Текст книги "Клад"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

Он вернулся в комнату.

– Фрося разменяет.

Мать посмотрела осуждающе.

– И напрасно. Не стоит никого посвящать в наши дела, даже близких знакомых.

Мать стыдилась его нужды.

– Дела мои всем известки. И в рубище почтенна добродетель.

– Не все так думают.

– Плевать.

– Ты всегда пренебрегал мнением людей, и это очень повредило тебе.

Саша смолчал.

Оба сдержались, оба остались при своем.

«Навеки вместе, навеки разные» – так он формулировал это состояние, когда был моложе и благодушнее. Даже пошучивал: «А что поделаешь? Диалектика. Единство и борьба противоположностей». В душе, однако, в диалектику не верил, надеялся еще доказать, отстоять себя. Не вышло: ничего уже он не докажет, так и будут жить, пока один из них не уйдет, а другой останется дожидаться отмеренного судьбой срока.

«Ну ничего, сейчас Фрося разменяет деньги, и закроем тему».

Фрося вернулась и принесла пять красненьких, будто только с печатного станка, хрустящих, новеньких.

– Вы их не сами напечатали?

– Такое скажете, Александр Дмитриевич. Посчитайте, пожалуйста.

– Разве вы можете обмануть человека, Фрося?

– Да нет…

– Спасибо.

Он протянул деньги матери, а та отделила три бумажки и передала ему, покосившись на Фросю.

Обычно болезненно деликатная Фрося почему-то не спешила уйти.

– У вас ко мне дело, Фрося? – спросила мать.

– Да как вам сказать. Вот хотела с Александром Дмитриевичем посоветоваться.

– Со мной? По секрету?

– Что вы! Какой секрет! Тут у меня давным-давно в шкатулке монетка завалялась…

Фрося протянула руку, и на ладони Саша увидел тусклую желтоватую монету, античную, из сплава серебра с золотом, как определил он глазом бывшего музейного работника. Но чей профиль был увековечен в металле, определить не смог.

«Все забыл, – с горечью подумал Пашков, вглядываясь в греческие буквы. – А ведь когда-то неплохо разбирался…»

– Монета очень старая. Возможно, ей пара тысяч лет, но точно не скажу. Нужен специалист. А что вы хотите узнать?

– Да вот валяется… А может, пригодилась бы кому.

– Вы хотите продать монету?

Фрося заколебалась.

– Да вот если в музей… Если она нужна там.

– В музее мало заплатят.

– Что вы! Мне много и не надо. Польза будет, и хорошо. А барыгам я не хочу. Да и они что дадут? Монета-то не золотая, сразу видно.

– А какая же?

– Да американского золота. Так раньше говорили, вы уже не помните.

– Чем же я могу вам быть полезен?

– А возьмите ее. Зачем она мне? Мне уже помирать скоро. Пропадет, потеряется. Может, для науки пригодится, а? А если дадут какую пятерку, спасибо! Для меня это тоже деньги.

Он и сам не знал, что стоят сейчас монеты у коллекционеров, а что может дать музей.

Мать сочла нужным вмешаться.

– У Фроси непредвиденные расходы. Захар в больнице.

Захар был Фросиным сводным братом, но отношения между ними, как хорошо знал Саша, были вовсе не близкими.

– Что с ним?

Известие о болезни привезла соседка, и из слов ее ясно было, что дела у Захара плохи, с ним случился инсульт, или, как она сказала, удар, отнялись ноги и язык, и, учитывая возраст и нервный вспыльчивый характер Захара, рассчитывать на его выздоровление не приходилось.

«Ты, Фрося, не убивайся, но он не жилец».

Передавая слова соседки, Фрося вытирала глаза краем платка, а Александр Дмитриевич не знал, что сказать. Никакого сожаления по поводу бедственного положения Захара он не испытывал, а изображать сочувствие не хотел. Больше того, считал, что и Фросе-то переживать ни к чему. Но Фрося была человеком простым, со своей логикой мышления, и Александр Дмитриевич признавал за ней право горевать по брату, хотя вряд ли кто на земле принес Фросе горя больше, чем этот ближайший родич, у которого с Фросей был общий отец-забулдыга, не ужившийся ни с первой женой, ни с Фросиной матерью. И Захар, подобно отцу, был крепко пьющим забулдыгой, и тоже с двумя женами не ужился, и тоже имел сына и дочь. Сына, впрочем, на свете давно не было: продолжая генетическую цепочку, он запил в молодом еще возрасте, что-то совершил и нарушил, а потом скончался до времени где-то на морозе на лесозаготовках. Так мужская ветвь во Фросиной семье пресеклась, возможно, и к лучшему, а женская продолжала существовать весьма успешно. Речь, конечно, не о Фросе, ибо она уже много лет безропотно несла крест.

Александр Дмитриевич знал об этом и даже принимал участие в попытке ношу облегчить, но безрезультатно, почему и о Захаре имел мнение определенное.

Лет двадцать с небольшим назад Захар решил выдать свою дочку за Фросиного зятя. Нет, он не ставил целью развести его с племянницей. Зять в это время был уже вдов. Дочка у Фроси появилась перед войной и была лет на пять старше Саши и, как и он, росла без отца – тот тоже погиб на фронте, – что по тем временам было вовсе не редкостью. В Сашиной памяти Даша ассоциировалась с пушкинской фразой «Девичьи лица ярче роз». Увы, цветение продолжалось недолго, хотя вначале все шло хорошо. Даша окончила железнодорожный техникум и устроилась работать на вокзале. Вокзал – место бойкое, и немудрено, что именно там она встретила своего жениха, да не какого-нибудь, а, с точки зрения бедной и скромной Фроси, почти принца. Это был молодой, но уже капитан, летчик. Перспективный офицер ехал в Москву, в академию, и на вокзале, на пересадке, обратил на Дашу внимание. Намерения у капитана оказались самые серьезные. С Дашей они вступили в переписку, а как только предоставилась возможность, капитан приехал из Москвы и сделал формальное предложение, даже лично просил Дашиной руки у Фроси.

Потом Фрося говорила:

– Я все поверить никак не могла.

И в самом деле не нужно было верить. Меньше чем через год Даша умерла в Москве в роддоме, оставив крошку-дочь, которую в память о матери назвали тоже Дарьей.

Так возникло и исчезло короткое обманчивое счастье, в которое Фрося в последний момент все-таки поверила, хотя сердце человека, привыкшего к невзгодам, и подсказывало: не верь, это не для нас, это ловушка. У нас доля другая…

Странное слово «доля» означает вроде бы часть чего-то, то есть понятие ограниченное, но в жизни ей конца нет. И Фросины беды со смертью дочери не закончились. А затеял все Захар.

Предложил он Фросе такое, что показалось ей вначале почти удачей. Захар придумал сосватать за Дашиного вдовца свою дочку Ольгу. Ольга, правда, была чуть постарше, но вполне еще молодая и даже несколько схожая внешне с двоюродной сестрой. То, что мачехой ее внучки не чужая женщина станет, а племянница, и внучка окажется в руках родственных, а следовательно, и с ней не будет разлучена, принесло Фросе в ее горе некоторое утешение, и она даже волновалась и опасалась, что брак не состоится.

Но все прошло гладко. Зять, теперь уже майор, и сам был доволен. И тому, что новая жена сестра покойной Даши, и тому, что ребенок сразу в заботливые руки попадет. Конечно, с грустью, но свадьба состоялась, и все были утешены, а Захар, которого незамужняя дочь начала уже заедать, пить препятствовала, радовался больше всех. Мужик он был привыкший к самостоятельности и жаждавший передохнуть от женской опеки.

Малютка на руках у Ольги отправилась в Москву, куда и Фрося поначалу ежегодно ездила и на Дашу-маленькую нарадоваться не могла, все ждала, когда же та подрастет и первое письмецо бабуле напишет.

Дождалась она, однако, письма совсем другого, которое и показала Саше, не в силах сдержать слезы, катившиеся по сухим щекам.

Писали ей так:

«Уважаемая Евфросинья Кузьминична!

Обращаюсь к Вам с большой и важной просьбой, которую Вы, я уверен, поймете правильно.

В этом году Дашенька пошла в садик. Она умная и здоровая девочка, и Вы можете о ней не беспокоиться. У нее все есть. В том числе и мама. Мы не хотели Вас огорчать, но поймите, мы думаем в первую очередь о девочке. Ей нужна мама самая настоящая, законная. Представьте сами, если девочке скажут в садике: «У тебя мама не родная!» Поэтому Оля официально удочерила Дашеньку, и мы думаем, самое лучшее будет, если девочка будет знать пока только одну маму, ту, которая о ней ежедневно заботится и любит, как самую родную.

Поэтому мы очень просим Вас, не приезжайте в этом году в Москву. Дашенька уже большая и может понять все неправильно. Конечно, Вы ее родная бабушка, но пусть она узнает об этом попозже, когда повзрослеет и во всем разберется.

Что касается нас, то я Вам всегда сын, а Оля дочь, и мы с Вами не разрываем, конечно, а, наоборот, решили ежемесячно высылать двадцать рублей, небольшое подспорье к Вашей скромной пенсии. Только уж Вы нашу просьбу примите. Так для девочки нужно».

И строчка от Ольги была приписана:

«Тетя Фрося! Я знаю, какая ты добрая. Мы всем должны для Дашеньки-сиротки пожертвовать! Обнимаем Вас – Оля и Константин».

– Что же мне делать, Саша?

Конечно, логика в письме была. Не лучше ли ребенку знать одну мать, которая воспитывает, растит? Зачем разбираться до времени в обстоятельствах трагических? Но логика эта и отпугивала. За неомраченное существование предлагалось заплатить и без того несчастной одинокой женщине, принести себя в жертву.

Сначала Саша растерялся, но, когда вгляделся в заплаканные Фросины глаза, увидел, что вопрос ему задан риторический, жертва уже принесена.

Правда, вначале подразумевалось, что отречение назначено временно, на срок. И казалось, что Фрося переносит горькую необходимость довольно спокойно. Александра Дмитриевича удивило, что она даже не попыталась отвергнуть подачку, с его точки зрения унизительную, чечевичную похлебку в обмен на первородство. Потом только, много позже, он узнал, что из полученных денег бабушка ни копейки не потратила, а все клала на книжку, теша себя надеждой, что в день совершеннолетия преподнесет Дашеньке солидное приданое.

Но и солидного приданого не получилось. Деньги Фрося получала меньше двух лет, а потом пришло такое письмо:

«Тетенька родненькая!

Простите нас, ради Бога! Костя получил важное назначение советником за рубеж, и мы на несколько лет уезжаем, это для Дашеньки хорошо, овладеет языком, и приобретем нужные вещи, но так получается, что временно помогать Вам не сможем. Писать оттуда тоже будет затруднительно, это же горячая точка!..»

Тем приданое и ограничилось, не достигнув пятисот рублей.

Больше не было ни денег, ни писем.

Годы шли, наконец Фрося не выдержала, написала по старому московскому адресу, но оттуда сообщили, что адресат давно не проживает. Тогда Фрося бросилась к Захару. Захар адрес не дал, хотя о возвращении Ольги с семьей знал давно, как со слезами поведала соседям Фрося, отказал Захар наотрез.

– И не проси. Нечего в их жизнь сумбур вносить.

– А я как же?

– Твоя жизнь так сложилась. Смирись. За внучку радуйся. Она в особой школе учится.

– Какая еще школа?

Фрося в ужас пришла, потому что представила Дашу в секретной школе, где агентов готовят, и перед глазами возникла знакомая по фильмам картина: враги окружают Дашеньку в каком-то зарубежном городе, а она отбивает последнюю шифровку-морзянку на рации и прижимает пистолет к груди, чтобы выпустить последнюю пулю, не сдаться фашистам.

Но этот страх оказался напрасным. Ни на какую разведчицу-радистку Дашу не учили. Родители устроили ее в обыкновенную привилегированную школу с обучением на английском языке. Потом, правда, выяснилось, что способностей к языку у Даши не оказалось, и, кроме нескольких бойких модных словечек, ничего из школы она не вынесла.

А пока Захар вслед за зятем отнимал у Фроси и любимую внучку.

– Смирись. Кто ты такая? Бурьян необразованный, а девчонка человеком будет. Я ей и дом отпишу.

И Фрося вновь смирилась, хотя и сделала еще одну попытку. Собственно, не она, а Саша попытался, но об этом чуть позже…

Все, однако, кончается, и вот этот самый Захар, обездоливший Фросю, и сам теперь ждет своей участи где-то на замызганной койке в коридоре районной больницы, лишившись движений и речи, а очередные страждущие ждут не дождутся, пока он это жалкое скорбное место покинет ногами вперед.

– В районной он, – сказала Фрося.

Александр Дмитриевич кивнул. Где ж ему и быть? Не в Москву же Захара вертолетом в реанимационный центр везти! Захаров много, а бесплатная медицина на всех не напасется.

– Просил меня прийти.

– Вы же говорили, речь отнялась.

– Отнялась, отнялась. Зоя, соседка, сказала.

– Как же он просил?

– А мычал…

Мычал Захар, правда, невнятно, но соседка решила, что с сестрой проститься хочет. А что ж ему еще перед кончиной может понадобиться? Не иначе, прощения просить хочет. Все-таки нагельный крест носит.

– Проститься хочет. Нужно пойти.

– Пойдите, Фрося, пойдите. Грех не простить, – неожиданно поддержала Фросю атеистка Варвара Федоровна, – а ты, Саша, уж будь добр, реализуй монету, но не через спекулянтов, разумеется.

– Захару на апельсины? – усмехнулся Пашков.

– А что? – встрепенулась Фрося. – Если врачи разрешат…

– Постараюсь, – кивнул Александр Дмитриевич.

Появился предлог уйти поскорее, и он воспользовался им, в который раз грустно подивившись неиссякаемому долготерпению соотечественников. Но отдавать предпочтение Захару он, конечно, не собирался. Сначала следовало подыскать подарок для Веры.

Не так часто приходилось Александру Дмитриевичу приобретать подарки. Не любил и не умел. Точнее, не любил потому, что не умел, а не умел, потому что было трудно. И по ценам, и по выбору. Всегда мучился: то ли берет, понравится или нет, а больше всего опасался, что окажется подарок слишком дешевым. На дорогое же не было денег, круг замыкался…

Из первого магазина Пашков вышел с пустыми руками разочарованным, из второго – раздраженным, из третьего – злым, поругался с продавщицей, которая сразу определила, что он за покупатель. Больше искать не было ни сил, ни нервов. «Плевать! Куплю духи за пятнадцать рублей. Дорого внимание, а не подарок…» Но что же это за внимание, если коробочки, вполне на вид приличные, стоят на полках во множестве никому не нужные, а народ, даже безденежный, дерется за дорогими французскими, если выбросят, конечно. Лично он, да и большинство покупателей, как он подозревал, французские духи по запаху вряд ли отличат от наших, зато по цене каждый дурак поймет, «ху из ху».

«Противно это, и мысли противные, мелкие и бесполезные. Уж ху из ты, Вере прекрасно известно. Нужно оставаться собой. Какой я, такой и подарок», – решил Саша, но облегчения не получил. «Не в профсоюз плачу. Ищу подарок человеку, который так мало их получает… Что-нибудь надо все-таки оригинальное, запоминающееся, чтобы не развеялось парфюмерным нестойким ароматом…»

Пашков опустил руку в карман, и пальцы наткнулись на Фросину монету.

«Как это называется? Кулон, медальон?.. Ну, короче, то, что можно носить на цепочке в качестве украшения… Или брелок?.. Скорее брелок. А что? Вполне пристойный подарок. И не дешевый, между прочим. И оригинальный».

Саша обрадовался, настроение поднялось, но тут он вспомнил, что монета принадлежит Фросе.

«Но она же сама пятерку просила. А я заплачу три, и все дела. Она рада будет, и Вера довольна, и я в порядке. Остается еще пятнадцать рублей, хватит и на цветы и…»

– Скажите, пожалуйста, который час? – спросил он прохожего.

– Без двадцати, – ответил тот, не называя часа. Как-то уже вошло в понятие, если мужик у мужика спрашивает время после тринадцати, то ясно зачем. Даже анекдотец составился: «Непьющих просим приглушить звук, а остальным сообщаем: московское время четырнадцать часов».

Было без двадцати два. «Ч» минус двадцать, как еще изощрялись остряки.

«Если очередь окажется умеренная, возьму бутылку» – обманул он себя, ибо хорошо знал, что станет и в неумеренную.

В следующий раз в «замок» Саша ехал в нелюбимом, битком набитом троллейбусе. Когда машина тормозила рывками, в сутолоке дорожного потока молодая женщина, втиснувшаяся рядом, припадала в его нераскрытые объятия, когда же неопытный водитель круто трогал, поспешая в открывшуюся брешь, Александр Дмитриевич сам невольно приваливался к женщине. Эти незапланированные соприкосновения немного волновали и скрашивали трудности пути. Так и ехали, стараясь не смотреть друг на друга: толчок – рывок, потом снова.

«Не скажите, – подумал Саша, – и наш транспорт имеет свои преимущества. Возможно, со временем это повысит рождаемость в стране». И он уже представил себе заметку в «Вечерке» под названием «Демографический взрыв на маршруте номер семь», но тут соседка энергично «вышла из зоны» и успела проскочить в открывшуюся дверь. На углу что-то давали.

В «замке» Пашкова встретила мать и сразу произнесла осуждающе:

– Ни одну рюмку не упустишь!

– Какую еще рюмку? Я Фросе деньги принес. Как Захар?

– Поминают.

– Ого! Быстро он.

– С его-то пьянством! Удивительно, как до таких лет дожил.

– Ты даже не поминаешь?

– Я заходила, как положено. И тебе не советую засиживаться, у Фроси гостья.

«На то и поминки, чтобы гости были», – подумал Саша, не обратив внимания на то, что мать сказала не «гости», а «гостья».

Варвара Федоровна направилась в свою комнату, а он постучал во Фросину, не вполне готовый произносить приличествующие печальному событию скорбные слова о нелюбимом им Захаре. Ничего подобного, однако, делать и не пришлось. За накрытым столом не ощущалось поминальной скорби. Даже Фрося, повязанная траурным платком, выглядела оживленно, какой он ее давно не припоминал.

– Заходи, Сашенька, заходи, родной!

И такое обращение было несвойственно сдержанной Фросе, и Александр Дмитриевич отнес было его на счет выпитой стопочки, но ошибся.

– Помяни с нами Захара, царствие ему небесное, а Бог судья! Отмучился братец, и то хорошо. А нам после огорчения большая радость. Посмотри, кто приехал, Саша!

Радость сидела в черных модных штанах и с любопытством поглядывала на Александра Дмитриевича.

Может быть, на улице, при случайной встрече, он и не узнал бы ее сразу, как-никак виделись они всего раз, когда она еще школьную форму носила, но здесь сомневаться не приходилось – за столом сидела Дарья.

– Это ж внученька моя ненаглядная приехала, Саша!

– А мы знакомы, бабуля, – улыбнулась Дарья. – Это же вы в Москву приезжали?

– Он, Дашенька, он.

– Я. Здравствуйте.

Она посмотрела долгим изучающим взглядом, так что Пашкову стало неловко, и он брякнул:

– Постарел?

Дарья помедлила, потом протянула как-то со значением:

– Вам виднее.

– А Дашенька-то какая красавица стала, а, Саша?

Если Фрося и преувеличивала, то самую малость. Дарья была, как говорится, в расцвете. Правда, черты лица у нее были чуть простоваты и не хватало в них материнской приветливости, но зато здоровье и молодость присутствовали в щедром избытке.

«Сколько ей? – подумал Саша. – Лет двадцать пять?»

Она легко прочитала его мысль и поправила:

– Двадцать четыре скоро будет. Уже. Короток наш век, а, бабуля?

Восьмидесятилетняя Фрося не нашлась, что ответить.

– Кокетничаете, девушка?

Это спросил четвертый человек, находившийся в комнате. Он тоже сидел за столом, сосед Доктор. И он был оживлен и поглядывал на Дарью с явным удовольствием.

«Что это он на нее пялится? Неужели такого старца расшевелила? Кто бы мог подумать… Или пьяненький?»

Доктор в самом деле казался слегка пьяным.

– И напрасно, – продолжал он, повернувшись к Дарье, – не гневите Всевышнего жалобами. Сейчас ваш звездный час. Пользуйтесь им, не упускайте неповторимые мгновения, которые промчатся, как пули у виска.

– Ах, Доктор… И вы такое замужней даме говорите?

Саша снова удивился. Дарья запросто называла полунезнакомого старика Доктором, как все тут, и, очевидно, кокетничала, играя в его лексикон, ведь вряд ли она в своей компании «дама» скажет. Впрочем, Александр Дмитриевич современным сленгом владел неважно, обходился языком, что в детстве усвоил.

– Я вам скажу, Дашенька, откровенно: вы меня очень заинтересовали.

– Красавица она, красавица, – повторила Фрося счастливым тоном.

Покойный Захар был, очевидно, забыт и сестрой, и внучкой. Впрочем, внучка нашла все-таки нужным успеть на похороны…

– Да, ваша бабушка, Дашенька, абсолютно права, – подтвердил Доктор. – Вы принадлежите к тому типу красоты, который я всегда предпочитал. Увы, в свое время. Знаете, вы удивительно похожи на мою бывшую жену.

– О… – На минуту Дарья погасила улыбку. – Ваша супруга умерла?

Доктор ответил не сразу. Сначала он сказал:

– Ее даже звали похоже. Евдокия. Но тогда простые имена резали слух, и она предпочитала называть себя Дианой. А я ее Диаша, Даша. Вот видите? – Он сделал паузу. – Простите, вы спросили, она умерла?

– Да. Давно?

– Не думаю, чтобы она умерла. Она была моложе меня на двадцать лет и отличалась отменным здоровьем.

– Вот как, – нагловато усмехнулась Дарья, – вы расстались?

Это прозвучало как «она вас бросила», и у Доктора вдруг потухли в глазах игривые искорки, он посмотрел на Дарью очень прямым взглядом. Саша никогда не замечал у старика такого взгляда, твердого и проницательного. И Дарья его почувствовала. Почувствовала, что ее ставят на место, и признала вину.

– Извините, я не хотела.

Взгляд Доктора вновь вспыхнул.

– Что вы, что вы! Мы именно расстались. Хотя и несколько неожиданно для меня. Вы угадали, она меня покинула. Но не по причине разницы в возрасте. – Доктор скривил бледные губы. – У Дианы сработал здоровый инстинкт самосохранения. Знаете, многие животные покидают обреченных собратьев. Люди это тоже умеют. Она ушла вовремя. Вскоре меня арестовали…

Саша слышал нечто о Докторе от матери, но как-то не брал во внимание. Почему-то лезло в голову дурацкое из популярной в детстве книжки – «Пострадал старик, пострадал…». А выходит, в самом деле пострадал.

Дарья кивнула понимающе.

– В жуткое время вам жить пришлось. Теперь все об этом говорят и пишут. ГУЛАГ, да? Это Солженицын название выдумал?

– Почему Солженицын? Название официальное.

– А мой отец не верил. И мне всегда говорил: «С именем Сталина я на смерть ходил. И миллионы. Если бы не он, враги народа нас фашистам выдали бы».

Прозвучало вновь нагловато, наверно, в отместку за взгляд Доктора. Саша ждал отпора. Но Доктор не откликнулся. Спросил только:

– Ваш отец генерал?

– Он скончался в прошлом году. Пресса подкосила. Говорил, не могу эту грязь читать.

– Что ж, он смотрел на вещи с позиции… своей позиции.

– У вас, конечно, другая? Вас ни за что? Теперь говорят, что всех сажали ни за что.

По тону Саша не мог понять, защищает она отца или просто подсмеивается над Доктором.

Доктор ответил неожиданно:

– В отличие от всех меня – за что. С их позиции, разумеется.

Тут Фрося сообразила, что разговор повернул не туда, и вмешалась.

– Да бросьте вы эти страхи старые. Слава Богу, пережили… Вот Саша еще Захара не поминал. И Константина, зятя моего, помянуть нужно. Я и не знала, что и он отлетался. Помянем добрых людей, – сказала Фрося о людях, которые ей ничего доброго не принесли.

Молча, не чокаясь, помянули. Дарья кинула рюмку в красный рот, Доктор протянул не спеша, Саша с удовольствием.

– Ешьте, закусывайте, – просила Фрося. – А ты знаешь, Саша, что Захар учудил?

Он не знал.

– Вот как был сумасброд всю жизнь, так и остался. Он ведь мне дом по завещанию оставил! Представляешь?

Сначала Саша не оценил этой новости.

– В самом деле?

– Представляешь или нет?

– Вы же его родная сестра…

– Да жили-то как собака с кошкой. А у него дочь родная! И получается, не по справедливости опять поступил. Хоть я из-за Ольги много слез пролила…

– Бабуля! – прервала Дарья, беря куриную ножку. – Вы обе хотели как лучше. Все из-за меня.

– Да что ты, деточка! Разве я об этом… Я по справедливости хочу. Лучше б он Ольге дом оставил, чтобы Дашеньке досталось. А мне зачем? Одна колгота мне на голову. Вот мы и у Валентина Викентьевича спрашивали, что мне теперь делать.

Саша посмотрел на Доктора. Это его звали Валентином Викентьевичем, хотя обращались так редко.

– Что же вы посоветовали?

– Ну, я не юрист… Насколько мне известно, на Западе воля покойного не оспаривается, а у нас учитываются так называемые прямые наследники. И дочь, если захочет оспорить завещание, может, наверное, обратиться в суд. Как, Даша, выдумаете, мама поступит в данной ситуации?

Дарья тем временем наполнила свою рюмку и прихлебывала теперь мелкими глоточками.

– Ну, я не знаю. Судиться?..

– Да зачем ей судиться, Дашенька! Если уж так случилось, давайте добром. Давайте продадим его, Бог с ним, будь он неладен, и поделим деньги. Чтобы и тебе досталось.

– Вы предлагаете раздел на три части? – уточнил Доктор.

– Да, а я свою тоже Дашеньке.

Дарья допила последний глоток.

– Бабуля, ты прелесть. Какая я дура, что так мало тебя знаю. Но ты не спеши, ладно? Не спеши. Дедову волю нужно уважать, правильно я говорю, Александр Дмитриевич?

Саша засмеялся, вспомнив одного зануду из музея, с кем привелось работать.

– Что вас рассмешило?

– Один мой знакомый постоянно приговаривал: «Правильно я говорю?» И всегда говорил правильно, ужасный был зануда. Вы на него совсем непохожи.

– Но я тоже всегда говорю правильно.

– Везет вам, – вздохнул Саша.

– А что, собственно, представляют собой владения почтенного Захара? – спросил Доктор.

– Да это ж наш дом был еще до войны, на железной дороге возле моста старого, что партизаны взорвали, а теперь он в городе, хотя там еще не застроили возле реки.

– И участок есть?

– А то как же. Вишня, жердели.

– В каком же все это состоянии?

– Захар был мужик хозяйственный, все справно держал.

– Отличная дача, – добавил Саша. – Я знаю это место.

– Посмотреть бы, – сказала Дарья, – уж больно хвалите.

– А ты съезди, детка, съезди обязательно. Как же тебе не посмотреть!

Саша, сказав «дача», задумался. Вырваться бы из городского пекла, из комнаты, что давит привычной убогостью, как прутики провалявшегося дивана, посидеть под вишней, может быть, еще что-нибудь и написалось бы…

– Вы когда, Фрося, продавать дом хотите?

– Да я и подступиться как – не знаю.

– Стало быть, в ближайшее время там и жить некому?

– И то беда. Разворуют все, нагадют, схулиганить могут. Идолов-то теперь сколько!

– Поджечь даже, – заметил Доктор.

– Не дай Бог!

– Я мог бы пожить там немного. Мне нужно над статьей поработать, – предложил Саша.

Фрося радостно всплеснула руками.

– Ой, да хорошо-то как будет.

И тут Пашков вспомнил, зачем, собственно, пришел в дом.

– Фрося! Я ведь вам деньги принес.

– Какие деньги, Саша?

– Да за монету вашу.

– Продал?

– Вот, пожалуйста, двадцать пять рэ.

Фрося обрадовалась.

– Неужто столько дали?

– Возьмите.

Саша протянул деньги через стол. Водки в тот день он не достал – оказалось, неделя трезвости проводится! Потратился только на цветы и потому принес не пятнадцать, а больше, что, в общем-то, было ему приятно.

– Что за монета? – спросила Дарья. – Царская?

– Можно сказать и так.

– Неужели червонец?

– Нет, античная монета тех времен, когда басилевс означало царь.

– Но все-таки золотая?

– Самоварного золота, – сказала Фрося.

– Ты уверена?

– Да ее ж видно было, такая, без блеску.

– Откуда она у вас? – поинтересовался Доктор.

– Да я ее в грядке нашла. После войны. На нашем подворье.

– Это там, где находится дом почтенного Захара?

Доктор последовательно именовал покойного пьяницу почтенным.

– Ну да.

– Простите, вы говорили, что дом у старого моста, взорванного партизанами. Верно?

– Там, там. Там еще бой был, и сожгли все, а Захар раненый был и скрывался, а потом все построил своими руками.

– Был ранен возле собственном дома?

– Ну да, там же бой был, когда мост взрывали еще в сорок первом.

– Интересно. Куда же он был ранен?

– Да в ногу. Еще бы чуть – и в живот попало.

– Повезло вашему Захару.

«Зачем ему все это?» – подумал Александр Дмитриевич, но вслух свой вопрос не произнес, а Доктор, по-видимому, любопытство удовлетворил и поднялся.

– Не буду мешать общению родных людей. Евфросинья Кузьминична, благодарю за угощение. Думаю, долг вы свой родственный выполнили…

– Как могла, Валентин Викентьевич. Не обессудьте, старалась.

– Все очень хорошо, очень хорошо, даже отменно. А что касается вашего нового домовладения, то верно, посоветуйтесь, не спешите. А Александр Дмитриевич организует временную охрану. Это же сейчас модно, я слышал – интеллигентный сторож. В одной руке Плутарх, другой рукой злую Жучку поглаживает, и дробовик через плечо, а, молодой человек?

Сказано было добродушно, и Саша кивнул.

– Почти, Доктор. Только дробовика у меня нет.

– Вот это жаль, в доме, где на грядках зреют золотые монеты, нужно быть начеку.

Доктор церемонно поцеловал Фросе морщинистую руку, отчего она смутилась, и в дверях уже обернулся к Саше.

– Вы не заглянете ко мне перед уходом?

– Конечно, – ответил Пашков машинально, не успев удивиться. Доктор жил замкнуто, и, насколько знал Саша, соседи у него практически не бывали. Во всяком случае сам он – никогда.

– Буду признателен.

– Пожалуйста. Я тоже уже собираюсь.

Но Фрося возразила. Было заметно, что Доктор, несмотря на любезности, ее сковывал, а вот Саша был свой, и она настояла, чтобы они с Дарьей съели еще по кусочку пирога, а сама побежала ставить чай на кухню. Саша подумал, что хоть он и старше Дарьи на двадцать лет, в глазах Фроси оба они выглядят, вероятно, приблизительно одинаково, ведь оба родились и выросли, когда она была уже давно взрослым человеком.

Дарья достала из сумочки пачку «Мальборо».

– Вы не курите?

Он покачал головой.

– А я дымлю уже десять лет. Однажды отец меня бить бросился, уловил запах… Мать вступилась: «Что ты делаешь! Она почти взрослая девушка!» Ха-ха… Бедная мамуля. Я к тому времени уже женщиной была.

Дарья провела ладонью перед лицом, отгоняя дым.

– Я вас не шокирую? Вы все такие… страусы.

– Спасибо. Это, как я понимаю, еще в школьные годы происходило?

– Вот именно. Счастливые школьные годы. «Ты вчера была лишь одноклассница, ну а завтра кем ты станешь мне?» Помните такую дурацкую песенку из ваших времен?

– А почему дурацкую?

– А почему завтра? Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня. Раз уж школа отстала с половым воспитанием. Так в газетах пишут. Правильно я говорю?

Опять она свое – «правильно»! Впрочем, музейный зануда требовал подтверждения только банальностям, а Дарья, как видно, придерживается более широких взглядов.

– Вам нравится меня поддразнивать?

– И не думала. Просто когда человек вашего поколения слышит правду, ему становится не по себе. С враньем вам легче, привыкли. Ладно. Я надымила, кажется, а? Бабуля все-таки не первой молодости. Может быть, на балкон выйдем?

Балкон был старинный, полукруглый, с выгнутым чугунным ограждением, для красоты к стене прикрепленный, а не картошку хранить. На нем больше двух человек и не поместилось бы.

Дарья огляделась. Отсюда, с горки, была видна в основном старая часть города, крыши отживших, но все еще дающих прибежище людям домишек, где телевизионные антенны соседствовали с печными трубами. Под балкончиком тянулась мощенная неровным булыжником улица с редкими акациями. Многоэтажные дома башнями-вышками окружали поселение, будто взятое в карантин.