Текст книги "Клад"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Александр Дмитриевич положил ее на стол.

«Нет, это не Моргунову адресовано. Начал Моргунову, понял, что не сможет, и стал для себя продолжать. Да и зачем, по большому счету, Моргунову правда о Лене, а тем более о самом Лаврентьеве. Слишком глубоко он на дно забрался. Застрелил, потому что так было легче… Представляю, что подумал Моргунов! Он ведь, в сущности, благополучный человек из тех, что в любых коллизиях находят свое место в жизни и приживаются несмотря ни на что, потому что все сложности мира для них вовне находятся, а не внутри. В этом смысле Лаврентьев и Моргунов антиподы.

Моргунов отдал мне бумаги перемешанными. Не дочитал, не разобрался? Возмутился? Решил, что мне они больше пригодятся, чем ему, потому что для меня жизнь тоже в основном внутри сосредоточена? «Разгадал». Почему бы и нет? Этот простоватый Моргунов не проще сложного Лаврентьева. Может быть, он и есть тот загадочный русский человек, что веками поражает Европу и, как славянофилы утверждают, обладает мудростью, которая интеллигенту-книжнику, самокопателю неведома? В таком случае он вовсе меня носом не тыкал, а согласно природной мудрости поступил: пришло время – бери читай, разбирайся, а было время, когда ни к чему это было. Он чувствует время, потому что внутри его живет, а мы снаружи. Мы им управлять хотим, то ускорить, то направление изменить, а они, как древние мореплаватели, отошли от берега и положились на Бога, а не на спутниковую связь: в шторм напрягаются, в штиль надеются, при попутном ветре отдыхают, не ропщут, как бы ни трепало, знают, что и они – часть природы и не стенать нужно, а толково парус ставить и руль держать в любую погоду. Он всегда был на месте, этот Михаил Иванович. И хотя сегодня чуть хнычет: мол, другим пора место уступать, лукавит наверняка. Не зря же фразой обмолвился о том, что у японцев мощные фирмы с малыми производителями сотрудничают. Глядишь, и покажет нашим перестройщикам, как перестраиваться надо, если время пришло…

Лаврентьев – дело другое. Не мудрость, а живое страдание, хотя и мудрствовал полжизни. Столько лет рана кровоточила, и никто не знал, не ведал. Почему мы так мало о людях знаем, а им несть числа! Тот же Шумов. Взорвал театр с вражескими солдатами и офицерами, пожертвовал жизнью. Таким мы его сколотили из фанеры и засняли на пленку. Откуда нам знать, какую роль в этом театре сыграла маленькая певичка, может, и в самом деле шлюха. Впрочем, что такое шлюха? Дарья – шлюха?.. Жаль, что Лаврентьев предложение актера «усложнить чувства» отмел решительно. Да и в записках он Шумова «офилософил», вроде тот только и думал, можно ли «бесполезных» ликвидировать. Нет, без личного не обошлось, хотя не исключено, что подспудно жгло, как торфяник горит, долго и непереборимо. Не зря же еще женщину какую-то из гражданской вспоминал. Наверное, мучился ее смертью, как Лаврентьев смертью Лены, но Лаврентьев самоедствовал, а тот, возможно, долг вернуть хотел. Певичке жизнь спасти. Тоже не вышло… А мы на съемках, когда эту актерку снимали, больше заботились, чтобы фашистское знамя, что на сцене висело, помятым не выглядело. Один черный котелок Шумова и перекочевал из жизни на экран. Остальное как «увидели», за то и продали…

Нет, мне уже этих пластов не поднять, напрасно Моргунов надеется. Он-то, возможно, и перестроится, а я нет. Способности не те. И не может писатель сотрудничать со временем, как директор завода, – сегодня по плану, завтра на рынке. Писатель с жизнью пуповиной связан, а не временем, если писатель, конечно. А я нет… И переквалифицироваться в управдомы не смогу».

Александр Дмитриевич провел пальцами по клавиатуре пишущей машинки. Все слова, перенесенные им из головы на бумагу за последнее время, показались сейчас особенно тусклыми и вымученными. Он вытащил заправленный в машинку лист, смял и бросил под стол. Не хотелось думать, не хотелось писать, не хотелось никого видеть. Он прошелся по комнате, вышел в прихожую, посмотрел, заперта ли дверь, заглушил телефон и, как не раз уже делал, отключился от внешнего мира.

Миновало больше суток, когда самозаключение нарушил требовательный длинный звонок в дверь. Если бы Пашков знал, кто звонит, он бы на звонок не откликнулся. Гость оказался не только незваный и нежелательный, но поначалу вызвал даже скверный страх, какой возникает у людей, знающих за собой вину и не готовых к расплате. Александр Дмитриевич с трудом попытался страх подавить и сказал Дарьиному мужу, пожаловавшему без приглашения, по возможности приветливо:

– Заходите.

Сергей вошел и оглядел комнату.

– Холостякуете?

– Заметно?

– Лишнего ничего. Бабы вечно к избыточности стремятся.

Он бросил взгляд на письменный стол, увидел машинку.

– Помешал? Работаете?

Александр Дмитриевич испытал облегчение. Судя по тону, гость убивать и даже бить его не собирался.

– К сожалению, нет. Работа не клеится.

– Почему?

Вопрос показался Пашкову прямолинейным и упрощенным, но он ответил, что думал:

– Таланта не хватает. Да и трудно сейчас писать, все пересматривается.

– Чем же трудно? Сейчас такое пишут, что раньше и в дурном сне не снилось. Вот про нас только, про афганцев, не могут.

Об этом кто-то из вас должен сам написать.

– Нас не научили.

– Писать не научишь. Само должно прийти.

– Приходит-то многое, переживаний через край, а главной мысли нету. Зачем мы там были?

– Объяснений сколько угодно.

– А нужно одно. А может, и не нужно объяснений. Ты же солдат, тебя подняли по тревоге, мигом к бою, марш-марш, меньше думай, слушай команду; если повезло, вернулся живой, с руками-ногами, порадуйся и забудь. А пионерам скажи, что выполнял интернациональный долг.

– Себе вы так не говорите?

– Бессмыслица. Почему долг? Кто кому был должен? Если мы выполняли долг, значит, мы им нужны. Но мы же говорим, что они нас позвали. Значит, мы для них старались. Значит, это они нам должны, верно? А за что? Мы-то душманов все равно извести не смогли. Да и кто бы смог? Брежнев с Устиновым крепкого дурака сваляли, на чехословацкий вариант ориентировались. Но чехи – народ цивилизованный, и тут мерки другие… Сначала нам нахамили. Брежнев товарища Тараканова как родного принимает, обнимаются, целуются. Тот – домой, а его – бац! Пристрелили. Брежневу обидно. Решили хулиганство пресечь, да и к нефти, чего уж темнить, поближе подобраться. Так что резон вроде был. Но одно не учли – государственную границу с межпланетной спутали… Ну, об этом мы уже говорили. Говорим много, а главной линии нету. Как жить, никто не знает, кроме шкурников.

Пашков от опасений тем временем отошел. Не про Брежнева б с Устиновым Сергей толковал, если бы с личным вопросом пришел разбираться. Но зачем тогда?

– Вы, Сергей, у друга гостили?

– Да видите же, никак от наших афганских разговоров не отойду. Но эта тема не ваша.

– И об этом вы говорили.

– Виноват, повторяюсь. Психологи считают, что у нас, как у американцев после Вьетнама, свой синдром появился. Ладно, закрыли тему. Есть другая.

– Слушаю вас.

– Это вы Дашке голову задурили?

Снова засосало: «Неужели все-таки влип?»

– В каком смысле?

«Буду все отрицать. Единственный выход».

– Я про клад.

На этот раз отлегло решительно.

– О чем речь, Сережа?! – воскликнул Пашков. – Это же сокровища капитана Кидда. Говорят, он несколько кладов зарыл, которые до сих пор разыскивают.

Сергей оживления Александра Дмитриевича, естественно, не понял, однако оно ему не понравилось.

– Я серьезно. С вас началось.

– Ну, если точнее, с Дашиной бабушки.

– Старуха – человек темный, дело вы раздули.

– Каким образом? Я вас не понимаю, Сергей. У вас ко мне претензии? Объяснитесь!

– Вы верите в этот клад?

Александр Дмитриевич поколебался. Нет, он не собирался обманывать Сергея, но после смерти Федора и чтения лаврентьевских записей история с кладом утратила дразнящую привлекательность, суровая жизнь вторглась в суетный иллюзион и пристыдила – ну чем забавляешься, чем душу тешишь, срок-то отмерен!

– Клад существовал когда-то, но не думаю, что сейчас его легко разыскать. Хотя мне как человеку, что писал о войне, об оккупации, все это любопытно.

– А Дашка верит.

– Дом теперь ваш. Вам и карты в руки. Испытайте счастье.

– Вы это серьезно? Один уже испытал.

Говорилось определенно о Федоре, но Александр Дмитриевич уточнил:

– Вы о погибшем бомже? Он о кладе не подозревал.

Сергей набычился в своей манере и перешел в атаку:

– Лапшу на уши вешаете?

Пашков терпеть не мог жаргона, особенно модных словосочетаний.

– Не понимаю вашей лексики, Сергей. Чем вы взволнованы?

– Милицию не терплю.

– Милиция приехала и уехала.

– А кто к бабкиному соседу приходил? Чувствуете, как глубоко копают? В обход идут.

– Кто приходил к Доктору?

– Не участковый, будьте уверены. Берите выше.

«Мазин? Неужели он ходил к Пуховичу только потому, что Доктор направил Денисенко покупать дом?»

– Им ясно было сказано, что ни старуха, ни Дашка убитого в глаза не видели, зачем же этот шеф появился?

– Он приходил по другому делу.

– Послушайте, вы все время говорите такое, что знать не должны. А знаете. Бомж о кладе не подозревал. Шеф по другому делу… Откуда вы знаете? Вы убитого опознали? Откуда вам известно, что его не убили?

– Милиция сама несчастный случай предполагала.

– Так они вам правду и скажут.

Пашков смотрел на этого взрывного парня и пытался представить то, что представить не мог, потому что не только в Афганистане, но и в Ташкенте никогда не был. Однако попытался. Жара, сушь, скалы, песок, соль на спине, дым над кишлаком, кровь в сапоге и пули, пули… И каждая в него нацелена, чтобы добить, не выпустить с планеты, куда занесло, потому что кто-то где-то проложил ошибочный курс. Получалось стандартно и невыразительно, будто плохо переснятые фотографии из популярного журнала. Но парень-то существует и был на планете, а сейчас сидит в комнате, и он перед ним виноват.

«Не понимаю, что его так завинтило. В самом деле синдром, что ли? Врать ему нельзя. Да и зачем?»

– То, что они говорили, неправда. Но они не врали. Они ошиблись. Он покончил с собой.

– Собственная версия? – не поверил Сергей.

– Я этого человека знал.

– Ну!

– И разрешил ему заночевать в сарае.

Сергей переваривал услышанное.

– Зачем?

– Бомж – человек без определенном места жительства. Ему негде было жить, и он не хотел жить. Он решился покончить с собой, у него были причины. Я оставлял его у себя, он отказался. Тогда я понадеялся, что у реки, на воздухе у него станет легче на душе и он переменит решение, но, как видите, не переменил.

– Серьезные причины были?

– Да, поверьте на слово.

– А милиция…

– Милиции я не сказал. У него нет родных, он нездешний. Хотел уйти без огласки. Но я надеялся…

– Судьбу отвести? Так не бывает. Я там убедился. Но смерть больно волевая. Я бы не смог. Разве что сзади кто за руки держал.

– Кто его мог держать?

– Тот, кому выгодно.

Пашков пожал плечами.

– Я вижу, вы мне не совсем верите. Думаете об убийстве. Но зачем, скажите, пожалуйста?

– Не знаю.

– По-моему, вы не можете забыть насильственные смерти. Вас они и тут преследуют.

– А тут людей не убивают? Это у человечества в генах записано. Крови не избежать. Важно только, кого и за что.

Пашкова поразило, как столкнулись слова Сергея с мыслями Лаврентьева.

– Ваш дядя думал иначе.

– Листал я его исповедь. Там мало что поймешь. Не то изливал душу, не то очень о ней беспокоился. Натворил что-то не по своей вине, выхода не было, а потом мучился, в баптиста превратился.

– Он считал, что убивать людей нельзя.

– Хм! Сейчас многие в эту «индию» подались. Какой-то роман был американский. Там один ногу занес, чтобы таракана раздавить, а другой ему: «Что ты делаешь! А если это твой дедушка?» И вы так думаете?

– Как я понял, если дедушка жив, тараканов давить можно.

Сергей снова хмыкнул, на этот раз мягче.

– Вижу, дядькины бумаги по адресу попали. Я не в него пошел.

– Вначале и он «не в себя» был.

– Значит, у меня все впереди. Но вы меня, между прочим, не убедили.

– В отношении человекоубийства?

– Просто убийства. Бомжа вашего.

– Да на чем вы основываетесь?

– Не знаю. Если бы основывался, к вам бы не пошел. Но есть солдатское чувство опасности. Вам этого не понять. Вы сейчас с иронией… Вспомнили что-нибудь литературное. Вроде мужик что бык, втемяшится ему какая блажь… Верно? Вам бы за машинкой сидеть, а я творческий процесс нарушил. Вы даже на звонки не отвечали.

– Я выключил телефон.

– Вот видите!

Пашков улыбнулся.

– Сережа! Машинка эта хуже клада. Ищешь, ищешь золото, а находишь медяки.

– У вас, писателей, скромность в ритуал входит?

– В чем я еще вам могу пригодиться? – спросил Александр Дмитриевич, оставляя вопрос без ответа.

– Еще? Вы мне пока совсем не пригодились. Только запутываете.

Пашков наконец обиделся.

– Я сказал, что знал.

– Слышал. Но согласиться не могу. Вот вы мне уверенно очень говорили, что милицейский шеф приходил к соседу по другому делу, с кладом не связанному. Так?

– Заверяю.

– Каким образом?

– Ну, Сергей, вы в самом деле как тот мужик. Знаю я шефа лично!

– Тю-тю! Это уже другой разговор.

– А вот этот разговор вас совсем не касается.

– О! Но вас-то касается?

– Дело прошлое. Вы тогда еще школьную стенгазету выпускали.

– Я стенгазету не выпускал, в учком не входил. Так что не крутите!

– Хорошо. Вы пришли, вы взволнованы, настаиваете, что-то вас беспокоит, я скажу.

– Внимание гарантирую.

– Спасибо. Несколько лет назад, довольно давно, нынешний покупатель вашего дома…

– Стоп! Неужели Валера?

– Валера, Валера… А что значит стоп? Больше не говорить?

– Наоборот! Каждое слово на вес золота.

– Не переплатите! Короче, Валера служил в милиции, и у меня был с ним конфликт. А шеф, как вы его называете, помог мне выйти из унизительного положения, в результате чего Валера потерял службу. Однако сохранил обиду, хотя на злопамятство у меня прав больше. Но я забыл зло и даже его физиономию забыл. Поверьте, в тот вечер, когда он появился в вашем дворе, его внешность только напомнила мне нечто прежде знакомое, и не больше. Хотя он меня узнал и замыслил какую-то каверзу, как предположил шеф. Вот по этому делу он и заходил к Доктору, который Валере или симпатизирует, или протежирует, не знаю почему, но сами видите, про дом он ему сообщил…

– И ни слова о кладе?

– Кто кому? Доктор Валере или шеф – его, кстати, Игорь Николаевич зовут, – Доктору? Второе исключено. Игорь Николаевич о кладе ничего не знал.

– Сами-то вы ничего не знаете!

Произнес эти слова Сергей не грубо, а скорее устало, будто намучившись с Пашковым и его бестолковостью. Не обидел, а удостоверил факт.

– Сергей! Это уже наглостью попахивает.

– Не нюхали вы наглости. Ведь чепуху говорите! Сам этот старик, Доктор ваш, слышите, сам и рассказал, что Игорь, или как там его, приходил поговорить по поводу клада. Андестенд?

Пашков повел головой удивленно.

– Нет, не андестенд. Кому говорил? Вы не путаете?

– Путаю? Он мне лично говорил. Какого б… я к вам и пришел? Пашков развел руками.

– Ничего не понимаю. Что он ему мог говорить? Давайте обсудим последовательно.

– Обсуждать нечего. Мне все понятно.

– Что именно?

– Первое: вы лопух. Обижаться позволяю. Второе. Валера – вошь более опасная, чем мне сначала показалось. За эту информацию спасибо.

– Я же вам не сказал, в чем конфликт заключался.

– Это мне без разницы. Я суть усек. А вам советую пошевелить мозгами. Чао!

– Уходите?

– Вы что, по-итальянски не понимаете?

– Я вас не совсем понял.

– Что о кладе знаете?

– Новое? Откуда?

– А если не знаете, зачем Дашке голову задурили? В уголовщину втягиваете?

– Она знает то же самое, что и я.

– Зато другие что-то еще знают. Гуд бай! По-английски вы, кажется, запросто?

Александр Дмитриевич не ответил.

Проходя мимо кухни, Сергей бросил:

– Хлорофос в мусоропровод спустите. Ваш-то дедушка умер небось?

Пашков запер дверь и вернулся в комнату.

«Бедная Дарья. Как она с этим психом сосуществует? Скверный анекдот. Волну поднял. Хватит, хватит! С меня хватит. Пусть ищет кто угодно – Дарья, Доктор, Валера, пусть Мазин ищет, если Сергей прав, и он к Доктору по поводу клада приходил. Откуда узнал, кстати?.. Но с меня хватит. И так дров наломал. Уголовщина! Загнул, конечно, история уж явно абсурдный характер приобрела».

Он почувствовал, что разнервничался. В комнате было душно. Александр Дмитриевич наклонился и взял с полки журнального столика газету из тех, что положил еще по приходе Мазина и забыл прочитать в наступивших волнениях. Взял и взмахнул у лица, чтобы вызвать движение воздуха. Из газеты выпал конверт.

«Александру Пашкову» – было написано полупечатными буквами.

«Что за письмо? Ни адреса, ни штемпелей».

Александр Дмитриевич разорвал конверт.

«Саша, я нашел клад…»

«С помощью смертоносного вируса истерзанная земля очистится от людей». Эти слова незнакомого Мазину кардинала Ретцингера были воспроизведены старческой рукой в верхнем правом углу папки, которая лежала на столе перед Мазиным. Ниже значилось – «Досье по СПИДу». Игорь Николаевич потянул тесемочки и убедился, что папка содержит то, о чем и говорил ему Филин – вырезки, выписки, даже самодельные графики, все о «чуме века». Изучать материалы Мазин не собирался. Глянул только на верхнюю вырезку и прочитал подчеркнутое: «По данным Всемирной организации здравоохранения, количество больных в мире превысило сто тысяч человек. Ученые считают, что реальное количество пораженных значительно больше». Слова «значительно больше» были подчеркнуты двойной чертой и отмечены латинскими буквами NB и восклицательным знаком.

«Нота боне…» Важно – так обычно переводим. Но можно перевести хороший знак… Какой смысл был ему ближе? Тревожный или радующий? Но так или иначе – до конца света ему дожить не удалось».

Мазин закрыл папку и посмотрел в окно филинской комнаты. В синем небе снижался в направлении аэропорта пассажирский самолет, внизу мальчишки гоняли мяч по булыжнику, по стеклу озабоченно ползала пчела. Все были заняты своим, конец света снова задерживался. Бывший профессор его не дождался.

В этом Мазин был уверен твердо, хотя и отдал, разумеется, необходимые распоряжения о розыске. Не надеялся он и обнаружить труп. Не имело смысла убивать Филина, если оставалась возможность найти, опознать тело и установить причину смерти. Это убийца понимает не хуже его, Мазина.

В комнате Доктора Игорь Николаевич находился один. Надлежащие формальности были соблюдены. «Я тут подумаю немного», – сказал он, отпуская сотрудников и понятых, при которых осматривали помещение. Мазин заранее знал, что скоропостижно скончавшегося старика в комнате не обнаружат. И следов бегства тоже. Как говорится, был и весь вышел, вот и все, что можно было узнать из осмотра о хозяине квартиры. Вышел, не прихватив ничего нужного, на месте были паспорт, сберкнижка, известная соседям одежда, в шкафу початая бутылка коньяку да вот эта толстая папка с тесемками, зафиксировавшая первый тайм любопытной для жильца игры «СПИД против сборной человечества».

Захотелось достать початую бутылку и выпить полстаканчика, но этого Игорь Николаевич позволить себе не мог. Смахивало бы на мародерство, ибо Мазин считал себя виновником смерти профессора, хотя мертвым тот пока и не считался.

«Интересно, куда он девал труп? Сработано, разумеется, добротно, легкодоступные места вроде городских свалок или ближней лесополосы исключаются. Река тоже коварна в наше экологическое время, то мелеет почти до ручья, перехваченная недалекой плотиной, то бурлит водосбросом, разбрасывая по берегам все, что в пути захватит и из глубины вытащит. Нет, «захоронения» традиционные, что убийце-новичку прежде всего на ум приходят, бывший работник милиции если и рассмотрел, то отверг наверняка. К тому же человек он современный, зарубежные боевики смотрит, так что придумал убежище надежное, исходя из возможностей промышленной цивилизации. Развозить расчлененку по мусорным ящикам такой не станет…»

Вдали маячили над крышами стрелы подъемных кранов.

«Вырастет очередная башенка, потащат жильцы скарб на этажи, паласы постелят, телевизоры включат и будут смотреть, как где-то там, у них, звероподобные мафиози очередную жертву в бетон замуровывают. Взмахнет руками новоселка, выбежав на минутку из кухни, где за пирогами в духовке следит, и скажет: «Вот подлецы, что придумали!» И ни ей, ни мужу, с удобствами устроившемуся на диване, в голову не придет, что в собственном фундаменте в одном блоке арматура с костями вперемешку…

Возможен, конечно, и не жилой дом, а Дворец культуры с танцами на костях…»

Этот сугубо реалистический сюр прервал стук в дверь.

– Можно к вам?

В комнату заглянула Дарья.

– Да, пожалуйста.

Он ее ждал.

Дарья сказала громко, чтобы на кухне слышно было:

– Бабушка вам холодного компота прислала. Сегодня жарко очень.

И, притворив дверь, тихо и быстро сообщила:

– Нет его!

Мазин считал необходимым срочно поговорить с Пашковым, но тот на звонки по-прежнему не отзывался, можно было предположить, что отключил телефон. Утром, когда осматривали квартиру, Мазин шепнул Дарье, чтобы она съездила и пригласила Александра Дмитриевича, а он задержится и подождет. Но вот вернулась ни с чем.

– Нет его. Я даже с соседями говорила, никто с утра не видел и не слышал, хотя у них слышимость на уровне века, и машинку слышно и вообще легко понять, дома или нет.

Мазина известие не обрадовало. С учетом того, что и Вера не могла дозвониться, появились основания для тревоги. Дарья, однако, несколько успокоила.

– Ушел утром.

– Сегодня?

– Наверняка. Вчера у него молодой мужчина был. Соседка-сплетница видела. Она через глазок постоянно подглядывает. И меня, конечно, знает, стерва, но сделала вид, что в первый раз видит.

Чисто дамская сторона информации Мазина не заинтересовала, другое было любопытно: что за мужчина Пашкова навестил?

– Вы не спросили, как выглядел мужчина?

– Пыталась. Но та чушь понесла. По описаниям, на моего Сережку смахивает.

– Смахивает? Почему чушь?

– Что вы! Сережка? Там? Да он бы раньше из меня шашлык изжарил.

Того, что Сергея могла привести к Пашкову не ревность, Дарья, видимо, не допускала.

– Вы с мужем о кладе говорили?

На лице у Дарьи появилась досада.

– О каком кладе?

– Вижу, он в курсе… О том кладе, что мне решили не рассказывать.

– Это же легенда допотопная, – оправдывалась Дарья.

– Все легенды на реальной почве зарождаются. И люди, между прочим, в них охотно верят.

Мазин смотрел без упрека, она смущенно.

– Под газом, бывает, и верят, а всерьез…

– Муж верит?

– Наоборот, глупостью считает! Мне мозги промывал. Говорит, глупость, но… опасная.

– Правильно говорит… во второй части.

– А я, выходит, скрыла?

– Все в порядке, коллега, – успокоил Мазин и добавил мысленно: – «Если бы не два трупа».

– Старичка-то найдете?

Мазин отвернулся.

– Нет.

– Шутите?

– Ничуть.

– Да вы что! Не могли ж его убить.

– Почему?

– Слушайте, вы так говорите, будто уверены.

– Допускаю.

– Кому же он помешал?

– Служебная тайна, Даша, – сказал Мазин неохотно.

– Вы о нем что-то знаете?

– Знаю.

– Тоже тайна?

– Нет, думаю, это не сможет остаться тайной. Не хочется только соседок, хороших женщин, разочаровывать.

– Он сидел? Они знают. Ну, кто у нас не сидел? Они его за это уважают.

– В самом деле? Считают, в тюрьме он за правду страдал?

– А за что?

Дарья немного играла в простоту. Мазина она видела из-за приоткрытой двери, когда он приходил к Филину. Тогда и почувствовала неладное и решила сходить в управление. Оказалось, дело не кончилось, даже усугубилось, и ей захотелось узнать побольше.

– Кто же он такой?

Мазин долго молчал. Не потому, что хотел скрыть прошлое Филина, просто трудно ему было о нем говорить. Все одно вспоминалось – машина на улице, а он проходит мимо.

– В прошлом уголовный преступник.

– Дарья!

Дверь отворилась без стука, и вошел Сергей. Если теперь его и толкнула ревность, то зря – ничего подозрительного он не увидел, Мазин стоял у окна, а Дарья устроилась в кресле.

– Ну что? – откликнулась она грубовато, потому что муж помешал узнать самое главное.

– Что ты здесь делаешь?

– Не видишь? Компот принесла.

– Сидишь зачем?

– Это я попросил вашу жену задержаться. У меня возникло несколько вопросов, – сказал Мазин.

– О пропавшем?

– Да.

– Что вам у нее спрашивать? Говорите со старухами, они его как облупленного знают, а Дашка видела два раза.

Мазин обратился к Дарье.

– Вы идите, пожалуйста, а вас, Сергей, я попрошу задержаться на минутку.

– Сколько угодно.

Дарья вышла неохотно.

– Вы расспрашиваете тех, кто ничего не знает. Я его вообще в спину только видел.

– Старухи, как вы назвали соседок, несмотря на то, что видели каждый день анфас и в профиль, навряд ли знают больше.

– А вы знаете?

– Знаю. Но все же спрошу. Вы хоть и в спину видели этого человека, каким он вам показался?

Сергей отмахнулся.

– К спинам не присматриваюсь. Но мнения невысокого.

– Почему?

– Я обо всех стариках мнения невысокого. Сразу вопрос возникает: как это до своих лет дожил? Через столько исторических мясорубок прошел – и живой. Выходит, или стучал, или пресмыкался, или душу прятал. Иначе в вашу эпоху не прожить было.

– Я не его поколения.

– Брежневец? Еще хуже. Раньше хоть верили во что-то, а вы уже так… – Последовал неопределенно-пренебрежительный жест.

– Спасибо, – сказал Мазин.

– На здоровье.

Мазин глянул жестко.

– Вы зачем вчера к Пашкову ходили?

Дарьин муж вскинул брови.

– Красивый удар. Но не на такого напали. Проболтался кинодраматург?

– Я его не видел, к сожалению. Иначе бы у вас не спрашивал.

– Откуда знаете?

– Видели вас там.

– Наблюдение установили? За кем? За мной или за ним?

– Случайно узнал. Так зачем ходили?

– Запах смерти чувствую… На расстоянии. Хотел разобраться. Как видите, не зря.

– Считаете, сосед погиб?

– Я другого имел в виду. Того, что у колодца прикорнул.

– О нем что думаете?

– Я о себе думаю. Мне трупный запах вот где сидит… – Сергей постучал ладонью по затылку. – Я как знал, что тут неблагополучно, вот и приехал за женой. Она за наследством, я за ней. Пора ноги отсюда уносить.

– Опасаетесь?

Мазин понимал, что Сергей не из тех, что опасаются, спросил, чтобы увидеть реакцию.

– Я-то? Пусть лучше другие побаиваются. Мне все это противно. И все.

– Присядьте, расскажите.

– Постою. Что мне вам рассказывать? Вам даже известно, где я был вчера.

– Не в этом дело. Вы приезжий, видите со стороны.

– Понятно. Я до армии в газете курьером кантовался. Там это «свежая голова» называется.

– Пусть так и будет. Что же «свежей голове» на ум приходит?

– Психи. Ищут клад. Над пропастью ходят. И не хотят глаза раскрыть. Пашков клянется, что бич самоубийством покончил.

– Говорили об этом человеке?

– Так получилось.

– Что же он вам сказал?

– Вам наврал, знает его отлично, но больше ничего не сказал.

– Это очень интересно, я и сам был уверен, что они знакомы. Зачем только скрывать потребовалось?

– Он к этому парню хорошо относился. Иначе не пустил бы его ночевать.

«Дарья сказала? И обо мне сказала?»

– Откуда вы знаете, где он ночевал?

– Пашков и сообщил. Я же не допрашивать его пришел. Вот и открылся человек. Я не милиция, со мной и поделиться можно.

– Кто же он такой?

– Бич? Я же говорил, не сказал. Сказал, был человек в таком состоянии, что жить не хотел. Жизнь переехала. Сам нездешний.

«Его здесь нет. Он очень несчастный человек. Его сломила жизнь. Зачем вам это?» – вспомнил Мазин.

«Вот и пригодилось! Так просто? Вера, Пашков, бомж – треугольник? Ну, не сегодняшний, конечно. Когда же линии встретились? Конечно, когда бомж еще был человеком. Сколько лет ее дочке? Это установить нетрудно. Бомж знал Веру в то время. А сейчас взял телефон. Конечно, у Пашкова. Они были в хороших отношениях. Что же их связывало, несмотря на Веру? Он нездешний. Бывал, приезжал? Похоже, по времени совпадает со съемками. Отец ребенка? Узнаем, обязательно узнаем… Если верно, только он мог бросить монету в лоджию. Простился перед смертью? Но не хотел объявляться. Потому и Пашков молчал? Однако спрашивал, где хоронят бездомных… Но это их личные дела. А мое? Он нашел клад».

– И его убили? – добавил Мазин вслух почти непроизвольно и не пожалел об этом.

– Кто же сам голову под дробилку подставит, если голова на плечах есть?

– Головы, Сергей, по-разному устроены. Бывает внутри такое, что со стороны понять трудно.

– Убийство-то вы допускаете?

«Обязательно нужна повторная экспертиза. Халтурить стали, черти! Нашел клад. Его убили? Где клад, уже не скажет. Спрятан или в новых руках?»

– В моей практике многое допускать приходится.

– Да, вижу, мужик вы въедливый. Не то что Пашков.

– А что Пашков?

– Драматург. Выдумать драму ему легче, чем под носом увидеть. Поверхностный. Уверен, что вы сюда, в квартиру, не из-за клада приходили.

– И об этом был разговор?

– Был.

– Вижу, ты тоже въедливый, даже чересчур. Пашков правду сказал, я, когда сюда пришел, о кладе не думал.

– Старик натолкнул? – И, не дожидаясь ответа, добавил уверенно: – Небось лепетал, что важную находку подозревает, что сокровища народу необходимо возвратить.

– Не народу, а цивилизованному миру, – поправил Мазин.

– На все человечество размахнулся?

– Так писали в немецкой газете, когда этот старик выдал оккупационным властям, где спрятан клад.

– Ого! – не удержался Сергей. – За это, значит, пострадал?

– Не только, – ответил Мазин, не вдаваясь в подробности.

– Понятно, – протянул Сергей. – А перед смертью совесть заела? Хотел отыскать и на блюдечке с голубой каемочкой?..

Мазину стало муторно. Так и Филин объяснял свой интерес к кладу. А он ему не поверил. И отправил под нож. Мазин сдавил челюсти и едва не скрипнул зубами. Не поверил, потому что не мог поверить, повязанный прошлым, прошлым поединком с профессором, прошлыми его преступлениями. Не поверил, что меняются люди. Тоже почуял запах опасности. Но запах тянулся через десятилетия, а не сегодня возник. Вот в чем дело. И этот парень, «свежая голова», в старике жертву видит, а он только преступника увидал. Неужели ошибся старик? И были они с Валерой не сообщники, а партнеры, вернее, Филин так считал, а Денисенко хитрее оказался и стремительнее. Увидел их с Мазиным и решил: старик не в сговоре, выдаст, разболтает, опасен. Вывод напрашивается. Какое же возражение против этой версии? Конкретно одно. Филин сказал, что Денисенко не знает. Но тот вообще не рекламировал фамилию. И Вере в музее не назвал… «Как же я его на смерть отправил? Знал, на что иду, или в Монте-Кристо играл? Но я-то полицейский чиновник, а не граф, я Жавер в крайнем случае. Меня с преступником закон связывает, а не личные отношения…»

– Выходит, по-вашему, Филин – так настоящая фамилия старика, Пухович он по жене – жертва преступника, который пытается захватить клад?