Текст книги "Мускат утешения (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Глава четвертая

Немногое из происходящего в Батавии надолго оставалось неизвестным в Пуло Прабанге. Вскоре после того, как со всеми возможными в данных условиях формальностями «Мускат» зачислили в списки флота как корабль шестого ранга, от ван Бюрена пришло письмо. Он поздравил Стивена с выживанием, рассказал о молодом, крайне одаренном и привязчивом орангутанге, полученном в подарок от султана, и в конце добавил: «Меня особо просили передать вам, что корабль выходит в море семнадцатого. Мой информатор не рискнул брать на себя ответственность и сообщить, насколько хорошо тот снаряжен, но надеется, что ваши пожелания хотя бы отчасти исполнены».

Настало семнадцатое, но на «Мускате» едва только установили мачты. Его исключительно сухие, чистые, хорошо пахнущие трюмы, выскобленные до свежего дерева руками бесчисленных кули и высушенные после последних шквалов муссона благодаря настежь распахнутым люкам и орудийным портам (ни таракана, ни блохи, ни вши, не говоря уж о крысах, мышах или пропитанном грязью старом балласте) пустовали, и шлюп сидел в воде абсурдно высоко. От носа до кормы широкой полосой сверкала медная обшивка.

Голландские чиновники, а в еще большей мере голландские мастера на верфи оказались высококвалифицированными и добросовестными даже по стандартам королевского флота. Эта замкнутая корпорация не терпела посторонних. Они стремились работать так скоро, насколько позволяла их ограниченная численность и даже (за компенсацию) поработать несколько часов сверх положенного, но не принимали никаких мастеров со стороны, несмотря на все их способности. Исключение – действительно грязная работа по выскребанию трюмов, она оставалась уделом одной из каст бугисов. Никакой помощи «мускатовцев» не требовалось. На верфи корабль оставался заповедником судостроителей. Если боцман мистер Краун, притоптывая от нетерпения, пальцем трогал сезень (строго говоря, сфера ответственности такелажников), раздавалась команда «Всем прочь», и все работники откладывали инструменты и уходили, символически умывая руки после сходней. Обратно они возвращались лишь после затяжных переговоров и оплаты упущенных часов. В теории, они принадлежали к покоренной нации, а верфь, древесина, такелаж и парусина могли принадлежать королю Георгу, но непредвзятый наблюдатель об этом вряд ли бы догадался. А исключительно предвзятая главная их жертва – постаревшая, в морщинах и серая от раздражения – по два–три раза в день вопила: «Измена… мятеж… ад и смерть… выпороть их всех по флоту».

– Полагаю, флотские джентльмены вроде вас всецело против коррупции, – заметил Раффлз.

– Коррупция, сэр? – воскликнул Джек, – Обожаю это слово. Со своего первого командования я подкупал всякого офицера на верфях, в арсеналах и снабжении, которые выказывали хотя бы тень намека на пожелание традиционных подарков и которые могли помочь мне вывести корабль в море чуть быстрее и чуть в лучшей форме. Я подкупал всех, на кого только у меня хватало средств, а иногда даже для этого брал взаймы. Не думаю, что серьезно развратил кого–нибудь. И думаю, это окупилось и для флота, и для команды, и для меня. Если б только знать, за какие концы здесь потянуть, или будь со мной казначей и писарь, оба эксперты в таких делах на низовом уровне, я бы то же самое проделал бы и в Батавии, сохраняя уважение к вам, сэр, и проделал бы это в гораздо большем масштабе, поскольку сейчас средств у меня гораздо больше, чем тогда.

– Жаль, что ни одного из наших «индийцев» не ждут еще пару месяцев. Их капитаны в этих делах разбираются прекрасно. Но даже так, думаю, если мой производитель работ перекинется словечком с суперинтендантом, что–нибудь может из этого получиться. Конечно, ни меня, ни вас упоминать нельзя, и я безусловно не могу использовать официальные фонды. Но неофициально я сделаю всё, что в моей власти, чтобы помочь вам выйти в море так быстро, как только возможно. Я порицаю необходимость смазки шестеренок, которые должны крутиться сами, но признаю этот факт, особенно в данной части света. В случае с «Мускатом» готов предоставить всю возможную поддержку.

– Премного вам благодарен, сэр, и, если благодаря вашему достойному клерку удастся узнать примерную цену вопроса, постараюсь выплатить ее из имеющихся средств. Если не хватит – может быть, какие–нибудь конторы примут лондонский вексель.

– В чьем банке вы держите деньги, Обри?

– У Хоарса, сэр.

– Вы его не сменили, как бедный Мэтьюрин?

– Нет, нет, слава Богу, – воскликнул Джек, стукнув кулаком по ладони. – Худший поступок в моей жизни. Проклинаю тот день, когда рассказал ему о «Смит энд Клоуз». Сам я ради удобства поместил у них несколько тысяч, но все остальное оставил в «Хоарс».

– В таком случае наш с Мэтьюрином друг Шао Ян окажет вам эту услугу.

Шао Ян услугу капитану Обри оказал, и различные гильдии оказались так тщательно убеждены отбросить на время свои старинные традиции, что в течении тридцати шести часов корабль заполонили старательные рабочие, включая всех «мускатовцев», которые могли найти место. Джеку и его офицерам очень часто приходилось подгонять команду – Филдинг был особенно хорош в этом, да и Краун тоже не бездельник. Но ни разу им не приходилось требовать такой сдержанности, умолять матросов не перенапрягаться в сыром, нездоровом климате или не рисковать так. Ютовые и им подобные, не имеющие обязанностей, требующих высокой квалификации, красили корабль. За ними на расстоянии присматривал Беннет, чье выздоровление оказалось самым большим сюрпризом. Он скользил по воде в ялике, покрикивая «Еще полдюйма под нижней кромкой порта» – «Мускат» красили в нельсоновскую клетку, по мнению Джека Обри, единственную схему покраски боевого корабля. Нужную краску в огромных количествах нашли в Батавии – несмотря на то, что сейчас присутствие королевского флота ограничивалось одним лейтенантом, парой клерков и матросами, недавно здесь базировалась весьма внушительная эскадра, и она вполне могла вернуться, так что оставили огромное количество припасов, в основном трофейных. Этим богатством Джек Обри и оснащал «Мускат», расхаживая, словно по пещере Алибабы. Точнее по пещерам – огромный выбор новых канатов хранился отдельно от защищенных хранилищ с порохом. Всё на месте, всё, что только может пожелать сердце истинного моряка.

Капитан уже давно решил, что единственный шанс при встрече с «Корнели» (если Стивену не удастся его нечистоплотный заговор) – бегство или ближний бой. С двадцатью девятифунтовками «Мускат» не мог обмениваться залпами издалека с французским фрегатом, вооруженным тридцатью двумя восемнадцатифунтовками, особенно если французские орудия будут наводить с обычной точностью. Но если навязать бой рей к рею и вооружиться тридцатидвухфунтовыми карронадами, то можно довести вес бортового залпа до 320 фунтов вместо 90 и в дыму взять противника на абордаж.

Значит, карронады. Джек и главный канонир с помощниками бродили по тускло освещенному складу позади артиллерийского причала, изумляясь открывшемуся перед ними богатству и свободе выбора (губернатор позволил капитану Обри полную свободу), почти неспособные мыслить связно, переходя от орудия к орудию, проверяя совершенную гладкость каналов стволов. Окончательный выбор двадцати «крушилок» сопровождался поспешной мучительной радостью. А потом встал неприятный вопрос ядер – карронады, в отличие от длинноствольных пушек, были очень чувствительны к сносу снарядов ветром и для достижения чего–то хоть немного похожего на точность требовали почти идеально круглые сферы. Каждое ядро весило тридцать два фунта, каждой карронаде требовалось их очень много (нужно было иметь запас для тренировок – матросы гораздо больше привыкли к пушкам бедной «Дианы»). Должно быть, они перекатили по пыльным полам и сквозь пробные кольца многие тонны чугуна.

Но при всех своих добродетелях (малый вес и заряд, небольшой расчет, огромная убойная сила) карронады – неуклюжие бестии. Они такие короткие, что даже если их полностью выкатить, язык пламени от выстрела иногда поджигает такелаж, особенно если орудия повернуты. Опять–таки, они легко перегреваются, начинают подпрыгивать и срываться со станков. Так что раз Джек определил «Мускат» в карронадный корабль (хоть и сохранил свою старую бронзовую девятифунтовку и еще одну очень похожую длинноствольную пушку как погонные орудия), он и все имеющие к этому отношение потратили кучу времени, чтобы приспособить орудийные порты для коротких, коренастых, буйных скотинок и убедиться в том, что рядом с их жерлами не окажется снастей при любом угле наводки. Более того, за чудовищную взятку голландцам, он нанял на работу команду превосходных китайских плотников, дабы те для компенсации отдачи сделали полозья орудийных станков наклонными.

Это оказалось не единственной его экстравагантностью.

– Какой толк быть почти богатым, – спрашивал он у Раффлза (Стивен где–то пропадал), – если не можешь при случае швыряться деньгами?

В данном конкретном случае он швырялся деньгами в удивительных масштабах, когда речь зашла о парусах (паруса для любой погоды, от капризных зефиров до тех, что бушуют к югу от мыса Горн) и такелаже (лучшие манильские канаты почти везде, особенно в стоячем такелаже – Джек настаивал, что ничего не может быть лучше этого дорогого трехпрядного троса кабельтовой свивки).

Все это вместе с поисками плотника, казначея, писаря и двух–трех способных юношей на вакансии мичманов (Рид и Беннет, пусть и исполненные благих намерений, не могли карабкаться на мачты или стоять ночные вахты в плохую погоду) означало, что он мало видел Стивена. Последний, с учетом того, что выжившие пациенты успешно выздоравливали, большую часть времени проводил с Раффлзом – в цитадели или в Бейтензорге, загородном убежище губернатора, где и находились большая часть его садов и коллекций, доступные для внимательного изучения и обсуждения.

Жарким, предвещавшим дождь утром, вскоре после того, как на борт поднялись китайские плотники, Стивен собирался в Бейтензорг. Он в задумчивости стоял рядом со своей лошадью, прелестной мадуранской кобылкой, пока Ахмед терпеливо держал ее голову. Стоит ли везти свернутым за седлом большой, тяжелый, не слишком–то водонепроницаемый плащ и оказаться одновременно мокрым и запарившимся, если погода испортится, или же мудрее будет рискнуть и промокнуть насквозь, но остаться в относительной прохладе? Может, дождя вообще не будет. Пока Стивен оценивал эти возможности, он заметил приближающегося к нему Соуэрби, странно нерешительного, иногда вообще останавливающегося. Наконец тот подошел ближе, снял шляпу и поздоровался:

– Доброе утро, сэр.

– Доброе утро, сэр, – ответил Стивен, ставя ногу в стремя. Несмотря на этот жест, Соуэрби приблизился и продолжил:

– Я собирался оставить вам это письмо, сэр. Но раз сейчас я имею счастье встретить вас, надеюсь получить возможность лично выразить признательность за ваше великодушие. Его Превосходительство рассказал, что своим назначением я обязан вашей рекомендации, что я назначен по вашей рекомендации.

– Право же, – ответил Стивен, – вы мало чем мне обязаны. Мне показали бумаги, представленные различными кандидатами. Ваши я счел наилучшими, и так и сказал. Ничего больше.

– Даже так, сэр, я премного благодарен. И в знак моего уважения, надеюсь, вы позволите назвать в вашу честь неизвестное ранее растение. Но мне не следует вас задерживать, вы собираетесь в путь. Пожалуйста, примите это письмо. Оно содержит образец и полное описание. Хорошего вам дня и приятного путешествия.

К этому моменту Соуэрби почти ослеп от нервного напряжения. Он то краснел, то бледнел, постоянно запинался. Но все же каким–то чудом он вручил письмо не уронив, благополучно прошел мимо норовистой лошади Ахмеда, надел шляпу, на полдюйма разминулся с каменной колонной сбоку от дороги и стремительно ушел прочь.

Монотонная поездка, монотонный дождь. Время от времени дорогу пересекали пресноводные черепахи – то шли, то плыли, всегда следуя строго на юго–восток. После первого часа гораздо чаще и в гораздо большем количестве стали встречаться толпы крупных краснобрюхих жерлянок, они также ревностно стремились на юго–восток. К этому времени лошади, брыкавшиеся при виде черепах, слишком отчаялись, чтобы отскакивать в сторону при виде даже великого множества жаб. Они все брели и брели, их уши поникли, а по спинам стекала теплая вода.

По спине Стивена между сюртуком и кожей тоже текла вода – он все–таки решил отказаться от плаща. Вода текла бы и по образцу Соуэрби, если бы одно из проявлений скупердяйства Стивена не касалось париков. Удобство, статус дипломированного врача и чувство должного требовали носить парик, но платить за него он упорно не желал. У Мэтьюрина остался всего один – короткий докторский. Поскольку цены постижеров в Батавии он считал заоблачными, то единственный выживший парик носил повсюду. Сейчас его защищала круглая шляпа, закрытая в свою очередь от ливня аккуратным съемным брезентовым чехлом, привязанная под подбородком двумя кусками белого марлиня и закрепленная прочной булавкой. Ценный парик был прикреплен к голове владельца не хуже собственного скальпа. Именно под тульей круглой шляпы и лежало письмо Соуэрби.

Сидя в синей маленькой столовой Бейтензорга в одном из халатов губернатора (его собственные вещи где–то сушились), он держал в руках хрустящий сухой пакет:

– Я близок к бессмертию. Мистер Соуэрби собирается назвать в честь меня неописанное растение.

– Вот миг вашей славы, – воскликнул Раффлз. – Можем взглянуть на него?

Стивен сломал печать и извлек из нескольких слоев тонкой бумаги цветок и два листа.

– Никогда такого не видел, – признал Раффлз, глядя на грязно–буро– пурпурный диск. – Внешне похоже на стапелии, но, разумеется, должно принадлежать к совершенно другому семейству.

– И пахнет, как некоторые из зловонных стапелий, – признал Стивен. – Наверное нужно убрать образец на подоконник. Соуэрби обнаружил его паразитирующим на местном лютикоцветном. Клейкие пухлые листья с заворачивающимися внутрь краями наводят на мысль, что это насекомоядное растение.

Они в тишине рассматривали растение, дыша в сторону. Потом Стивен поинтересовался:

– Вам не кажется, что у джентльмена могли быть какие–то сатирические намерения?

– Нет, нет, ни за что. Ему такое никогда в голову не придет. Он крайне методичный и совершенно лишен чувства юмора. Классификатор, не дающий оценок.

– Господи, Раффлз, – воскликнула его жена, входя в комнату, – что это за невероятно дурной запах? Что–то умерло за стенной панелью?

– Моя дорогая, – объяснил губернатор, – это новое растение, которое назовут в честь доктора Мэтьюрина.

– Что ж, – признала миссис Раффлз, – уверена, лучше, чтобы в честь тебя назвали растение, чем болезнь или перелом. Только подумайте о бедном докторе Уарде и его водянке. Разумеется, это великолепное и любопытное растение. Но может лучше попросить Абдула отнести его в садовый сарай. Дорогой доктор, мне сообщили, что ваша одежда высохнет где–то через полчаса. Так что пообедаем мы рано. Вы, должно быть, умираете с голоду.

– Называть существ в честь друзей или коллег – очень милая традиция, – заметил губернатор, когда его жена ушла. – И никому этого не удалось лучше вас с той славной рептилией Testudo aubreii. Раз уж заговорили об Обри – я его не видел уже несколько дней. Как он поживает?

– Очень хорошо, спасибо, носится повсюду день и ночь, дабы подготовить корабль к выходу в море с еще большей, чем обычно, безумной флотской спешкой. Носится с таким усердием, что едва успевает поесть и, рад сказать, не успевает переедать.

– Ему нужны еще матросы?

– Думаю, нет. Нас осталось около ста тридцати. С учетом того, что «Мускату» нужны сокращенные орудийные расчеты, если я не ошибаюсь, не более трех–четырех человек на карронаду, Обри считает его достаточно хорошо укомплектованным и доволен производством помощника плотника на место бедного мистера Хэдли. Но, как вы знаете, все еще не хватает казначея, писаря и двух–трех молодых джентльменов.

– Что до казначея, то все мои поиски не дали человека, которого я мог бы рекомендовать. Но отличный писарь у меня есть. Его ранило в ногу, когда мы захватили Яву, но он уже поправился и стал довольно проворным. Есть два молодых джентльмена, они могут подойти, а могут и нет. Как думаете, Обри сможет пообедать у меня в четверг? Могу представить своих кандидатов до этого или после, как он пожелает. И могу в общих чертах расспросить его о ближайших планах. Думаю, могу сделать это без проявления невежливости. Помимо моего сильного любопытства насчет того, собирается ли он рискнуть сразиться с «Корнели» или попытается обогнать фрегат, я могу, немного злоупотребив полномочиями, дать ему в сопровождение до пролива шлюп «Кестрел». Он придет сюда в конце недели.

– Говоря без малейших на то полномочий… что там в окне?

– Тангалунга, яванская циветта, – объяснил Раффлз, открывая оконный переплет. – Иди сюда, Табита.

После паузы прелестное существо, пятнисто–полосатое, залезло в комнату и уселось Раффлзу на колени, недовольно косясь на Стивена.

Стивен из уважения заговорил тише и продолжил:

– Без малейших на то полномочий, думаю, могу заверить, что нельзя придумать менее желательного предложения.

– Ох, и правда?

– Мое впечатление, но это только мое впечатление, ничьих тайн я не раскрываю, тем более не даю консультации, что Обри собирается атаковать «Корнели», если ее обнаружит. Присутствие «Кестрела» на физический исход столкновения не повлияет – вооружен он четырнадцатью хлопушками и против фрегата бессилен так же, как фрегат бессилен против линейного корабля. Но на метафизический исход это окажет катастрофическое влияние. Если попытка Обри потерпит неудачу, то «Кестрел» тоже потопят или захватят. «Корнели» победит двух противников и покроет себя славой. Но если Обри преуспеет, дай Бог, то «Корнели» окажется побежденной превосходящими силами два к одному. Позора она не понесет, а Обри не заработает славы. Вам нужно понимать, что газеты и публика почти не обращают внимания на сравнительную мощь противников.

– Обри так ценит славу?

– Конечно, он превозносит Нельсона, но не думаю, что ему присущ порок тщеславия, как это, возможно, было с его героем. Личный триумф Обри, однако, неважен в этом гипотетическом бою. Истинная цель, и он ее осознает совершенно ясно – сбить самоуверенность с французов, особенно с флота. Это, я вас заверяю, вопрос такой важности, что я при необходимости зайду, и мне уже приходилось, очень далеко…

Как именно – он так никогда и не раскрыл. Открылась дверь, и английский дворецкий, некогда пухлый и цветущий представитель своего вида, но теперь пожелтевший и сморщившийся от яванской лихорадки, объявил, что обед его превосходительства подан.

* * *

– Святые небеса! Мистер Ричардсон, дорогой, что за кутерьма! – воскликнул Стивен, поднявшись на борт «Муската». – Что все эти люди делают?

– Доброе утро, сэр. Они вяжут выбленки на ванты.

– Что ж, сохрани их Господь от всякого зла. С моей точки зрения выглядит это очень опасным. Сам на корабле?

Сам оказался в каюте, устроив передышку с кофейником после исключительно тяжелого утра, начавшегося еще затемно. Бледный, усталый, но довольный.

– Ни за что бы не поверил, что столько можно сделать за три дня, – признался Стивен, оглядевшись вокруг. – Место просто не узнать с тех пор, как я был здесь. Каюта почти такая же, как и наша старая – чистая, аккуратная, удобная. А как много места оставляют эти маленькие аккуратные карронады, как же хорошо! Раффлз просит нас отобедать с ним в четверг здесь, в Батавии. У него для тебя есть писарь, за которого он может поручиться, и два мичмана, за которых не может. Боюсь, что честного казначея не найти.

– Четверг? – переспросил Джек, лицо его осунулось. – Я рассчитывал, что пороховая баржа причалит завтра до полудня, потом во время стоячей воды принять скот и отчалить с вечерним отливом.

– Насколько я знаю, у него завтра заседание совета, а потом большой обед для дюжины местных царьков в Бейтензорге.

– Конечно, он очень занят, – признал Джек и, подумав, продолжил: – Четверг означает потерю пары дней. Но меня сильно тревожит возможная невежливость в адрес губернатора – он оказался невероятно любезным. Вот что я тебе скажу, Стивен. Не мог бы ты повидаться с ним до четверга и попросить не беспокоиться насчет писаря и мальчишек, пусть его секретарь даст им рекомендательные письма ко мне. Это было бы гораздо лучше. Губернатору и миссис Раффлз не пришлось бы тяготиться парой неуклюжих болванов, а я бы смог лучше ознакомиться с их способностями. Ты не знаешь, за что их выгнали?

– Пьянство, блуд и лень стали их погибелью. Их не столько выгнали, сколько оставили на берегу. Они выползли из борделя около полудня, шатаясь с похмелья добрались до берега и обнаружили, что эскадра отчалила на рассвете. С тех пор живут в нищете. Хотя губернатор обратил на них косвенным образом некоторое внимание, но, кажется, их друзья ничем не помогли. Возможно, из–за нехватки времени, а не преднамеренно. В конце концов, пока «индиец» доплывет и вернется – пройдет целая вечность.

Джек некоторое время всматривался в Южно–Китайское море – сияющее солнце и бесчисленные суденышки, деловито снующие под ним, зеленоватый оттенок воды. На волосок от горизонта на зюйде поднимается дождевая облачная гряда. Налив Стивену еще чашку, он продолжил:

– Что до казначея, обойдусь и без него. Бедняга Блай обходился умным, относительно честным стюардом и понимающим баталером. В любом случае, капитан Кук был сам себе казначеем. Но от всего сердца поприветствую хорошего писаря. Мне было бы больно потерять все записи, как ты предлагал, поскольку наблюдения для Гумбольдта частично с ними совмещены, и умный человек, привыкший к корабельным журналам, мог бы в этом разобраться. Более того, есть и ужасный случай с Макинтошем. Ты же помнишь Макинтоша, он захватил тридцатишестипушечную «Сибиллу» после погони через весь Пролив. Так вот, он сошел на берег на Кикладах и потерял половину документов. Он взял оставшуюся половину, завернул ее в свинцовый лист, написал на нем «С – адмиралтейский совет, ф – адмиралтейство, б – комиссия по больным и увечным» и вышвырнул их за борт. Неделю спустя греческий ловец губок принес их в отличном состоянии на флагман и попросил вознаграждение.

– Он сосчитал цыплят, не оценив риски, – заметил Стивен.

– Да. Что же до мичманов – взгляну на них, конечно. Но мичман, которого никто не рекомендует, да еще и взрослый при этом… Подумывал я о юном фор–марсовом Конвее, но затруднительная это штука – вылезти на квартердек через клюз на собственном корабле, отдавая приказы своим бывшим сотрапезникам, не говоря уж о том, чтобы войти в общество мичманов, которые до того были твоими начальниками. Опять–таки, мои повышения обычно оказывались несчастливыми. В бою квартердек – чертовски нездоровое место, знаешь ли.

– Я мало что знаю о битвах, но мне казалось, в бою мичманы находятся со своими орудийными расчетами или на марсах со стрелками.

– Да, в большинстве своем, но несколько человек всегда находятся на квартердеке вместе с капитаном и первым лейтенантом. Можно сказать, адъютанты.

В четверг «Мускат» вышел в бухту, пришвартовался к тем же бочкам, которыми пользовалась «Диана» и был очень тщательно обследован капитаном, штурманом и трюмным старшиной. Ни на верфи, ни рядом с пороховой баржей они не могли отойти достаточно далеко, чтобы в полной мере оценить дифферент. Но теперь в их распоряжении было целое море, и все трое согласились: дифферент на корму чуть больше чем нужно. Укладка балласта и штивка трюмных грузов – чрезвычайно трудоемкий и сложный процесс. Его завершили до размещения домашнего скота, так что из форлюка доносился хорошо знакомый запах свиней, разлетаясь по палубам. Перекладывание всего этого привело бы если и не к мятежу, то почти наверняка к недовольству. К счастью, мистер Уоррен, хорошо знакомый со страстью капитана к точной дифферентовке и достижению максимально возможной для корабля скорости, так разложил рукава, что мог переместить несколько тонн воды туда–сюда в нижнем ряду:

– Думаю, на полпояса хватит, сэр, – заметил штурман.

Джек кивнул и, наполнив воздухом легкие, позвал:

– Мистер Филдинг, пожалуйста, начинайте перекачивать воду на нос.

– Какой все–таки голос у нашего капитана, – заметил Стивен Уэлби по пути к шлюпке. – Разносится он на большое расстояние, но стоит отметить, что в нем нет хрипоты или металлических нот, обычных для аукционистов, политиков и сварливых женщин.

– В моей части Англии есть птица, которую мы зовем «болотным барабаном» или «быком из трясины», она почти столь же громкая. В тихий вечер можно услышать за добрых три мили. Но, рискну предположить, вы об этом и так знаете, доктор.

– О, сэр, сэр, пожалуйста, – окликнул голос сзади. Юноша бежал по причалу, тяжело дыша. – Если вы отправляетесь на «Мускат», пожалуйста, возьмите нас с собой. У нас записка для капитана.

– Что вы имеете в виду под «нас»? – насупился Уэлби.

– На той стороне моста мой друг. У него снова подошва ботинка отвалилась.

– Тогда пусть он снимет второй и возьмет их в руки, – приказал Уэлби. – Бегом! Мы тут весь вечер ждать не можем.

– Давай сюда, Миллер, – закричал юнец сломавшимся посредине фразы голосом. – Возьми обувь в руки. Джентльмены не могут ждать весь вечер.

Стивен разглядывал их, пока шлюпка тащилась по холодной воде. Юнцы были бледные, болезненные, тощие и недокормленные, сплошные коленки и локти (как будет по–английски «âge ingrat{10}»? – подумал он).

Оба явно уделили очень много внимания своей внешности и потрёпанной одежде, из которой уже выросли, но презентабельным их вид никак не назовешь. Излишние старания даже сослужили им плохую службу, ведь бриться они толком не умели, а поскольку оба находились на прыщавой стадии, порезы и рубцы превратили непримечательные лица подростков в нечто жуткое. Они выглядели жалкими, потерянными и озабоченными, и не произвели на Стивена особого впечатления, пока уже почти у борта, один из них, поймав его внимательный взгляд, не произнёс тихим голосом:

– Боюсь, мы довольно скверно выглядим, сэр.

Юнец говорил смущённо, но глядя прямо в глаза и, видимо, рассчитывал на доброжелательное отношение Стивена, чем тронул его.

– Нет, вовсе нет, – ответил он, и, поднимаясь, подумал: «Интересно, что Джек станет с ними делать. Надеюсь, он сочтет их моряками. Не то придётся им браться за ткацкий станок или плуг».

На последней ступени трапа Стивена подхватили чьи–то дружеские руки, и, глянув вверх, он увидел улыбающегося Филдинга.

– А вот и вы, доктор. Капитан просил дать вам знать, что он в своей каюте, с сюрпризом.

В каюте Стивену тоже улыбались – сияющая красная физиономия Джека, а рядом с ним, позади огромной горы бумаг – смущённый маленький человечек.

– Вот и доктор! – воскликнул Джек. – А у нас здесь наш старый товарищ!

– Мистер Адамс, – сказал Стивен, пожимая гостю руку. – Как я рад снова вас видеть. И поздравляю с выздоровлением.

– Мистер Адамс клянётся, что может привести в порядок этот хаос, разобраться с необходимыми заменами и обеспечить нам полный комплект – нам следует всё сохранить, и мы сможем сдать все наши отчеты!

– Я всегда верил в магические способности мистера Адамса, – с искренней убеждённостью отвечал Стивен. Адамс служил секретарём и писарем Джека, когда тот временно командовал «Лайвли», и славился на всё Средиземноморье своими способностями. Казначеи с других кораблей тайком поднимались на борт за его советами, а многие капитанские отчёты своей чёткостью, точностью и аккуратностью были целиком обязаны его перу. Адамс давно и сам мог бы стать казначеем, но терпеть не мог заниматься подсчётом мелочей. Кроме того, в качестве капитанского писаря принимать участие в шлюпочных экспедициях было гораздо проще, а это составляло для него особое удовольствие.

– Мне следовало прийти к вам сразу же, как вы прибыли, – сказал Адамс, – но я был на водах в Барбарленге и до вторника не знал о вашем приезде, пока губернатор, благослови его Господь, не сообщил мне.

Отбили три склянки, возникла небольшая пауза, и Стивен воскликнул:

– Я же совсем забыл о тех несчастных молодых людях. Прибыли с нами на шлюпке с запиской от губернатора, точнее от его секретаря, и до сих пор ждут на… ждут снаружи.

– Я могу встретиться с ними попозже, – сказал Джек.

– По–моему, сэр, вам стоит принять их прямо сейчас, – вставил Адамс, собирая свои бумаги. – А я схожу к стюарду казначея. Если у него голова не только, чтобы шляпу носить, мы с ним сумеем заполнить все эти пробелы.

Пять минут спустя юнцов впустили в каюту, бледных от ожидания и дурных предчувствий. Джек встретил их отстраненно и равнодушно – счастье не затмевало его суждений в том, что касалось блага корабля. Первое впечатление едва ли оказалось благоприятным: похоже, мичманы как раз того сорта, которых любой капитан оставит на берегу, не прикладывая особых усилий к розыску.

Он быстро изучил историю их службы (без заслуг) и выяснил природные способности (умеренные). Подумав, он им сказал:

– О вас я ничего не знаю. Не знаю и капитанов, под чьим командованием вы служили. У меня нет ни строчки от них, а записка секретаря просто упоминает ваши имена без рекомендаций. И конечно в списках «Клио» против ваших имен стоит «Д» – технически вы дезертиры. На квартердек я вас не приму. Но, если хотите, могу внести вас в списки матросами первого класса.

– Спасибо, сэр, – едва заметно пробормотали они.

– Мысль о нижней палубе не радует вас? Что ж, нехватки матросов у меня нет, насильно вербовать я не буду. И как дезертиров не арестую. Можете отправиться на берег следующей шлюпкой.

– Мы бы лучше остались, сэр, если позволите.

– Очень хорошо. Конечно, жизнь на нижней палубе тяжелая и грубая, вы и сами это очень хорошо знаете, но на «Мускате» подобрался приличный народ. Будете вести себя тихо, исполнять свой долг и не зазнаваться, в первую очередь если не будете зазнаваться, то жизнь ваша окажется весьма неплохой. Что важнее, получите очень хорошее понимание флотской службы. Многие достойные люди начинали карьеру матросами или оказывались разжалованными из мичманов, а в конце концов поднимали адмиральский флаг. Киллик, Киллик, поди сюда. Позови мистера Филдинга. Мистер Филдинг, Оукс и Миллер будут внесены в корабельные списки как матросы первого класса. Зачислите их в вахту правого борта, в фор–марсовые. Стюард казначея под присмотром мистера Адамса выдаст им одежду, постель и койки.