утра залил небось!

Мужичок и в самом деле потянулся пальцами к глазу, а Александр Дмитриевич, только что хорошо видевший, что взвешено было не шесть, а именно пять килограммов и желая сократить грозившие затянуться пререкания, решил вмешаться.

– Простите, вы в самом деле ошиблись.

У Дуси дыхание перехватило.

– Этот еще чего выступает?

– Не злитесь. Перевесьте и увидите сами.

– Буду я каждой пьяни перевешивать! У меня очередь ждет.

– Дуся! Народу-то немного, а ты, ей-богу, пять свешала, а у меня вот сдача с десятки. Сама посмотри! За шесть…

– Свешай ему, Дуся, свешай! А то его баба вместе с банками простерилизует! – хохотнул кто-то сзади.

Дуся прошлась недобрым взглядом по очереди.

– Вам лишь бы за алкаша вступиться. Ложи свою наволоку! Смотрите, ироды!

Сахар снова оказался на весах, и те снова показали пять.

– Я же говорил! – обрадовался Саша. – Я сразу заметил.

– Заметил! Постояли бы вы тут с мое! Заморочили голову, пьяницы проклятые… Забирай свою мелочь и вали, не держи людей!

Довольный мужичок сгреб с весов возвращенные монеты и торопливо слинял из магазина, а Дуся в упор уставилась на Пашкова.

– Вам чего?

– Мне кило. Сахару.

Продавщица насыпала сахар в кулек и подчеркнуто дождалась, пока не определился точный вес, глядя тем временем на Сашу не злобно, но внимательно, будто желая запомнить его на всю оставшуюся жизнь.

– Спасибо, – сказал Саша миролюбиво и примирительно и вышел, с известным удовольствием переживая маленькую победу справедливости.

На даче Брусковы послушали его рассказ и посмеялись.

Уже вкусно пахло чудо-пирогом, когда к веранде неожиданно приблизилась довольно унылая фигура в милицейской форме. Милиционер в помятой летней куртке, глядя поверх голов, приблизил пальцы к козырьку фуражки.

– Прошу извинения.

– Пожалуйста.

– Вот вы, гражданин в клетчатом пиджаке, случайно в магазин сегодня не заходили?

– Заходил, но не случайно. Сахар покупал.

Милиционер кивнул удовлетворенно.

– Понятно. Значит, при вас конфликт произошел?

– Какой конфликт?

– С обвесом.

– Ну, ерунда…

– Не могу знать. Прошу, пройдемте.

– Куда?

– В магазин.

– Зачем?

– Не могу знать. Приказано пригласить.

Саша вдохнул вкусный запах пирога.

– Это обязательно?

– Приказано доставить.

Приказ доставить прозвучал жестче, чем слово «пригласить».

– Я схожу, Валерий. Какая-то формальность, видно.

Брусков поморщился.

– Вечно у нас…

– Прошу, – повторил посланец закона, и Саша подчинился, сказав: «Извините, ребята, это, наверно, быстро», – а Брусков снова поморщился, будто зуб заныл, выбил трубку о перила и поднялся следом.

– А ты куда, Валера? – спросила Марина.

– Да так, на всякий случай…

– Что же произошло? – допытывался Саша у провожатого.

– Там объяснят, – отвечал тот казенно и даже, как показалось Саше, враждебно. Во всяком случае, не так вежливо, как говорил во дворе.

– Сюда прошу! – Он взял Сашу, направившегося к входной двери, за локоть и подтолкнул к лестнице, что вела в подсобку, в подвал. На входе уже висела табличка «закрыто», хотя урочное время и не истекло.

Подвал оказался полутемным сводчатым помещением с цементным полом и рядом ящиков, закрывавших окна. У ящиков стояли трое, один в милицейской форме, в офицерских погонах и двое в клетчатых рубахах с короткими рукавами из той породы мускулистых, что называют амбалами. Оба нехорошо кривили рты.

– Здравствуйте, – сказал Саша, еще не подозревая ничего плохого. – Если вы по поводу обвеса, то продавщица исправила ошибку.

Он, конечно, понимал, что не в ошибке было дело, но строгость стражей порядка показалась ему чрезмерной, и Саша решил уже защитить Дусю, когда она сама приоткрыла дверь и сошла на пару ступеней.

– Этот? – кивнул человек в форме на Сашу.

– Он, – ответила Дуся. – Фулюган.

И будто испытывая отвращение к хулигану, отвернулась и вышла из подвала.

Саша стоял в недоумении, а офицер достал из кармана и протянул ему желтоватый, захватанный жирными пальцами листок.

– Читайте!

Ничего не понимая, Саша прочитал, очевидно, под диктовку написанный корявым почерком, без знаков препинания, текст.

«Акт

Мы нижеподписавшиеся свидетельствуем что сегодня в 16 часов неизвестный гражданин в клетчатом пиджаке и с бородой срывал нормальный ход торговли и будучи в пьяном виде оскорблял продавщицу неприличными словами и угрозами».

Внизу стояли неразборчивые закорючки. Ни полных фамилий, ни других данных о свидетелях в «акте» не значилось.

– Признаете?

Офицер будто выполнял скучную, но необходимую формальность.

– Что?

Сашино состояние можно было определить словами: всего ожидал, но этого?

– Факт хулиганства.

– Какого хулиганства?

– Понятно, не признаете.

– Да что вы!

Офицер показал на него пальцем амбалам.

– Дайте ему как следует.

Повернулся и вышел, как и Дуся.

Амбалы деловито собрали толстые пальцы в массивные кулаки.

– Да вы что? Что вы собираетесь делать?

Вопрос был, конечно, риторический, ибо намерения не вызывали сомнений.

– Не смейте! Я… я… кинодраматург.

Ни раньше, ни потом он себя так никогда не называл. Раньше по скромности, потом само слово корежило Сашу отвратительными и постыдными воспоминаниями.

Но роль свою слово сыграло. Амбалам потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить, насколько опасно это непривычное звукосочетание. Они переглянулись и решили – плевать! Но секунды потеряли, а тем временем сверху, как глас небесный, раздался громкий и самоуверенно требовательный голос Брускова:

– Где мой друг? Я у вас спрашиваю. Я журналист из Москвы. Меня Чурбанов знает!

Вот эта фамилия прозвучала гораздо результативнее, чем жалкий «кинодраматург». Амбалы разжали кулаки и молча отвернулись, будто люди они здесь случайные и ничего плохого в голове не держат.

Офицер распахнул дверь, и Брусков ворвался в подвал.

– Сашка, что здесь происходит?

Саша не нашелся сразу. Сердце колотилось, в голове стучало.

– Все по закону, товарищ журналист. Согласно сигналу. Вот акт, – все тем же рутинным голосом произнес офицер, видя, что его подопечные не успели проявить свои способности.

– Это же филькина грамота! Можете его на экспертизу отправить.

– Ну, зачем… Мы вам доверяем. Возможно, тут ошибка. Нам сигнал – у нас служба. Разбирались. Сами видите, с вашим товарищем все в порядке…

Только выпив у Брускова полстакана водки, Саша немного успокоился.

Валерий же, напротив, выпив, вошел в раж.

– Ну, я этого так не оставлю. Я к самому Чурбанову… Я и здесь кое-кого знаю.

– Брось! Не стоит, – вяло возражал Саша, не веря до конца во все, что только что с ним произошло.

Но Брусков поверил вполне и на другой день потащил упиравшегося Сашу к Мазину, к которому относился с большим уважением как профессионалу и человеку принципиальному, хотя и довольно зашоренному подобно всем, кто носит мундир и погоны. Впрочем, ведомством в погонах Брусков не пренебрегал. В высоких сферах нравились его очерки, имел он грамоту, подписанную Щелоковым, именные часы, возил в машине рядом с аптечкой милицейскую фуражку, подаренную в одной из командировок, в кармане полуслужебное удостоверение, полезное в повседневной практике.

– Это, однако, черт-те что, Игорь Николаевич, – говорил он возмущенно Мазину. – Вы же лучше меня понимаете, что значит авторитет министерства. И Николай Анисимович не рядовой министр, а тем более Чурбанов. Он же Зять! – Слово «зять» было произнесено с заглавной буквы. – А у вас тут – подразумевалось – в провинции – все еще какие-то дикие нравы. Талантливого литератора могут запросто избить, сотрудники милиции воровку из сельмага охраняют! Мы пишем, стараемся, поднимаем престиж, а эти болваны способны так скомпрометировать… Нет, я думаю, в ваших же интересах примерно наказать. Это важно. Представьте такую новость где-нибудь там, на радио «Свобода». Да они так обыграют, такую конфетку сделают…

Мазин выслушал внимательно и согласился. Хотя радио «Свобода» его волновало мало. За то они и доллары получают, чтобы «конфетки» делать. Другое мучило Мазина. Ничем его Брусков не удивил, к сожалению. Был он и без него наслышан. Но на этот раз, глядя на потерянного и подавленного Пашкова, решил сходить к генералу, хотя большой надежды, по правде, не питал, ибо состоял с шефом в отношениях ближе к официальным, чем доверительным.

Генерал был второй большой начальник за время службы Мазина. Первый, легендарный Дед, человек без юридического образования, да и вообще без высшего образования, связал себя с утро с подростковых лет и тогда же впитал на всю жизнь простую, но далеко не всем понятную истину: человек идет в милицию, чтобы бороться с преступниками. И он боролся. И чувствовал «своих» людей, его не отпугивали университетские значки, хотя в душе он и благоволил к практикам. Мазина Дед оценил сразу, еще в малых званиях, поощрял, и тот работал без оглядки, понимая, что делает дело нужное, а начальство это видит и ценит.

Но вот Деда «ушли». Сначала сверху пошел шепоток, что засиделся старик, да и без образования, да и при культе долго прослужил… Короче, новые времена, новые песни. И кадры росли новые, а им дорогу нужно уступать, чтобы, так сказать, не ослаблять поступательного движения. Короче, пошептались и «ушли», соблюдая проформу. Были и благодарственные речи, и призывы «не покидать строя на заслуженном отдыхе», и адреса в красных папках, на которые Дед поглядывал с мудрой тоской во взгляде. Потом он полил в последний раз цветы у себя в кабинете и ушел.

Новый генерал носил университетский ромб, но жуликов никогда не ловил, а выдвигался на ответственных работах и постах. Короче, никакой он был не генерал, а лишь высокопоставленный чиновник, для которого милицейская служба стала очередной ступенькой карьеры, на которую его приподняли, и он выполнял эту службу с той же заинтересованностью и активностью, с какой руководил бы легкой промышленностью или облоно. Был начальник неглуп, а в практике обхождения с людьми и потоньше Деда, погибче. Понимал он и Мазина, знал, что такие работники ему нужны, потому что одними приписками раскрываемость на уровне не удержишь, но видел, что и Мазин его понимает, и потому относился к нему так, как считал наиболее разумным, – работать не мешал, а с поощрениями и выдвижениями не спешил, предпочитая добродушно пошучивать насчет орлов-сыщиков. Бывал у него Мазин только по необходимости.

И на сей раз он появился на ковре по делу, которое счел необходимым. Генерал такого не ожидал, вначале удивился, а потом просто расстроился. Однако Мазина не оборвал, не сказал: «Не лезь не в свои дела», – а выслушал и покачал головой.

– Ах, Игорь Николаевич! Ну что вы за неугомонные люди, сыскари. Разве мало тебе бандитов, убийц, что ты еще в собственной избе сор ворошить хочешь? Это ведь легко мыслится – накажи, уволь из органов, а на деле? Все они люди а, сам знаешь, с людьми у нас не густо. Знаешь, сколько получаем. Для тебя вся наша работа вокруг розыска крутится, а мы-то не только розыск, мы управление внутренними делами. Не зря я зеленую шинель ношу, а не серую. Внутренние дела – это знаешь сколько дел?

– Вот и следует дать по рукам, чтобы дел поубавилось.

– Горячий ты человек. Да что ж, по-твоему, этот Денисенко – так звали офицера, угрожавшего Саше Пашкову, – преступник какой, а ты его выследил? Служака он, ну, недалекий, служит как умеет, мало ли у нас таких? Ему в руки акт, вот и напортачил, не разобрался.

– Какой же это акт?

– А он юрфак, как ты, не кончал. Он, между прочим, от станка, трудовым коллективом направлен.

– Избавиться от балласта хотели.

Генерал вздохнул про себя, как делают люди, в присутствии которых говорят об очевидном, однако не очень приличном.

– И так бывает. Но он мне рапорт написал. Литераторы эти, сам знаешь, с завихрениями, эмоций много. Думаю, конечно, дыма без огня не бывает, но ведь дым всего-то. Никто его пальцем не тронул. Зачем же огонь раздувать?

Мазин напрягся, преодолевая себя, приходилось идти на то, что ему было не по душе.

– Брусков, между прочим, вхож к Чурбанову.

Генерал сразу прислушался, не меняя выражения лица. О Чурбанове он, конечно, кое-что знал, в том числе и то, что самое небезгрешное начальство обязано и любит время от времени показывать себя с лучшей стороны. И Денисенко, ничтожный паразит при раймаговской кормушке, милицейская шестерка, – просто находка для наглядной назидательной демонстрации. Вот и пойдут склонять управление в министерстве.

Шеф взвесил.

– Этот фактор следует учесть. Информация важная. Репутацию коллектива ставить под удар нельзя. Спасибо, Игорь Николаевич, что общими делами болеешь, не замыкаешься в своем розыске. Говорят, в вашей службе больше всего психика деформируется?

– Нет, в конвойной.

– Ну, извини. С тобой-то все в порядке, я знаю.

Разговор закончился результативно, хотя и оставил осадок неприятный. Зато Саша был отмщен, что, по мнению Мазина, было справедливо. Казалось, «дело закрыто». Когда вдруг, как это нередко случается в жизни, оно получило неожиданное продолжение. Через несколько месяцев после инцидента Мазин, придя на работу, увидел на своем столе центральную газету, предупредительно развернутую на нужной полосе и с красной пометкой на полях.

«Что еще?» – подумал он и прежде всего прочитал помеченный абзац, в котором с удивлением обнаружил собственную фамилию.

Тогда он внимательно прочитал всю статью. Точнее, это была не статья, а развернутый отчет о состоявшемся в столице среднеазиатской республики всесоюзном совещании. Совещание ставило целью активизировать деятельность литераторов, пишущих на правовые темы. Присутствовало много важных лиц из министерства и видных писателей из руководства Союза. Доклад сделал первый заместитель министра. Он высоко оценил вклад литературы в общее дело, назвал Германа, Нилина и Адамова, чьи произведения о людях, несущих трудную службу на переднем крае, стали любимыми в нашей читающей стране, потом он, хотя и скромнее, отметил заслуги авторов нового поколения – братьев Вайнеров, Лавровых и еще некоторых, которые тоже завоевали популярность у читателей. Короче, сказано было об успехах в литературе весьма благожелательно, но высокое лицо не могло, разумеется, не высказать и несколько отеческих советов. Особенно оно призвало глубже изучать жизнь, потому что в жизни много подлинных героев, чьи имена и дела достойны быть замеченными мастерами художественного слова. Первый заместитель привел соответствующие примеры и фамилии. Среди них была и фамилия Мазина.

Нужно сказать, Мазин не испытал никакой радости от этого почетного упоминания. Как человек, привыкший к тому, что служба его далека от публичности, он видел в рекламе только помеху работе, а главное, понимал, что о существовании его первый заместитель никакого понятия не имеет и попал в доклад скорее всего с легкой руки вездесущего Брускова, который не зря-таки носил министерское удостоверение и был вхож в пресс-бюро, а может быть, и сам принимал участие в подготовке материала. Короче, Мазин испытал неловкость, а не радость.

Неловкость еще более увеличилась, когда посыпались полушутливые поздравления, а потом последовал вызов к генералу.

На столе в кабинете лежала та же самая раскрытая газета.

– Поздравляю, Игорь Николаевич, поздравляю, – сказал генерал, поднимаясь из-за стола, что представляло собой действие исключительное. Обычно он одобрял подчиненных сидя и сдержанно, опасаясь панибратства.

Мазин как-то неопределенно пожал плечами. Он знал, что генерал, никогда не служивший в армии, требовал, чтобы на похвалы откликались уставной формулой – «Служу Советскому Союзу!». Но тут случай был иного рода, и Мазин чувствовал себя не столько послужившим отечеству, сколько самозванцем.

– Да ты никак смущен? – улыбнулся генерал понимающе. – Это зря, зря… Если такие люди тебя как пример писателям называют, нужно гордиться. Имеешь право. Доклад, сам понимаешь, ответственный, совещание представительное, уровень соответствующий. Меня, между прочим, запрашивали, есть, мол, мнение твою фамилию назвать. Но я разве мог возразить? Ты же среди наших лучших работников. Так что все законно, как положено. Пусть писатели пишут, а читатели читают. Станешь советским Мегрэ. Как, не возражаешь?

Мазин понимал, что возражать нельзя, и улыбнулся улыбающемуся начальнику.

Коллеги еще немного пошутили, поговорили, и жизнь вошла в колею, а вскоре Мазин получил очередное звание, которое полагалось давно и которое никто несправедливым не посчитал. Так ему тогда показалось, о Денисенко он не подумал…

Зато тот думал и помнил, пока не дождался часа и через годы не дотянулся до Мазина…

В руководящем кресле сидел теперь совсем новый человек, помоложе Мазина и даже еще не генерал, выдвиженец перестройки. И хотя на мундире у него красовалось целых два ромба, призванных подчеркнуть разнообразную образованность, выручала она мало. На милицию вдруг обрушился шквальный огонь и сокрушительных фактов, и сплетнических домыслов, и болезненных уколов прессы, и ошеломленный происходящим новый начальник, спеша и даже в некотором страхе, который он тщательно пытался скрыть от подчиненных, старался приспособиться и удержаться в стремительно развивающихся обстоятельствах.

Особенно смущали его старые работники, которых он подозревал во всех смертных грехах, понимая, однако, что дело держится пока все-таки на них и заменить их трудно, хотя замена была соблазнительна, она давала отсрочку, мол, коллектив создается новый, еще не успели, вот освоим… В отличие от прежнего начальства, которое как огня боялось невыигрышного процента, нынешний как раз напирал на плохие показатели, благо гласность позволяла их не скрывать. И он постоянно подчеркивал, какое наследство получил. Приходится начинать сначала, а чтобы начать, нужно избавиться от балласта, от не умеющих мыслить по-новому, хотя как мыслить по-новому, полковник и сам толком не представлял. Замена кадров казалась ему спасительной палочкой-выручалочкой.